В лесу, где ты обретёшь покой

Конец коридора третьего этажа. Здесь менее шумно, чем у лестниц, но некоторое количество детей всё так же бегало, мешаясь старшеклассникам под ногами. Николай уверенно шёл к кабинету русского языка и сначала особо не смотрел по сторонам, однако после на мгновение остановился, заметив Йосано и Наоми. Девочки сидели на неудобной деревянной скамейке, прислонив тетрадные листики к окну, и что-то переписывали с телефонов. Наверное, нашли ответы на грядущую контрольную. Ладно, это неинтересно, стоит двигаться дальше. Гоголь сначала даже и не вспомнил о просьбе Фёдора, но теперь, стоя в кабинете, лишь цокнул языком, мол : За что мне извиняться? Искренен я всё равно не буду, а вылазить из штанов, чтобы выжать из себя паршивые словечко или два, потому что так кто-то сказал–верх идиотизма. Куникида вечно просил извиняться перед ней, теперь этого требует и Феденька. Да кто они такие, чтобы указывать, что мне делать? Пускай катятся подальше! На том и решил : весь день не подходил к знакомой, даже не поздоровался с ней. Впрочем, так делал он всегда. Пожалуй, повествование событий за пределами леса совершенно заставило читателя забыть о характере Николая, тот, кажется, растворился в описаниях города, танцах, очаровательных словах, но никуда не исчез–потому молодой человек и был непреклонен, действовал, как и говорилось, основываясь на своих чувствах. И слова ледяной субстанции под фамилией Достоевский до сих пор имеют малый вес для него в вопросах личного принципа. Утро и полдень оказались ничем не примечательными, за исключением того, что в столовой давали не просто полузасушенный хлеб с маслом, а ватрушки с творогом. Да и ещё вместо киселя чай с сахаром! Объедение! Теперь семь уроков уже не кажутся настолько тягостными, ведь живот набит, а не урчит на весь класс. Оттого и в сон, признаться, клонило. Состояние располагает к расслаблению, а не контрольной по химии... Благо, к обеду всё закончилось. Ребята, резво рванувшие к гардеробу, напоминали участников какого-то фестиваля–все несли яркие куртки, разноцветные сменки и портфели. Кто с эмблемой любимой группы, кто с персонажами аниме какими-нибудь, кто-то просто однотонные, иногда даже чёрные. Дождавшись, когда смех их почти стихнет, а плотность толпы поубавится, Николай нашёл свою куртку на полу. Но удивления не было–живого кого-нибудь не задавили, и на том спасибо. Отряхнув одежду, парень накинул её на себя. В карманах разыскал жвачку и пропуск, позволяющий войти и выйти из здания школы. Вышел. Мятная жвачка вперемешку с морозным воздухом здорово жгла полость рта, вдохи и выдохи давались непросто, горло першило. Взгляд то и дело перемещался с одного дерева, покрытого мягким снегом, на другое. Дома–великаны в пятнадцать этажей(какое отличие от деревенских, небольших домиков) величественно стояли серыми глыбами, закрывая друг друга и обзор на всё, что находилось вокруг–вот за этим, например, детская площадка, а за теми–рынок... Гоголь знал этот город очень хорошо, частенько гулял здесь после школы в абсолютном одиночестве. Лишь оно, пожалуй, никогда его не тяготило. Люди вокруг больно утомляют, но ныне нашлось исключение : Феденька. Николай хмыкнул, присев на лавочку в ожидании автобуса. По дороге сюда он купил жареный пирожок с картошкой и с особым аппетитом теперь его ел. Серо вокруг, уныло, настроения никакого. Спасала только мысль о компьютерных играх и о недавнем мамином обещании завести котёнка. Гоголь уже продолжительное время думал о животном в доме, к тому же кошек любил значительно больше собак. В ночи, когда, казалось, делать было уже нечего, а глаза почти закрывались, послышался странный стук. Сначала Николай и не понял, откуда он был, но позже сообразил–со стороны окна. Оставив компьютер в покое, он осторожно подкрался к нему. Нет, ну мало ли, вдруг там Илиас? К этой встрече он не был готов. И не будет готов никогда. Хоть бы помереть в старости, пускай Достоевский поднапряжётся и будет так... Показалась рука, чья-то худенькая кисть снова постучала по стеклу. Лёгок на помине! Но что ему нужно в такую поздноту? — Зачем долбишься? — Наконец открыв окно, спросил Гоголь. Снизу прямо на него глядели крупные тёмные глаза, и вид их как-то интересно отозвался в душе. Было радостно видеть его, радостно осознавать, что он стоит в одежде Коли и она ему, несмотря на мешковатость, шла. Но приветствующе улыбаться не стал–мало ли, надумает ещё чего! — Я пришёл, чтобы вернуть книгу. — Отозвался Фёдор, неловко переминаясь с ноги на ногу. — Время видел? Или ты как вампир–ночное существо? Намёк на то, чтобы я потом принёс тебе ещё и Брэма Стокера? — Нет, не нужно. А насчёт времени : я просто занят Илиас был, ты знаешь. — И Достоевский протянул ему сборник Чехова. — Потом почитай тоже, хорошие рассказы. — Читал уже, и не раз. — Николай зевнул. — А ты почитай снова, и именно эту книгу, ладно? Правда понравится, новое для себя откроешь. — Феденька, признавайся, что ты с ней сделал? — Ничего. — Как бы ни пытался скрыть, чрезвычайная серьёзность и подозрительно хитрый взгляд сдавали его потрохами. — Это всё, больше ничего не хочешь? — Это всё. Скажи, книга из библиотеки или нет? — Из библиотеки. Тут-то Фёдор в лице и изменился. Как жутко он смущён, какая неловкость настигла его! — Не возвращай её, не стоит. И один открывай. — Да что с книжкой-то? — Рассмеялся Гоголь. — Ничего... просто прочти и не возвращай. — Ладно. — Юноша высунулся из окна, поглядел по сторонам. Тишина и пустота, следовало их ожидать. — Как думаешь, ты никого не разбудил? — Думаю, что никого. — Тогда иди ко мне, Феденька. — Николай, поддавшись вперёд настолько, насколько возможно, склонился к Достоевскому. Он притянул его к себе и заглянул в тёмные глаза, с которых и началась их сегодняшняя встреча. В них читалось так много : он будто знал все тайны леса, понимал больше, чем кто-либо, а ещё имел ключ от каждой из дверей. В том числе и ключ к... Расположению Коли? Так это можно назвать? Блондин чмокает Фёдора в нос с нехарактерной для него аккуратностью. Его, пожалуй, теперь и подобная нежнятина вдруг заинтересовала. Ещё интересовали изящные черты лица, славные веснушки, длинные реснички и улыбка парня, стоящего напротив. Ох, как он улыбается! Всегда выглядит таким довольным, когда видит Гоголя, просто поразительно. Может, стоит дать ему шанс? Нужно подумать. — Мне так нравится быть с тобой. — Вдруг прозвучало признание Достоевского, от которого у его предмета обожания не последовало никакой реакции. Вот вообще ничего. Неужели ему настолько всё понятно и без слов? — Я вижу. Однако Фёдора такой ответ не устроил, он отстранился, и спросил, нахмурив брови : — А тебе? Нравится быть со мной? — ... — Николай? — А сам как думаешь? — Не пойми неправильно, но ты и в первый раз ничего толком мне не сказал. То холоден, то горяч как сейчас, но я так не могу. Чувствую себя тряпичной куклой. Сам же говорил, что нельзя быть лояльным ко всем, нельзя становиться слишком добрым. Но я хочу быть таким, мне приятно обнимать и защищать тебя, слушать твои рассказы тоже. Николай, взаимно ли? Отвечай честно, не терзай душу, не заходи слишком далеко. Наиграться ещё успеешь с кем-то более приятным на ощупь, жизнь длинная будет. Я об этом позабочусь не смотря ни на что. Гоголь знал, что последние слова, сказанные Фёдором, навсегда врежутся в память, останутся там отпечатком. Хм, вот как... Достоевский вполне справедливо предположил, что Коля „играется“ с ним, и, возможно, это правда, но можно ли ответить на подобное с ходу, если ещё совсем не разобрался в ощущениях? — Дай мне время, я себя не понимаю. И мозги не выноси, пока думаю. Не так мы и близки, чтобы я отчитывался за свои поступки. — Коля отпрянул от своего передруга. — Не близки? — Брюнет в шоке отошёл от окна. — Да я тебя во всё, что мне дорого, посвятил! Я верю тебе на безусловном уровне, потому что тогда, в лесу, после рассказа о прошлом, ты не ушёл, не встал на сторону Куникиды. Мне казалось, что это довольно лично и хоть что-то для тебя значит. — Снова в тоне практически не оставалось места гневу, его заполнила собой печаль, глубокая и ранящая. Да что за ад-то такой?! Тело не чувствует ни жары, ни холода. Зато весь спектр эмоций, что только существуют, постоянно проявляется и больно ударяет, задевает за живое. Но и сам, видимо, дурак. Зачем спрашивать у Николая о таком? Он ведь совершенно другой, разговоры о чувствах только оттолкнут его. Какая глупость. На что вообще можно было рассчитывать? На что? Вроде знает, что чуда не бывает, а наивности всё равно полон. — Больно ты торопишься, Феденька. — Мне стоит уйти, да? — Иди. Я вернусь в лес, когда посчитаю нужным. — До встречи, Николай. — Разбитый Фёдор развернулся и пошёл в сторону калитки, через которую ранее появился на участке. Беспомощность и подавленность разрывали его сердце на мелкие кусочки! „Не выноси мозги“... Звуки хруста снега под его шагами с каждой секундой становились глуше и тише, а где-то через минуту и вовсе перестали быть слышны. Крепко заперев окно, Гоголь садится на диван, где лежал сборник рассказов. Любопытно, что же такого с ним мог наделать Феденька. Лунного света, чтобы разглядеть страницы, вполне хватало, да и лампу в комнате включать совершенно не хотелось. И вот, открыв первый форзац, Коля наблюдает текст, выведенный чёрной ручкой(видимо, ночью, пока Николай спал перед их поездкой в город, Феденька незаметно забрал её себе): „Здравствуй! Здесь, почти на каждой странице, есть мои записи для тебя. Извини, если вдруг не сможешь разобрать почерк. В любом случае, я делаю это с особым теплом, приятного прочтения“. С особым теплом, значит? Интересно. Открыв случайно выбранную страницу(она приходилась на начало "Студента"), Николай видит новый текст : „Тут красиво изображена природа и погодные условия. Мне нравится, когда таким описаниям уделяют внимание. Помню, ты рассказывал, что любишь апрель, когда всё только расцветает. Надеюсь, мы встретим его вместе хотя бы разок“. А встретят ли? Зависит лишь от итога их сегодняшней ссоры. Зашелестела бумага, открылся новый рассказ, но какой именно–непонятно, куда важнее были строки на полях и их содержание. „Знаешь, на самом деле делать пометки мне до сих пор сложно, руки совершенно отвыкли от письма. Но ничего, приловчусь. Когда Куникида пытался приучить меня к новому и заставить вспомнить давно забытые навыки, я чувствовал себя глупым. С тобой при тех же обстоятельствах мне спокойно и хорошо, не боюсь показаться странным“. А это довольно мило, между прочим... Что ж, идём дальше? „У тебя самая замечательная внешность из тех, что я видел.“ ; „Не знаю, как долго ты ещё прообщаешься со мной, но я точно буду помнить тебя всю свою вечность.“ ; „Мне было очень страшно ехать в город, но теперь он стал моим любимым воспоминанием. Возможно, я бы хотел ещё разок оказаться там с тобой.“ ; „Твой характер порой невыносим, но ты всё равно мне очень нравишься.“ ; „Тяжело быть таким, как я. Иногда не выдерживаю и правда рву на голове волосы(впрочем, они не рвутся, потому что не настоящие), хотя ты сказал, что делу это не поможет. Моя искренность не была лишней?“ ; На этом Николай принял решение закрыть книгу. Внутри неё было ещё множество небольших посланий для него, но на сегодня их более, чем достаточно. Увиденного хватило, чтобы мозги заработали и как следует проанализировали знакомство и общение юношей, пусть это и заняло добрых два часа(уже совсем поздно, но оно того стоило!). Нет, ну разве Феденька заслуживает к себе отвратительное отношение? Разве он не достоин извинений? Стоп. Что? Извинений? Да Коля в жизни ни перед кем не хотел извиняться! Однако сейчас, видать, появилась действительно подходящая для этого фигура и случай. Он действительно наломал дров и считал, что необходимо это исправить. „Они“ могут существовать и дальше, осталось наконец тоже приложить усилия для развития взаимоотношений. Но тогда какие-то там слова не стоят и ломанного гроша, поэтому если уж Гоголь для себя решил, что Фёдор ему нужен, то должен сделать что-то полезное. А для этого придётся обратится к Куникиде. Кошмар.