В лесу, где ты обретёшь покой

На село давно опустилась тьма. Спокойная ночь не думала заканчиваться–наоборот, казалось, ей ещё долго править окрестностями и бродить по улицам холодным ветром, лежать сугробами на прочной крыше, отражаться фонарным светом на льду. Впервые за последние недели хотелось сесть напротив окна и созерцать великолепие природы. Этим, собственно, уже был занят Фёдор. Николай же со скрипом зубов вспоминал, как почти в такие же морозы впервые встретил Илиас. Странно, но теперь, пусть упоминание духа зверя и наводит ужас, но оно больше не заставляет бежать и прятаться под одеяло, оборачиваться с сомнением на каждом шагу и прочее. Наверное, всё благодаря надёжной, такой совестливой веснушчатой охране, что появилась в его жизни внезапно, но, если подумать, очень кстати. Встав рядом с письменным столом, за которым сидел Достоевский, блондин тоже смотрел в окно. — Спать охота. Утомился я за сегодня. — Что ж, значит, мне пора. — На мгновение бросив привычно-рассеянный взгляд из-под ресниц на Гоголя, Феденька уже отодвинул стул, чтобы встать и уйти, как вдруг услышал нечто неожиданное для себя. — Куда пора? Реально хочешь в лес, когда есть альтернатива посидеть здесь? Если да, то это как-то тупо. — Понял, тогда остаюсь. — Он улыбнулся и протянул руку, дабы коснуться предплечья Николая, но сделав это, получил по тыльной части кисти. Пришлось одёрнуть конечность, его объект обожания ещё не готов к подобной тактильности. — Скажи, что хотела Йосано, когда пришла вечером? Без всяких угрызений совести Коля выдал всё как было, даже не пытаясь оправдаться. Достоевский, конечно, как парень с обострённым чувством справедливости, не мог не преподать ему урок морали. У Гоголя чуть уши не завяли, он улёгся на кровать. — И ты должен будешь извиниться перед ней как следует. Нельзя обижать таких, как Акико! Злом на добро только придурки отвечают, вот. — Думал, что скоро закемарю от твоей душной речи, но последней фразой ты заставил меня взбодриться! Феденька, жестить начинаешь, какие слова я слышу из твоих уст! — Это было только ради привлечения внимания. — Брюнет сложил руки на груди, на полном серьёзе объясняя своё поведение. — Это был сарказм. Ну что, где по итогу устроишься? — Выбора у меня почти нет. — Фёдор осмотрел комнату : кресло, пожалуй, было самым подходящим местом, где можно усесться. Так и поступил. — Спокойной ночи тебе, Николай. — Учти, мой сон чуток и прерывист, так что если будешь ходить по дому и шуметь, встану и задушу подушкой. — Ты очень мил. А удушье мне уже не страшно. Коля ухмыльнулся. — Ну, что правда–то правда. И, вроде бы, дальше должна была наступить тишина. Лунный свет, отражаясь на мебели и стенах, лёг изящно, превращая обычное помещение во что-то сказочное. Тени не приняли мрачную окраску, а лишь контрастировали с ним, дополняли. Самые обыкновенные вещи очень часто до боли красивы, до боли красивыми бывают и обстоятельства, и чувства... всё бывает красивым. Примерно с подобной установкой жил Достоевский. Вернее, уже не жил, но тем не менее старался во всём найти какую-то прелесть, чем-то себя занять. Конечно, то была побочка от существования в форме духа, и это отнюдь не из-за большой любви к эстетике и созерцанию, а чтобы время убить. Так и сейчас–сидел, глядел на большое зеркало и то, как в нём отражались предметы в комнате. Здорово бы и самому подойти, вспомнить, как точно выглядит, но Фёдор не хотел–боялся. Вода отражает его, зеркало, значит, будет тоже. Хотел ли он видеть себя не через водную искажающую рябь? Как знать, вдруг это лицо уже давно перекошено и выглядит страшно? Вдруг рубашка на самом деле совсем раскрошилась? Вдруг конечности худые, кости выпирают, и он подобен монстру? Ох, глупышка Фёдор не понимал, что, конечно, ничего из этого не могло быть правдой! Каким умер–таким и оставался. Оболочка полностью копировала его при жизни, такова её суть. — Феденька? — Голос Гоголя нарушил установившуюся тишину. — Так ты не спишь ещё? — Неа, лежу думаю. — Я никуда не ушёл, если ты поэтому меня окликнул. — Нет, не поэтому. Тем более я уверен, что ты останешься. — Почему? — Не притворяйся, мы оба знаем о чём я. — В таком случае, это даже обидно. Я всего лишь хочу помочь и быть с тобой рядом. — Я такой заботой не стану прям уж пренебрегать, ибо от тебя зависит моя жизнь, но будь это кто-то другой, ты бы попал. Знаешь, многие люди таких, как ты, считают слабыми. Но на самом деле ты, Феденька, сильный, а им этого не понять. Вот и сядут на шею. Нельзя быть слишком добрым. — Ты сейчас об этом думал, да? — Да. В голове смелой мыслью пронеслось : „Он думал, думал обо мне! Как славно!“ — Я прислушаюсь к твоим словам, Николай. Но наверняка ведь понятно, что конкретно к тебе строже быть я не смогу, ведь... — Молчи. Я знаю, что ты собираешься сказать. — Как много ты знаешь. — Фёдор прыснул. — Тогда можно я хотя бы прилягу рядом с тобой? — Нет. Мне ещё сегодняшнее нужно переварить и принять. — Буду ждать столько, сколько потребуется. — Нельзя быть таким, нельзя! — В Достоевского прилетела подушка. — Паразит типа меня может сделать тебе больно! А ты не понимаешь! Ждёт он! Не жди! Понял? Не жди! — Мне нравится, как ты выводишься на эмоции и смущаешься. — Это не смущение, а удивление и негодование, идиотина. — Хорошо... — Поедешь со мной завтра в город? — Что? Мир качнулся. Конечности бросило в холод. Поехать в город, где люди? Много людей и совершенно новая реальность. Это так страшно... Но интересно. — Ну? Рожай ответ быстрее. — Поеду. — Ответил и тут же захотел стукнуть себя по лбу, но не стал–Николай бы это услышал. Терзания и сомнения брали верх над здравыми мыслями. Хотя есть ли хоть одна такая в голове Фёдора теперь? Вряд ли. По крайней мере, так думал он сам. — Отлично. Разбуди меня завтра пораньше тогда. — А зачем тебе нужно в город? — Вообще кроссы хотел прикупить новые, но раз такое дело, то и тебе неплохо будет прошвырнуться вместе со мной. — В смысле погулять вместе? Ты да я? — Да, всё так. Даже заплачу за тебя, если будешь хорошим мальчиком. Аф-аф. — Фу, Николай! Как ты можешь! И подлец, хитро рассмеявшись, вскоре затих. А потом и уснул. Во сне Гоголь не храпел, но сопел знатно–даже если не стоять рядом, его всё равно слышно. *** Следующий день. Вернее, уже вечер. Центр города, близ крупного ТЦ, каток под открытым небом. Всё больше сумерки сгущались, а снежинки крупными хлопьями падали на землю и тех, кто в этот славный вечер вышел прогуляться. Фёдор, оперевшись о бортик, стоял, глядя вдаль. Красиво всё-таки, только жаль, что снег летит прямо в лицо и тает на кончике носа, делая кожу влажной. Но не так уж это и проблематично, когда открывается вид на огромный город. Он очень разросся, стал полным шума : новый транспорт, магазины и прочие элементы урбанизации давали о себе знать. Неоновые вывески особо сильно понравились Достоевскому по дороге сюда. Выглядят ярко, интересно. В течение дня они с Николаем успели много где побывать и много чего увидеть, но сейчас на ноги юноши были надеты удобные коньки, лезвие которых с приятным хрустом разрезало лёд. Гоголь привёл его на каток, решив, что это будет отличным завершением прогулки. И он не ошибся. — Чего не катаешься? Боишься упасть у всех на виду, Феденька? — Коля, до этого надевающий коньки за пределами льда, оказался рядом с парнем в считанные секунды. — Ударить в грязь лицом будет не очень хорошо, но нет, не боюсь. — Он смело, с вызовом посмотрел на него и оттолкнулся от бортика. Будучи уж очень отвыкшим от катаний на льду, Достоевский чуть не потерял равновесие, но всё же удержался на ногах. Сзади вдруг послышался уже родной смех Гоголя. — Да, держишься знатно, вижу-вижу! Ща как пну! — Угрожал он, задорно смеясь. Поэтому, не желая испытывать судьбу, брюнет двинулся вперёд, пытаясь укатить от Николая, пусть и не очень удачно, но всё же. Ноги почти не слушались, ощущения непривычные, но он ехал, ехал как только мог. И получалось неплохо, даже оторвался от Гоголя, однако вскоре приостановился, так как устал. Обернулся–знакомого лица нет. Ну и где этот ехидный жук? — Меньше рот разивай, я тут! — На плечи тяжёлым грузом легли красные от холода ладони. Голубые глаза напротив улыбались, поймав "мышку" в "мышеловку". Ха-ха. — Ты не в перчатках? Хочешь, чтобы пальцы отвалились? — С вопросом выгнул бровь Фёдор. — Не нуди. — Не буду, но тогда с тебя парочка этих, ну... которые мы сегодня ели. — Бургеров? — Да, точно! Бургеров. — Ну и предпочтения у тебя. — Скривился Николай, который жирную еду в больших количествах на дух не переносил. Впрочем, он много что не переносил... — У меня тоже иногда появляются вопросы к себе насчёт них. — Достоевский подмигнул, явно намекая на личность Гоголя, симпатия к которой росла внутри него всё больше. — Феденька, да ты никак правда норм юморить начинаешь? А с бургерами–закатай губу обратно! Это он шутил, а на деле подумал, что, наверное, даже и не прочь вернуться в торговый центр на фуд-корт и купить ему эти несчастные бургеры, раз так понравились. Ещё Николай вспомнил, как Фёдор сжимал рукава куртки(он её позаимствовал у Гоголя, как и весь сегодняшний наряд), явно опасаясь почти всех атрибутов современной жизни. Он их разглядывал с любопытством, кротко просил Колю объяснить что-то совсем чуждое и непонятное ему. Выглядел несколько неловко поначалу, но после втянулся. Всё прошло куда лучше, чем во всяческих ожиданиях блондина–Достоевский не забился в угол и не показывал насколько же ему некомфортно, а постарался выглядеть уверено, помогал с выбором кроссовок и продолжал держать себя в руках даже когда Николай психовал. С выбором обуви было сложно : он очень привередливый, но этот парниша достойно выдержал "испытание", сумев помочь. Оказалось, у Фёдора даже вкус есть. Это с какой-то стороны поразило Колю. Наверное, именно поэтому ему не в падлу сделать что-то хорошее и Фёдору, ну, то есть купить фастфуд. Хм. Такого с ним не было до сих пор. В последнее время слишком много ванильности и милоты витает в воздухе. Аж тошнит. — Че пялишь? Я всё сказал. — Ничего. Совершенно ничего. — Достоевский снял руки товарища со своих плеч, поднёс к губам и дыхнул на них в попытке согреть. Но, как можно догадаться, от дыхания юноши становилось только холоднее. Гоголь резко одёрнул руки, будто его окатили ледяной водой. — А ну прекрати! Щас в карманы засуну и норм будет, а то из тебя сомнительная выходит грелка. — Спасибо за напоминание, а то я, кажется, начинаю забывать. — Пожал плечами Фёдор. — Вот не дуйся только. Хочешь, научу задом ездить? Смотри, показываю лишь раз! *** — Ах, Феденька, знал бы ты, какое хорошее у меня настроение! — Тебе очень идёт быть счастливым. Красивая улыбка. Парни шли в ночи с автобусной остановки в сторону дома Николая. Достоевский, снаряжённый пакетами с бургерами и кроссовками, наблюдал за блондином. Тот на удивление медленно перебирал ногами, будто не торопясь в тёплое помещение, будто тут, на морозе, ему нравилось больше. Глаза сияли, улыбались самостоятельно, даже без губ, они выражали неподдельный восторг. Но только вот чему? — А знаешь... получай! — Склонившись к сугробу и слепив снежок, Николай бросил его в грудь Фёдору. — Сам нарвался! — Поставив пакет на землю, брюнет подхватил инициативу друга и кинул в него ответный снежок. Так и затянулась их игра, весёлая и непринуждённая. По-детски бегая друг за другом, они смеялись. Было в этом что-то очаровательное, что-то особенное. Надо признать, слово "особенно" определённо принадлежало этой паре целиком и полностью. Их зарождающаяся история не похожа ни на чью другую, и никто другой никогда не ощутит того же, что ощущают они. Нет в мире ни одного подобного Фёдора, нет ни одного подобного Николая. Чувств, что между ними, тоже не повторить. Может, именно из-за этого Гоголь так радостен сейчас? Осознал, пришёл к этому выводу? Или есть другая причина? Как бы то ни было, в данный момент он, подняв руки вверх, чётко и задорно выдал : — Сдаюсь! — И, подойдя вплотную к Достоевскому, взял его ладони в свои. „Я его совершенно не узнаю. Каков Николай! Так весел, так беззаботен и улыбчив, сам касается меня! Подумать только... Прелесть. Настоящая прелесть. Я счастлив. Это то, что мне нужно было долгие годы“. — Танцевать будем. Ла-ла-ла, ла-ли-ла-ла-ла-ли... — Напевая, Коля аккуратно вёл в незаурядном танце Фёдора. Тот, внимательно вслушиваясь в его голос, двигался с присущей себе изящностью. Конечно, это очень мило. Вдвоём танцуют в тишине, ведомые лишь друг другом и думающие, вероятно, тоже только друг о друге. По крайней мере, так казалось Достоевскому. Сердце его билось в трепете и бесконечном тепле к этому юноше. Как славно, что они познакомились. „Спасибо, Илиас! Знаю, из-за тебя над ним висит жестокая угроза, но есть ли в этом смысл, если я в состоянии защищать Николая всю его жизнь? Главное, что он рядом. Главное, что мы потихоньку сближаемся. Надеюсь, всё и дальше будет хорошо“. Но тут внезапная тревожность поразила его, словно выстрел в голову. В спину глядела пара глаз кого-то лишнего, ненужного здесь в такой час, страшного. Смотрит хитрый, точно смотрит! Но кто? Куникида? Куникида, ты? Улица ведь деревенская, ему ничего не стоит выйти из дома. Но зачем? Или вовсе кажется? Может, нет никакого Доппо? Нет никаких глаз? Тогда почему бросает в дрожь? Почему так резко сделалось плохо? — Феденька, о чём задумался? — Не существенно. Я хотел бы сказать тебе спасибо за сегодня, Николай. — Фёдор понял, что Гоголь ничего странного не замечает, а потому и упоминать о собственных подозрениях не стал. Как можно испортить жуткими домыслами такое хорошее настроение? — Даже за мои психозы и привередливость? — Хмыкнул тот. — Да, даже за них. — Тогда хорошо. Ты тоже ничего, Феденька. — Вчера ты сказал то же самое. В ответ Николай хитро улыбнулся, как часто это и делал. До сего момента их пальцы были переплетены ради танца, сейчас же им пришлось отпустить друг друга. — Мне пора домой. — Блондин поднял пакет с земли, достал оттуда коробку с кроссовками, а оставшуюся его составляющую передал Фёдору. — Знаю. Спокойной ночи. — Угу. — Кивнув, молодой человек развернулся и ушёл к своему участку. Достоевский не провожал его взглядом, а сразу же обернулся. Дорога пуста. Никого. Но он наверняка чувствовал, что за ним наблюдают. Стало не по себе. Поэтому, покрепче сжав в руках пакет с давно остывшей едой, Фёдор накинул капюшон куртки на голову(опять же, за одежду благодарность Николаю, одолжил часть своего гардероба, не в рубашке же было ехать! Люди бы не поняли), желая стать невидимкой. В голове крутилось два вопроса : "что так обрадовало Николая под ночь?" и "что нужно Куникиде?" Ныне нет никаких сомнений–это точно был Доппо. Плохо дело.