В лесу, где ты обретёшь покой

„Дни отныне не одинокие, они не летят как минуты. Я привыкаю к новой семье и активно помогаю ей по хозяйству, как когда-то помогал родным. Уже даже вкручивал лампочку и чинил нехитрую сантехнику(сначала это дело насторожило ввиду своей необычности, но мне помогли), убирался, готовил шарлотку и супы по рецептам мамы Николая. Она говорит, что я не обязан хлопотать по дому, ведь являюсь здесь гостем. Но это же совсем не сложно, я сам хочу поработать, размять оболочку, в конце концов! Николай попросил сказать его родителям, что я на домашнем обучении. Не знаю, что конкретно подразумевается под этим сейчас, но иногда я для вида хожу и читаю некоторые его книжки, будто действительно чему-то учусь. Его полка кишит всякой пошлостью, но и среди неё можно найти классику. Правда, она совершенно нетронутая, выглядит, будто только куплена... Всё с ним ясно. Ладно, если честно, мне тоже иногда нравятся его бесстыдные романы. Что естественно, то не безобразно, так? Пока Николай в школе, стараюсь побольше возиться с Илиас, чтобы потом она нас не беспокоила и не скучала. Ей, как и любой живой твари, хочется любви и внимания, я её прекрасно понимаю. Беру с утра конфеты, печенье или другие вкусности, которые найду, и иду на улицу. Пока, благо, Куникиду я не видел, и, надеюсь, не увижу. Мне всё ещё приходится возвращаться в лес(опостылело уже), чтобы наши с Илиас встречи остались незамеченными. Ну а как иначе? Для людей со стороны я выгляжу так, будто разговариваю с воздухом. За умалишённого сойти совершенно некстати...“ — Держи, кушай. Теперь-то твой рацион поразнообразнее будет, хорошо! Может, и жажда крови пропадёт? Буду надеяться. Вредить кому-то очень плохо, но и страдать тебе от голода тяжко, знаю-знаю. — Гладя пушистую сущность по белой шёрстке, Фёдор положил на твёрдый сугроб гостинцы. Пусть лисица никогда и не оценит вкус вафлей или шоколада, но не стоит забывать, что она ещё и дух. Духи любят всяческие подношения, и тем, кто к ним шедр, помогают или защищают от злых сил. Достоевскому от лисички ничего не нужно было(да и злые силы уже настигли его, чего уж там), но хотелось побаловать её перед тем, как исчезнуть навсегда. — Кто ж за ней приглядывать потом будет? — Спросил Фёдор себя лишь в мыслях, ведь вслух пока не был готов объясняться перед Илиас. Её поведение и способности всё ещё неполностью понятны. Говорить та не может, но что, если всё-всё понимает? И не на интуитивном уровне, слушаясь желаний парня, а выполняя его просьбу, выраженную в словах? Загадка. Но пока, видимо, она ни о чём не догадывается. Лишь застыла над снежной дорожкой и ласково утыкалась мордочкой в ладони названного хозяина, прося продолжать её гладить и чесать за мягким ухом. *** — О, наконец! Чем будем заниматься? — Ничем. Я ж только пришёл, ну. — Буркнул Гоголь, прикрыв за собой дверь в комнату. — Переоденусь для начала, давай отворачивайся. Кажется, Николай не в настроении. Неужто школа настолько его выматывала? Или это делало что-то другое? Пора предпринимать попытки его раззадорить, но для этого нужно сначала удивить. — Стесняешься? — На лице Феденьки появилась ухмылка. Замешательство Николая(„куда пропала вся его неловкость и нелепость?“–думал он), привыкшего к тому, что тот крайне послушен и предсказуем, ещё сильнее развязало Достоевскому руки–он подмигнул юноше, стоящему напротив. Выглядело забавно, но всё же. — Ты где этого нахватался? Требую временно отставить пидерастию и развернуться к стене. — Как скажешь. — Фёдор качнул головой, понимая, что ничего, кроме рассматривания рисунка обоев, ему не светит. А вообще, если серьёзно, то предположение о том, что таких штучек парнишка „нахватался“, полностью соответствует действительности. Он подобен ребёнку, который не умеет должным образом фильтровать полученную в свою светлую голову информацию. Юмористические сериалы по телевизору(их так любит папа Николая!), пока Феденька готовил, производили на него особое впечатление. На кухне прекрасно слышно то, что происходит в гостиной, и, вроде бы, раз что-то показывают огромному количеству людей на каком-нибудь канале, значит, это должно быть приближённо к реальности и актуально для неё, верно? Достоевский искренне полагал, что да. И пока руки размешивали тесто для пирога, память впитывала всяческие фразочки с экрана. Вот и получилось то, что получилось. Но так ли это плохо? Тут немножко подучиться–и они с Гоголем совсем на одной волне станут. — Что всё-таки произошло с тобой тогда? На ногу хромой, синяки на ляжках и икрах... Пугает, я переживаю за тебя. — Ты что, на жопу мою там пялишься? — Хмыкнув, Коля бросает в парня брюки. Он всё ещё стягивал с себя одежду, а Феденька решил, что уже может повернуться. — Я ничего и нигде не смотрел! Ну так откуда синяки-то? — Ниоткуда. — А ну рассказывай, не отстану ведь. — Не душни, а. — Не разрывая зрительного контакта между ними, блондин снимает и футболку. Та отправляется туда же, куда и штаны. На лице его красуется самодовольная улыбка. Дразнящая такая, с вызовом. Брови Фёдора сначала были готовы встретиться в потолком от таких махинаций, но он быстро взял себя в руки. — Со мной этот фокус не пройдёт, я ничего не чувствую. — Совсем ничего? — Могу лишь отметить то, что ты очень красивый. Волосы белоснежные и хороши даже когда запутаны, черты лица аккуратны, плечи крепкие, ноги тоже. Общий вид без изъяна, и это только в пятнадцать лет! Что же будет, когда вырастешь? Хоть картины пиши. Была бы у меня одна такая, любовался бы вечно. — Какие картины, Феденька? Я думал сейчас поприкалываться, а ты о искусстве своём. Тфу на тебя. — Моя оболочка не подвластна...очень многим вещам. И если бы ты тут голый разлёгся, мне было бы всё равно, в основном. — Я че, педик, чтобы перед парнями трусы снимать? Не дождёшься, даже мечтать не смей. — Хорошо. Одевайся-ка в домашнее, вдруг папа зайдёт. — Скукотень. — Так ты же сам сказал, что... Ладно, натяни одежду уже, будь добр. И ложись, отдохни. А я тебе любимый чай с лавандой сделаю. — Какой облом! Так и дал бы в пяточину, но ты слишком хороший. — Очередной раз повторив эту свою фразу, Гоголь подошёл к шкафу и, найдя там домашние шорты и новую футболку, поспешно надел их на себя. — Это комплимент? — Не знаю. Подумай сам, напряги призрачные извилины. — Ты человек–дело, я понял. На словах никогда ни в чём не признаешься, но что-то там, внутри, движет тобой. — Фёдор ткнул пальцем в грудь Николая. — И оно сильное. Способно на многое, но будь осторожен, пожалуйста. Не могу смотреть на синяки и царапины на тебе, сердце кровью обливается. — Если испёк что-нибудь, тоже тащи. А то урчание в моём животе слышно уже в Китае. Поедим вместе и посмотрим нормальное кино, а не то, что папашка днями напролёт пялит. Устал небось стряпню свою делать под весь тот бред? — Юноша потрепал Достоевского по голове, тем самым превратив его волосы в тёмное бесформенное нечто, и, рассмеявшись, подвёл к двери, мол : "иди-иди". И ведь никогда вслух не скажет, что в этот момент был безмерно ему благодарен за понимание и принятие таким, какой он есть. Феденька больше не обижался и не вёлся на провокации(это на грани фантастики, да?), а увидел настоящего Николая, способного на какую-никакую заботу. Вскоре Достоевский принёс на подносе две чашки ароматного чая, а к ним и кусочки пирога. Поставив всё на прикроватную тумбу, удалился, чтобы поставить поднос на место, но потом вернулся. И его уже ждали со злобной шуточкой. Кто бы сомневался! — Не верю своим глазам, он выглядит вкусно! — Да ну тебя, невежа. — Брюнет скрестил руки на груди в жесте, выражающем недовольство. Первые кулинарные „шедевры“, созданные Фёдором в этом доме, выглядели, если выражаться мягко, не очень. Всему вина то, что сначала он не умел правильно пользоваться духовкой, а затем стеснялся сделать лишнее движение при маме Гоголя, которая так хотела приготовить что-то вместе. Женщина уверяла, что такой жест только сблизит парнишу с её семьёй и лишит оставшейся в нём неловкости, но она возросла только больше–и всё потому, что им совершенно нельзя было сталкиваться локтями или кистями рук. Странно, что мальчик, который весь день сидел дома и кутался в тёплый худи, такой ледяной. Собственно, данные страхи сделали своё дело : ничего толкового не получалось, движения скованные слишком. Но нужно отдать должное маме Николая, она не ругалась и только поддерживала начинания Достоевского. Именно с ней Федя чувствовал себя хорошо и спокойно, чего не скажешь о главе семейства. Она действительно была родителем с большой буквы : надёжная, добрая и нежная по отношению к близким. Находясь рядом с ней, дух юноши часто вспоминал своих родных. На глаза уже не наворачивались слёзы, но щемящую душу печаль тот ощущал чётко. Впрочем, совсем скоро они встретятся, так? Загробный мир существует, да? Не вечная тьма? — Ууу, мышку обидели–в норку нассали! — Усмехнулся Гоголь. — Садись и ешь уже. — Я не буду, оба куска тебе. — А, точняк, ты же не нуждаешься в пище. Вечно забываю. — Это нормально, приятного аппетита. — Фёдор, оказавшись на кровати у стены, принялся наблюдать за Николаем, ибо ничего ему больше не оставалось. Да и не хотелось, честно говоря. Но тот, что неожиданно, лишь отхлебнул чая и тоже улёгся на своём месте, включив телевизор. Какие-то две минуты, и юноша нашёл канал с нормальным(по его мнению, опять же) фильмом. — Моим любимым был когда-то. Смотри в оба, интересный! — Одним лёгким жестом руки он пододвинул Фёдора к себе. Тот, недолго думая, поудобнее устроился у него на груди и ещё долго пролежал там, пока не задремал. Пригрелся, точно котёнок. *** В помещении пахло благовониями, и запах этот стоял густой стеной. Случайно зашедший точно закашлялся бы, но ему всё нипочём. Жаль, что аромат совсем не успокаивал, бестолковые попытки привести себя в порядок никогда ни к чему не приводят, а в этом случае–особенно. Кровь по-прежнему кипит, от ненависти скрежещут зубы, а глаза неестественно широко открыты. Не гнев правил им, а он сам, казалось, был сейчас воплощением гнева. Такого отвратительного плевка в свою сторону ожидать не мог, а уж в сторону всего рода–тем более. Подлый мальчишка своими грязными ручищами посмел осквернить столь важный источник информации, целый архив! Да как ему только смелости хватило?! Месть будет страшной. Изведётся в ужаснейшей из мук аж до самой смерти, но медленно, чтобы вовсе пожалел, что родился. — Вот сучёныш, теперь на страницы без слёз не взглянешь! — Бумага будто проходила сквозь пальцы, Доппо хмурил брови, проверяя, сколько же листов вырвал Гоголь. Всего три... Странность. Ему нужна была лишь одна, но чтобы не подставить себя забрал больше. Но не настолько больше, чтобы умело замести следы и скрыть истинный мотив кражи всей тетради. Торопился, значит. Ну а тут и к гадалке ходить не надо–всё ради Фёдора своего. Стащил способ снять проклятие. Куникида поморщился, вспомнив то самое чувство, которое ощутил, глядя на них вдвоём из укрытия. В голову лезла одна-единственная догадка : они полюбили друг друга. С Достоевским всё ясно–он словно банный лист, липнет к любому потенциальному человеку, который не отворачивается и не пугается его при первой же встрече, но Николай... Его чувства не похожи на симпатию, которая в его возрасте обыкновенно адресована женщинам, нет. Он что, в этой призрачной субстанции разглядел личность и принял её? Да ну? Рак на горе быстрее свистнет, чем он умудрится сделать такое. Ну, кажется, реально свистнул уже. Как бы то ни было, за то, что он зашёл слишком далеко, уготована расплата. Куникида не успел нанести достойных увечий в бою, так что ему остаётся магия. Уж она-то отомстит, и отомстит знатно! Целую ночь юноша возился над этой тетрадкой и другими эзотерическими(околоэзотерическими) атрибутами, всё что-то шепча да приговаривая. В один момент слова стали совершенно неразборчивыми, точно бред, бормотание непонятных слогов... силы постепенно покидали его, энергия уходила быстро, выжимая все соки из молодого человека. Но для того, чтобы его обидчику напрочь отшибло память о Фёдоре, её было не жалко. Так что, собрав волю в кулак напоследок, Доппо произнёс громко и чётко : — Пускай знает, что что-то забыл, но никогда не вспомнит, что именно! Без этой мелочи жизнь ему покажется неполноценной, чуждой и серой. Измучается, да без толку, и сам от этого мысленно погибнет ещё в юном возрасте, а век свой доживёт на последнем издыхании, без интереса к происходящему вокруг. Да будет так! *** „Утро, морозное мерзотное утро. Опять надо в школу. Мать кружит вокруг кровати, пытаясь меня поднять, ведь будильник я забыл поставить и опять проспал. Получше закутаюсь в тёплое одеяло. Может, отстанет наконец?“ — Ещё пять минут. — Какие пять минут, Коль? Вставай, надо хотя бы к третьему уроку успеть! — Мхм... — Отвернувшись к стене, промычал парень. — А где Федя, кстати? — Окинув взглядом комнату, поинтересовалась мама. Может, вопрос о друге хоть как-то взбодрит Гоголя? — Какой Федя? Мам, блин, дай поспать. Твои шутки на меня давно не действуют. „Помнится, эта женщина решила поприкалываться и спросила у сонного меня о том, где я оставил ключи от вертолёта. Теперь Федю какого-то придумала. Или имя домовому дала? Суеверная какая. Спать хочу пипец“.