Тени Флоренции

      Воздух был прохладным, ночная свежесть сползала с балкона по подоконнику открытого окна на пол, на плечах Ричарда были мурашки – но издалека их никто не замечал.       Спина уже затекла, задница стала квадратной, поясница начинала ныть от неудобной позы, вполоборота, с напряженными мышцами – для лучшего ракурса. Женщины за мольбертами больше болтали и смеялись – громко, визгливо, – нежели рисовали; на паркете алели лужицы красного вина, пролитого случайно, бокалы то и дело подносились к губам, окрашивая их в бордовый цвет, у каждой рядом со стулом на полу стояла своя бутылка…       Штерн отлично вписалась в компанию эксцентричных великовозрастных богачек – потому что шутила по-мальчишески скабрезно, вела себя, как учтивый юноша, уделяя внимание каждой, будто бы не играла в их террариумные игры – скрытой конкуренции и зависти – и оставалась в стороне.       А еще она не обращала внимания на Ричарда. Поначалу ему это даже нравилось, он легко забывал о ее присутствии – но тут же вспоминал, слыша ее лающий смех, громкий голос, который, казалось, проникал сквозь стены, касался самого нутра. Потом его начало это задевать – и он зачем-то намеренно искал повода оказаться поблизости.       Близнецов она ненавидела – и неприязнь была взаимной. Они и в лицо, и за спиной, говорили о ней гадости – но ограничивались вербальной агрессией и угрозами. Она не лезла за словом в карман, в по-итальянски вперемешку с русскими словами – в том числе и ругательными – она посылала их к черту и рассказывала, что бы она с ними сделала, если бы не их чудесная тетка.       «Чудесная» было иронией… Ричарду иногда казалось, что Александра его жалеет – со снисхождением глядит на него через стол за завтраком, со снисхождением отводит глаза, когда Люпо трогает его за задницу или хвастается им, как вещью.       То, что ей не нравятся мужчины, он узнал от близнецов. Все вмиг встало на свои места – но его, к собственной досаде, это почему-то расстроило.       Ричард объяснял это себе тем, что так ему сложнее будет найти с ней общий язык – чтобы она не мешала ему делать свои дела. Ему чудилось, что она видит его насквозь – но не потому что он с Люпо по расчету, ради выгоды. Она кривилась каждый раз, когда он лгал, закатывала глаза, когда он заискивающе улыбался и пел сладкие песни. Его задевало – к его ярости и отчаянию – что она презирает его.       Он никогда не смотрел на рисунки, созданные в художественной студии Люпо – тем более со своим изображением. Он пожалел, что единственный раз любопытство было сильнее него…       Подруги Люпо не то чтобы даже не имели таланта – они были бездарными… Однако его смутили вовсе не кривые и непропорциональные обнаженные мужские тела – а очень однозначная и категоричная надпись – вместо рисунка.       «Хер». Одно слово – и так верно описывает Ричарда.       Он с удивлением осознал, что открыл для себя новое чувство – обиду. Ему было обидно.       Она понятия не имеет, кто он на самом деле! Он хер, но вовсе не то, что она о нем думает! Чертова малявка, самонадеянная мелкая психопатка!       Ему хотелось ворваться в ее комнату – и плевать, что ее в тот момент в комнате не было – и заорать – что угодно, что в голову придет – потому что он еще никогда в жизни не говорил то, что приходило в голову.       Он всегда думал – даже до того, как начал работать… натурщиком.       Ричард был актером. Слишком хорошим – раз вызвал правильные чувства даже у тех, кто на постановку пришел ненадолго и не особо вникал.       Хер… В тот день он пробрался в комнату к Александре, рассматривал книги на столе, хаотично разбросанные по комнате вещи, трогал черные толстовки и футболки – с мужского плеча – в шкафу, щелкнул по носу ярко-желтого полосатого плюшевого тигра – похожего больше на пчелу из-за горизонтальных полос на пузе.       В тот вечер Люпо поздно вернулась с мероприятия – на которое брать молодых альфонсов и любовников моветон, – она была пьяна и расслаблена, он, в странном миксе чувств досады и мести, трахал ее с особенным рвением.       Тогда он впервые подумал, что ему, оказывается, это вовсе не нравится – а механические и физиологические проявления секса примитивны и просты. Люпо осталась довольна, а он еще долго таращился в потолок, мечтая исчезнуть, ему хотелось пойти в душ – и тереть себя мочалкой до мяса, до тех пор, пока он не сдерет с себя кожу.       Сейчас он сидел на столе в обеденном зале, как говядина на блюде, голый, в неудобной позе, на него смотрели, как на мясо – и рисовали, как натюрморт – а вовсе не как человека.       А много ли в нем от человека? Карандаш, гуашь, акварель, масло или пастель – не все ли равно? У него нет тени – и в качестве наглядного примера на лекции доктора Фелла про тени в изобразительном искусстве он бы не подошел.       Когда великовозрастные дамы и девица-подросток завершили свои художественные творения и направились из обеденного зала в гостиную, чтобы продолжить обсуждение непропорционального тела Флоры на «Весне» Боттичелли – слишком длинную шею, покатые плечи и неестественное положение кисти правой руки, – Ричард накинул на плечи шелковый халат.       – Александра! – окликнул он негромко.       Штерн шла позади всех, она обернулась не сразу.       – Ты можешь допить мою бутылку, – сказала она.       Ричард открыл рот и так и остался смотреть на нее в недоумении.       Он думал об этом – но ему не нужно было ее позволение.       – Попроси Фелла познакомить меня с его приятелями из Уффици, – молвил он.       Александра удивилась.       – Ты можешь сам его попросить. Он называл тебя Ричардом.       Фелл, действительно, называл его Ричардом – а не синьором Бейтманом…       – Пожалуйста.       Он заглянул ей в глаза, она медлила с ответом.       – Хорошо, – наконец, произнесла Александра.       Она пошла к выходу, Ричард сам не понял, как схватил ее за руку – за ледяное запястье. Она вновь обернулась, он потянул на себя.       – Спасибо.       – За что спасибо?       – Заранее.       Она прищурилась.       – Я увижусь с ним завтра, я скажу ему про тебя.       Она явно недоумевала, почему он вдруг изменил своей привычке изображать дамского угодника и попросил о помощи. От него волнами расходилось тепло, он был привлекательным – даже по ее меркам. Он больше не казался ей пластиковой куклой – пусть и вполне мог продолжать притворяться – ради своей выгоды.       Александра ждала, когда Ричард отпустит ее руку. Он разжал пальцы – и она тут же ускользнула, оставив его в одиночестве смотреть на пустой дверной проем.       Он, как и прежде, не стал смотреть, что она нарисовала.