В лесу, где ты обретёшь покой

— Что ты сделал?... Фёдор застыл на месте, не веря в сказанное. На лице его читалось так много эмоций, так много всего, что если вслух рассказывать, то на это потрачены будут не какие-то минуты–часы. Земля ушла из-под ног. Воздух будто кончился. Упокоить? Он серьёзно? То есть не всё пропало? Есть способ покинуть этот ад?! Он есть?! — Говорю же–мы сможем отправить тебя на тот свет. — Как ты..? — Голос юноши дрожал. На глаза постепенно проступали слёзы от нахлынувших эмоций, хоть он и пытался их сдержать. — У Куникиды стащил. Было трудно, но, как видишь, я здесь. — Ты сделал это для меня? — Он не верил своим ушам. У Куникиды! Да как он жив остался?! — Да, Феденька, да. Для тебя. Надеюсь, извинения приняты? — Николай разводит руки в стороны, приглашая Достоевского в объятия. Он же, всхлипнув, резко прильнул к нему и крепко-крепко вжался в худое высокое тело. Радости не было предела! Однажды всё закончится, мука не вечна! Возможность вернуться к родителям больше не глупая мечта, а он–не несчастный дух, заточённый среди живых. Как славно! Как невероятно здорово! Закончилось, это закончилось! Никаких страданий больше, никакой ненависти к судьбе и себе самому! Свобода! СВО-БО-ДА! — Ты весь дрожишь. — Гоголь опустил руки на спину парня и легонько поглаживал её, желая успокоить. Как нежен он в этот момент, как мягок... Голова кружилась. Достоевский, казалось, в самом сладком из возможных снов. Впрочем, нет : такое не снится! Это настоящее блаженство, какое просто представить невозможно, нужно лишь ощутить. Отсутствие надежды так долго гнило в нём, отравляя душу, но ныне всё изменилось. Шанс на снятие магических оков дан судьбой. Судьбой, имя которой Николай. — Мы сделаем это тогда, когда ты захочешь и будешь готов. Хоть завтра, Феденька. Но тот ответить ему не мог, лишь хватал ртом воздух, пытаясь собрать мысли в одну кучу. Вот, что делает эмоциональное перевозбуждение. И только мотание его темноволосой головы позволило понять хоть что-то. Коля смекнул–пока с ритуалом торопиться Фёдор не хочет. И сколько же в глазах юноши было преданности и благодарности, сколько искреннего восторга! Хороший, такой хороший... Гоголь ещё ни разу не видел кого-то, кто так же радовался бы собственной кончине. Это удивительно, фантастически удивительно. Но происходящее не напоминало сон, наоборот–Николай чувствовал себя так, будто только начал дышать полной грудью и поистине воспринимать происходящее здраво, а не через призму ощущения, что жизнь проходит мимо. — Дай расцелую. — Наконец раздался голос Достоевского. — Если дотянешься. — Коля пошутил насчёт разницы в их росте, совершенно не ожидая, что его в то же мгновение умело притянут к себе поближе. Фёдор целовал его щёки, нос, лоб... Да в принципе каждую частичку лица, чувственно и по-личному долго задерживаясь губами на коже. Ему необычайно нравится этот человек, и теперь ясно, что всё взаимно, ведь он сделал ради него, казалось, невозможное. Иметь дело с Доппо–практически, что подписать себе смертный приговор, а Николай ещё и умудрился своровать у него записи с подробным описанием того, как снять проклятие. Сердце пропустило удар–но ныне не из-за умиления, а из-за тревоги. Получается, теперь над Гоголем висит ужасная угроза! Угроза в виде нечеловеческой твари, способной не только порчу навести, но и род до седьмого колена проклясть. — Э, ты чего? — Выгнул бровь Коля, заметив, как Фёдор уже несколько секунд смотрит в одну точку, явно о чём-то задумавшись. — Он же тебя убьёт теперь... — Чуть ли не шёпотом напомнил тот. — Я виноват. — Я тебе сейчас на радостях вмажу, честное слово. — Нахмурившись, угрюмо отозвался Николай. Ему не понравилось стремление Достоевского снова взять все грехи на себя, оно злило его, да так, что руки действительно невольно вот-вот сожмутся в кулаки. Но нужно, наверное, не ими дела решать. — Нет, не виноват. Я сам принял решение попереть против Куникиды, тысячу раз обдумав последствия. Не смей сейчас нервничать, понял меня? Ты давно отмучался и заслужил спокойствия. — Спасибо, Николай. Я понял. И брюнет стих, снова что-то обдумывая. Но что? Как много недосказанного хранилось в его сознании, и как много из этого он готов сказать? — Хочу, чтобы ты знал, что, наверное, не просто симпатичен мне. Я влюбился по уши. И чувства растут во мне даже тогда, когда тебя нет рядом. Я очень скучал эти две с лишним недели, считал дни и места себе не находил, хотя и был сильно обижен. — Ой, розовые сопли пошли! — Коля взял Фёдора за локоть, и, уставившись на парня так серьёзно, как только мог, выдал : — Но так как мне всё нравится, идём домой. — Домой? — Да, домой. Скажу, что ты мой друг и пока поживёшь у меня, ведь того требуют обстоятельства. Нам стоит держаться вместе, хватит разлук. — Какие же правдоподобные обстоятельства мы придумаем? — Без понятия. Но мы не тупые, импровизировать будем, если что. — А Илиас? Она почти всегда где-то рядом со мной, не страшно? — Моему существованию в любом случае грозит много чего : ни одно убьёт, так другое. А вообще да, страшно до усрачки. *** — Фёдор, значит? — Выгнул бровь мужчина средних лет точно так же, как обычно делает это Коля. Он и сам был полностью на него похож, вернее, наоборот, Коля походил на него. Прямо перед Достоевским стоял никто иной, как Гоголь старший. — Фёдор, да. Очень приятно. — Надолго ты к нам? — Не думаю, не желаю обременять вас своим присутствием. — Опять старая шарманка заиграла! Хватит скромничать. — Пихнув „друга“ в бок, махнул рукой Николай. — Воспитанный, видать, а не как ты–оболтус. — Я не оболтус. — Обиженно выпалил тот. Ну ничего себе! Эту глыбу из сарказма и ехидности кто-то может задеть, оказывается? — Ладно, идите пока в комнату, а я пельмени сварю. Потом позову ужинать. — А где ваша мама? — Кротко поинтересовался новый временный жилец этого дома, и почти сразу же об этом пожалел. — Поболтушки с матерью Колиной невестки устроила. Опять до ночи всё затянется, хоть не пускай её никуда. — И так не пускаешь толком. — Огрызнулся Николай. — Пускай болтают, если что я за ней схожу. А ты перед телеком хоть до посинения валяйся. — Не понял. Взгляд мужчины сделался тяжёлым, злым и отчуждённым, будто перед ним стоял чужак, а не родной ребёнок. Подо льдом серых глаз читался мысленный подбор выражений посерьёзнее, чем ему сказал Коля. И парниша-то прекрасно знал, что может выдать этот человек. Даже когда он в хорошем расположении духа, лучше мимо проходить на цыпочках, а если угораздит попасть под горячую руку–пеняй на себя. Вон, недавно сын чуть не поседел, а он дал ему по шее и приказал не привлекать к себе внимание „глупыми суицидальными записульками“. Одним словом, огонь родитель. — Идём, Федь. — Пришлось любопышку тащить в комнату насилу, не хотелось задерживаться в гостиной, где повисла крайне неприятная атмосфера. Другое дело–„убежище“ Коли! Тут тебе и классные постеры из фильмов и игр, и мягкая постель, на которой так хорошо сидеть вместе и беседовать(но только ли беседовать?), и всякая мелкая всячина, позволяющая занять себя чем-нибудь на часок-другой... В общем, самый уютный уголок дома. И ведь сначала представить его таким совершенно не выходило. Теперь же и место оказалось внезапно очень комфортным для нахождения, и сам Коля каким-то... другим. Новым, показавшим себя с иной стороны. Кто бы мог подумать, что есть вещи, поистине беспокоящие его? — Как две капли воды, да? — Недобро оскалился блондин, хлопнув за собой дверью. — Только внешне. Не заводись, у него, наверное, тяжёлый день. — Попытался успокоить того Фёдор, присевший на уже давно излюбленное им кресло. — Он такой по жизни, Феденька. — Гоголь младший хотел было взять себя в руки и рассказать подробнее о их отношениях с отцом, но не выдержал, и истерично усмехнулся, чтобы потом не менее истерично выдать : — И я как он! Такой же! Даже мимика одинаковая! Сука! — Стукнул он кулаком по стене. — Николай, если ты боишься стать его копией в будущем, то развею всяческие сомнения : не станешь. У вас взгляд разный, а он о многом говорит, уж я-то знаю. Твои глаза всегда смеются и очень добрые. — К сорока годам станут уставшими и злыми. — Коля склонился над Достоевским. — Не отличаюсь обострённым желанием стать примерным семьянином, но мне противно смотреть на то, как он издевается над матерью. — Ты подрастешь и сможешь дать ей лучшую жизнь, я уверен. Но пока отдохнём перед ужином, а потом скажем твоему папе, что зайдём за ней сами, и всё будет хорошо. — Достоевский примкнул своим лбом ко лбу склонившегося над ним возлюбленного, показывая, что он рядом и готов поддержать. „Какая же у него была крепкая семья, что он за ними в могилу готов слечь! И даже чужих родителей мягко называет мамами и папами, а не отцами и матерями. Нужно отдать тем людям должное, хорошего сына воспитали. Наверное, слишком хорошего для этой реальности“. *** „Холодный ветер выл не хуже дикого зверя, а относительно свежие следы, оставленные на дороге, заставляла исчезнуть метель. Дома молчали, во многих уже не горел свет. Февраль захватил улицу, гулял по ней, забирался в каждый двор ледяными пушистыми сугробами. Но днём напоминал, что весна всё ближе–иногда выходило солнце, морозное, не дарящее тепла, но всё же солнце, и это главное. В подобные моменты людям обычно снова хочется жить, так они говорят. А мне хочется подольше быть на этом свете тогда, когда я могу находиться рядом с Николаем“. — Ты уже открыл ту книгу, да? — Открыл. Твои нескромные намёки восхитительно вписываются в рассказы про жадных, лицемерных и мёртвых чиновников. — Ну, чем был богат. — Фёдор приподнял уголки губ в лёгкой улыбке. — Всё прочёл? Хотя у кого я спрашиваю? Нет, явно забросил на записке пятой. — Ты почти прав! — Ну как так можно? Я старался. В ответ Гоголь состроил забавную, якобы печальную гримасу, как бы показывая Достоевского. Тот решил на неё внимания не обращать. — Кхм, так к чему я клоню : может, увидел, но если нет–где-то мной было упомянуто, что я помню о твоей любви к апрелю. Встретим этот апрель вместе, и май тоже. А потом... потом посмотрим. — Коля видел, как он в этот момент прикусил губу, будто ругая себя, что не сказал так, как планировал. Что значит „посмотрим“? Феденька, неужто ты к лету хочешь уйти? Не верится. — Посмотрим, да. Но пока не будем об этом, ок? Тоски нагоняешь, нудежааа. — Отшутился Николай, но нынче ему вообще не до веселья. Голова шла кругом, принимать то, что „они“ в любом случае обречены, не хотелось. Крохотный огонёк надежды продолжал греть грудную клетку, ведь, как известно, она умирает последней. — А чего ты остановился? Это дом Йосано, да? — Да. Вот комично было бы вас познакомить. — Она бы выцарапала мне глаза, наверное. — Не тебе, а мне. И не наверное, а точно. А сердце, вырванное из груди, скормила бы собаке Наоми, чтоб совсем красивая месть вышла. Но перед этим всем посокрушалась бы примерно так : „Подонок заднеприводный, я потратила на тебя лучшие годы жизни!“ И, поясничая, юноша берёт в руки снежок. Далее держит, будто он тяжёловатый и ценный, соответственно, в исполняющейся сценке играет роль Николаева сердца. Гоголь сделал писклявый голос, а Фёдор всё размышлял, что же конкретно значило „заднеприводный“. — Вот, наконец, ты меня не бесишь! Пришлось разобрать тебя на части, чтобы хоть немного напоминал нормального человека, ведь даже мёртвое молчание лучше твоего ядовитого языка! — Пародировал он подругу. — Коля, ты в адеквате? — На веранду вдруг вышли Йосано и мама Николая. Последняя хихикала, прикрыв рот рукой. Девушка же поставила руки в боки, разглядывая то блондина, то незнакомого ей парнишу. Кто он такой? Сердце ушло в пятки! Никогда не стоит шутить насчёт чего-то, ведь до конца не знаешь, случится ли оно наяву... Случилось. Фёдор рассматривал Акико в ответ, подмечая про себя, что выглядит та очень мило. Да и душой была прекрасна, он ведь наслышан о ней из жизненных историй Гоголя. — Здравствуйте, а вы кто? Подходите, познакомится! — Добродушно улыбнулась мама Николая, махнув к себе рукой, желая подозвать обоих юношей поближе. — Это Фёдор, ма. Он будет жить с нами какое-то время, обстоятельства в семье пока не особо благоприятные. — Подойдя к ней, выдал чуть ли не на одном дыхании сын. — А отец что сказал? — Округлила глаза женщина в каком-то полу-ужасе. Она явно не против гостя, наоборот–в силу своей открытости и любви к людям всегда рада видеть кого-то новенького, но боялась мнения мужа на этот счёт. — Всё нормально, отец не против. По крайней мере, пока. Ну не оставить же его на улице как котёнка? — Не оставить, конечно! — Спасибо огромное! Я очень благодарен, что ваша семья может дать мне крышу над головой. И рад знакомству! С вами тоже. —Достоевский перевёл взгляд с мамы Коли на Акико. — Взаимно, малыш. — Йосано. — Протянула девушка руку для пожатия. — Красивое имя. — Пожал он руку в ответ. — Спасибо. Не видела тебя раньше, откуда ты? — Из соседней деревни. — Да? Из какой? — Мааам, кстати, что насчёт настоящего котёнка? — Перебив разговор Феденьки и Акико, спросил Гоголь. Он понимал, что тот не знает, как сейчас называются соседние деревни. Выдаст старые названия–посчитают вруном или странным. Это сейчас совершенно ни к чему. Да и было интересно, когда же родители созреют для того, чтобы завести обещанного домашнего питомца. — Пока о своём товарище заботиться будешь, а о котике подумаем к весне. — Феденька, ты теперь котик. Помяучешь? — Саркастично погладил он брюнета по голове. Тот чуть и правда не замурчал, уж очень приятно было, но в руках себя держал. — Коля, ну что ты делаешь? Прекрати, не смущай мальчишку. Он и без того чувствует себя неловко, наверное. — Вы правы, два новых знакомства всё же. Ещё и напросился пожить у вас, а вы совершенно не знали меня до сих пор. „Какой вежливый. Гоголь даже при огромном желании говорить бы так не смог. Где они познакомились вообще, если он домосед и просто так нигде не ходит? И как этот Фёдор его терпит?“ — промелькнуло в мыслях Йосано. Происходящее настораживало её, она ощущала что-то чужое и неладное. — Всё нормально, правда. Не беспокойся! — Заверила Федю женщина. Вскоре они выдвинулись в сторону дома, ибо уже довольно поздно. „Грядёт новая жизнь. Она будет совсем крошечной, но яркой : наконец той, о которой не захочется жалеть. И ей обязательно настанет конец, как и всем другим достойным жизням, но до него я смогу любить. Любить, не теряя. Любить, не боясь и не стыдясь. Любить просто потому, что хочется“.