Кардиналотерапия

      Дни в Багерлее походили один на другой, как серая галька на берегу реки. Очередной тусклый рассвет не сулил ничего нового. Ему не под силу было даже разогнать полумрак, вечно царивший в комнате: окно, и без того неширокое, выходило на север, а обзор закрывала маячившая невдалеке стена крепости. Сильвестр устал считать дни. Вначале он считал их с надеждой, потом в отчаянии, а под конец пришло равнодушие.       Сперва он ожидал, что король всё же захочет поговорить с ним сам, и тогда у него будет шанс оправдаться. Фердинанд в гневе был скор на расправу, но отходил тоже быстро. Впрочем, надо признать, обвинения кардиналу предъявили серьёзные: заговор против их величеств и покушение на наследника Карла. Колиньяр знал, на что давить; измены, а тем более угрозы сыну король не простит. Несколько якобы перехваченных писем, правильно выбранный тон для разговора – и приказ отдан. Его высокопреосвященство ни за что бы не поверил, что обер-прокурор решился провернуть такое в одиночку. Без Манрика здесь точно не обошлось, но старый лис наверняка держался так, чтобы в случае провала иметь хоть какую-то возможность выкрутиться. Так или иначе, шансы, что после разговора с кардиналом Фердинанд смягчится и изменит своё мнение, были неплохие. Оставалось до этого разговора дожить, и вот здесь начинались трудности.       Полностью сфабриковать обвинение – дело муторное, небыстрое. Смерть заключённого в нынешнем положении никого бы не удивила, тем более что за последний год он уже дважды оказывался на краю могилы. О встрече с его величеством Дорак попросил сразу же. До короля просьба, естественно, не дошла, но рано или поздно тот и сам решился бы, а это обвинителям было ни к чему. Сильвестр живо представлял себе Манрика, с прискорбием сообщающего Фердинанду, что сердце его высокопреосвященства не выдержало таких потрясений… Сердце, как ни странно, почти не болело. Зато Дораку было очень любопытно, как быстро сдохнет крыса, если попробует еду, которую ему исправно приносят. Он бы даже проверил, но крысы к нему не заходили. После нескольких дней голодовки Колиньяр явился лично узнать, почему кардинал отказывается от пищи. Заставил слугу съесть что-то на глазах у Сильвестра, а когда тот не впечатлился, оскорбился и ушёл, заявив, что, если Дорак хочет умирать от голода, это его дело. Но хуже всего была жажда. Сильвестр с трудом удерживался от того, чтобы не выпить хотя бы приносимую воду, и, если бы не Перт, кончился бы ещё тогда, от яда или обезвоживания.       Перт был толковым и старательным комендантом, он прилагал все усилия, чтобы заключённые оставались сыты, здоровы и по мере возможности удовлетворены условиями содержания вне зависимости от того, куда они отправлялись после: на свободу или на плаху. Поэтому творившийся фарс ему совершенно не нравился. Он зашёл к Дораку на второй или третий день, принёс еды и, главное, чистую воду. И с тех пор заходил регулярно, пусть и не ежедневно (не привлекать внимания Колиньяра стоило больших трудов), но это всё равно было гораздо лучше, чем ничего. Иногда Перт приносил новости, и за них Сильвестр был благодарен даже больше, чем за пищу и воду. От коменданта он и узнал, что Колиньяр и Манрик бежали, прихватив наследника, поскольку Эпинэ каким-то образом удалось дойти до кольца Эрнани, и что король выпустил Придда, Рокслея и других, кого пытались сожрать, и готовится к обороне столицы. Это, несмотря на всю опасность положения, вселяло надежду. Дорак не сомневался, что Фердинанд захочет выслушать и его. Не захотел. Хотя, скорее всего, просто не успел.       Время шло, король не приходил, Перт тоже не показывался. Неизвестность выматывала не хуже напряжённой работы, и к Сильвестру медленно, но неумолимо подступало отчаяние. Он гнал дурные предчувствия, уверяя себя, что, пока ничего не ясно, надежда есть, но это не слишком помогало. Наконец спустя примерно неделю Перт всё же заглянул. Всегда очень спокойный, он некоторое время медлил, прежде чем начать говорить. Боялся убить неосторожным словом? Учитывая, какие новости он принёс, вероятность была велика, однако за сердце кардинал так и не схватился. Комендант сообщил, что столичный гарнизон предал и перешёл на сторону мятежников, среди которых внезапно оказался Ракан, что Рокслей организовал переворот, и короля арестовала собственная гвардия, что город сдан Ракану, а Фердинанд подписал отречение и находится здесь же, в Багерлее. Да, а Сильвестр наивно полагал, что уже ничему не удивится. По словам Перта, часть гарнизона, оставшаяся верной Оллару, во главе с полковником Анселом ушла в ту же ночь. Связаться с ними комендант просто не успел, а чтобы что-то предпринять теперь, нужно время. К тому же стражу Багерлее усилили за счёт людей Морена. Он, конечно, попытается, но… Перт был сама любезность, однако Дорак прекрасно понимал невысказанное: жить им с Фердинандом осталось недолго, и тут уже никто не поможет. Хорошо заботиться о неприступности Багерлее, находясь снаружи, но, когда ты внутри, эта самая неприступность становится серьёзной помехой. Вытащить отсюда кого-либо безумно сложно, а уж свергнутого короля, за которым следят во все глаза, – совсем нереально. У самого Сильвестра ещё, быть может, и оставался какой-то шанс, но времени на осуществление хотя бы мало-мальски продуманного плана не было. Нет, он даже назвал Перту несколько адресов, по которым тот мог обратиться за помощью, но скорее для очистки совести. Комендант пообещал сделать всё возможное и ушёл, оставив Дорака наедине с невесёлыми мыслями.       Дни потянулись снова, ничем не примечательные, одинаковые дни. Единственное, что ему оставалось помимо чтения, – грызть самого себя за ошибки. И хотя это занятие фактически равнялось самоубийству, а Сильвестр всё же предпочёл бы смерть от руки врага, коли уж он вот-вот войдёт в столицу, мысли всё равно возвращались к событиям последних месяцев. Несколько промахов, вернее нет, не промахов – решений, в иных обстоятельствах видевшихся правильными, – в итоге оказались фатальными. И ведь не сказать, что кардинал был так уж неправ, но противнику повезло больше. Ты проиграл, Квентин Дорак, а проигравший погибает. Ракан не задержится в столице надолго; даже если смута разрастётся, её усмирят, вот только заниматься этим придётся уже не тебе. Алве, Ноймаринену, фок Варзову. И они справятся, но какой ценой?.. Переживать, не имея возможности ничего сделать, было абсолютно бессмысленно. Не переживать не выходило. Иногда случались просветления, что ли. Проблески надежды, как сказал бы какой-нибудь поэт. В самом деле, он всё ещё жив, Алва, как только узнает, примчится, а в его успехе сомневаться не приходится. Шанс, пусть и ничтожно малый, дождаться его у Сильвестра есть. В такие моменты хотелось действовать, но, поскольку это было совершенно невозможно, надежда быстро таяла, а следом опять накатывало равнодушие.       Потом к нему всё-таки пришли. Какой-то ызарг, при ближайшем рассмотрении оказавшийся бароном Краклом, в сопровождении Морена и стражи. Кракл говорил долго и витиевато, явно пытаясь скрыть за высокопарными фразами собственный страх и всё равно сбиваясь. Дорак слушал вполуха; к концу обличительной тирады он уяснил только, что его c Фердинандом собираются казнить за «немыслимые преступления», а вместе с ними и энное количество заложников, видимо, для острастки. В речи мелькало имя Алвы, но Сильвестр так и не понял, к чему оно относилось. Что ж, освобождения он предсказуемо не дождался, зато дождался казни. Не слишком хороший конец, хотя и не самый плохой. Когда там намечается это представление, послезавтра? Недолго осталось ждать, но как же он устал! Его, наверное, даже запомнят. Правда, скорее всего, исключительно как правителя, не удержавшего страну на Изломе. Людская память неблагодарна. Впрочем, это неважно. Послезавтра всё станет неважно. Жаль только, до Дорака он так и не добрался.

***

      Назначенный для казни день выдался ясным, прохладным и звонким, как тонкий ледок на лужах. Природе нет дела до человеческой грызни. Сильвестр наслаждался свежим воздухом и со сдержанным любопытством осматривал место казни. Альдо Ракан постарался обставить всё как положено, согнав на ярмарочную площадь помимо солдат ещё и достаточное количество горожан в качестве зрителей. Кавалерийский эскадрон при полном параде, маршал на белом коне. Странно руководить казнью Оллара в олларовском мундире, но этот вояка явно не мог не кичиться собственной значимостью. Самодовольное лицо казалось Дораку смутно знакомым. Неужели Люра? Сколько же ему заплатили, что он бросил такого покровителя, как Манрик, и переметнулся к Ракану? Рядом с Люра Эпинэ, его узнать несложно: фамильные черты выдают. Сам Альдо на казнь явиться не соизволил, но настроен более чем серьёзно. На что он рассчитывает? На что они все рассчитывают? В начинающейся бойне уцелеет лишь тот, кто, урвав свой кусок, вовремя забьётся под корягу. Или господин Ракан за молодостью лет этого ещё не понял, или Сильвестр ошибается сильнее, чем полагал.       Ликтор бесстрастно зачитывал обвинение в точности как на Высоком Совете. Дорак привычно вслушивался, продолжая скользить взглядом по окружающим. Эпинэ, Люра, солдаты, заложники, палач. Фердинанд стоял впереди и чуть сбоку, так что лица его кардинал не видел, но отсюда казалось, что низложенный король сохраняет хотя бы внешнее спокойствие. Сильвестру стало жаль его. Фердинанд фактически впервые в жизни попытался взять все дела в свои руки и тут же был предан. И не потому, что так уж плох или ничего не смыслит, – обстоятельства дурно сложились. Что ж, смерть короля развяжет руки остальным, Алва станет регентом, ты ведь этого хотел?       Ликтор продолжал читать, а манифест и не думал заканчиваться. Дорак, пожалуй, был даже благодарен составителю за многословие. Не то чтобы ему так нужно было отсрочивать неизбежное, но прохладный воздух бодрил, его хотелось пить большими глотками, словно чистую воду. Откуда-то по-осеннему тянуло гарью, но это не мешало, скорее добавляло очарования. У эшафота имелось одно неоспоримое преимущество: с возвышения можно было смотреть поверх голов и не думать о предстоящем расставании с собственной. И Сильвестр смотрел. На уходящую вдаль дорогу, побуревшие луга, облетевшую рощицу, на стремящийся за горизонт гусиный клин, чётко отрисованный на фоне лазурного неба. Его высокопреосвященство не сразу осознал, что уже некоторое время следит ещё и за всадником, отделившимся от рощи и теперь направляющимся к ним. У каждого здесь своя жизнь, в том числе и у этого человека, и она, вероятно, не закончится сегодня.       Сильвестр прикрыл глаза. Солнечные лучи просвечивали сквозь веки, запах гари щекотал ноздри, а голос ликтора и шум толпы сливались в ничего не значащий шёпот. Когда сквозь него начали пробиваться крики и изумлённые возгласы, кардинал всё же уделил внимание своим палачам. Тут же стало ясно: происходит нечто незапланированное. Действительно, кто-то прорывался сквозь ряды солдат. Дорак вгляделся получше. Всадник – неужели тот самый? – прорубался к эшафоту. В одиночку. Безумец! Тем не менее ряды расступались. Разглядеть что-то с такого расстояния было трудно, но пытавшиеся преградить дорогу чёрному вихрю быстро падали. Бешено сверкали под солнцем два кривых клинка. Всадник приближался, и если это не сам Леворукий и не сын нар-шада, то… Рокэ? Проклятье, с него станется. Фердинанд бросился к краю эшафота, что-то крича. Узнал или догадался? Палач схватил его, пытаясь удержать; всадник пробился к Эпинэ, рубанул… по Люра. Был один Люра – стало два, но оба мёртвые. Алва – это всё-таки был он – рванулся дальше, к эшафоту, к королю. Сумасшедший! Его конь в мыле, даже если он сумеет взять Фердинанда в седло и вырваться, далеко ему не уйти. Если только за рощей не ждёт подмога, но тогда Алва действовал бы иначе, а в одиночку здесь не справиться даже ему. Леворукий, что он делает? Что?! Зачем? Сильвестр не верил своим глазам. Алва примчался, чтобы сдаться? Он ведь не совсем ещё спятил! Да, он верен Фердинанду, но между верностью ему и Талигу должен был выбрать Талиг. Должен был. Но он сдавался. Теперь его казнят вместе с остальными. Где-то в небесах пронзительно оборвалась струна и, словно в ответ, оборвалось что-то внутри. Позже Дорак не раз удивлялся, как так вышло, что он не свалился и не умер прямо там, однако бешено зашедшееся сердце почему-то выдержало. Наверное, это и есть расплата, за ошибки и за все совершённые подлости, – видеть, как всё, ради чего ты жил, летит к кошкам. Хотелось выть, горестно, отчаянно, или броситься и самому придушить этого идиота. Сильвестр молчал, неотрывно глядя на Первого маршала, а тот смотрел прямо перед собой, не замечая никого вокруг.       Оказалось, однако, что расправа всё-таки откладывается. Дорак вместе с Алвой и Фердинандом снова отправился в Багерлее. Надежда на то, что Ракана вышибут через несколько месяцев, канула в небытие, как и вообще любая надежда. Теперь считать эти кошкины дни стало совсем незачем, но Сильвестр всё ещё считал. По привычке и чтобы не сойти с ума, а перед глазами почти всё время стоял окровавленный Рокэ, кладущий саблю к ногам короля.       Однажды кардинала почтил своим вниманием Ракан. Правда, никакой серьёзной цели тот, кажется, не преследовал. Так, решил посмотреть на побеждённого врага и сообщить тому о его бедственном положении. Зачем-то спрашивал о мече Раканов. Ах да, семейная реликвия, которую у его предков отняли вместе с троном. Ну, пусть ищет, коль хочет, Сильвестр всё равно не имел ни малейшего понятия, где она. Господину Альдо, впрочем, довольно быстро надоело разговаривать с «лжекардиналом», и он ушёл, не соизволив прояснить дальнейшую судьбу заключённого. Дорак, однако, не сомневался, что скоро умрёт. Он не удивился бы яду или новой казни и был бы даже не против, но у Альдо, судя по всему, имелись другие планы.       Больше всего Сильвестр боялся потерять счёт времени. Это было единственным, что удерживало его над бездной сумасшествия. Не очень помогало, по правде говоря. Он понял это, когда из теней начали проступать знакомые до последней чёрточки лица давно мёртвых людей. Соберано Алваро, его высокопреосвященство Диомид, королева Алиса. Диомид, вопреки ожиданиям, не выглядел недовольным, скорее уставшим. Алваро с сожалением качал головой, Алиса обиженно поджимала губы, на шее у неё на тонкой цепочке был подвешен завязанный бантиком длинный розовый червь. Червь извивался. Дорак терпеливо ждал, когда гости заговорят. Тогда его, очевидно, надо будет окончательно признать безумцем.

***

      Девятый день Осенних Молний обещал стать таким же бессмысленным, как и остальные, однако в этот раз привычный распорядок был бесцеремонно нарушен и, как ни странно, даже не обретшими голос мертвецами. Где-то во второй половине дня дверь неожиданно отворилась, и на пороге возник невысокий седой эсператист с голубем на груди. Милосердный, значит. Интересно, что ему нужно. Пришёл убеждать еретика покаяться, предложить исповедь? Дорак мысленно фыркнул, предвкушая хоть какое-то развлечение. Пока он с интересом рассматривал гостя, тот в свою очередь тоже окинул взглядом комнату и, велев страже оставаться в коридоре, уверенно прошёл внутрь.       − Квентин Дорак, − эсператист чуть наклонил голову в знак приветствия. − Моё имя Левий. Я из ордена Милосердия, волею конклава кардинал талигойский и бергмаркский.       Ого, целый кардинал! Быстро же Ракан им обзавёлся. Впрочем, предсказуемо.       − Согласно принятым мной обязательствам, − продолжал клирик, − я навещаю взятых Альдо Раканом заложников, находящихся в Багерлее.       − Вот как? − Сильвестр склонил голову набок. − И многих вы уже посетили?       − Я видел Фердинанда Оллара и Рокэ Алву, а теперь хотел бы говорить с вами.       Сердце пропустило удар. Дорак досчитал до четырёх и медленно перевёл дух. Значит, Алва хотя бы жив. Пока. Гость тем временем терпеливо ждал, явно не собираясь навязывать своё общество. Видимо, придётся побыть вежливым хозяином.       − Прошу вас, − Сильвестр указал на имевшийся стул. − Я слушаю.       − Благодарю. Прежде всего я хотел бы знать, в каких условиях вас содержат. Всё ли вас устраивает или есть жалобы?       Издевается? Дорак вглядывался в лицо клирика, но тот оставался абсолютно серьёзен и невозмутим, как холтийский полоз. Понять, что скрывается под этой маской, было непросто. Да, занятный голубь прилетел к Альдо из Агариса. Собрат Оноре не только на словах, но и на деле? Посмотрим. Сильвестр хмыкнул:       − Как видите, условия вполне приемлемые. Мне даже не приносят яд.       − А приносили? − уцепился за последнюю фразу эсператист.       − О, это был Колиньяр, − Дорак нарочито небрежно махнул рукой. − Ракан, судя по тому, что я ещё жив, такого распоряжения не отдавал. Травить, конечно, можно медленно, но в моём случае это лишено смысла.       − Создатель завещал нам быть милосердными и к ближним, и к врагам нашим. Я уверен, его высочество не стал бы приказывать подобное, и злоупотребления, допущенные теперь уже бывшим комендантом, совершались без его ведома.       − Злоупотребления?       − Я обнаружил герцога Алву в неподобающих условиях, − клирик дотронулся до наперсного знака. − Его поместили в комнату над пекарней и почти не давали воды. Мне пришлось объяснить господину коменданту, что такие методы неугодны Создателю, и подобрать для герцога более подходящее помещение.       Ясно. Если Ракан захотел чего-то добиться от Алвы (не важно, чего), тот будет издеваться, пока может дышать. А над пекарней устроить сущий Закат проще простого, Дорак это прекрасно знал. Но проклятье, неужели этот святоша верит в то, что говорит? Не похоже. С виду он и впрямь голубь, однако в голосе проскальзывают стальные нотки. Оноре – тот при всём своём уме действительно был праведником, этот… Кардинал припомнил всё что мог о своём неожиданном посетителе. Выходило негусто, но любопытно: член конклава, начинал, кажется, в Славе и, что важнее всего, пользовался доверием покойного эсперадора, а Адриан не приблизил бы глупца. Ракан с ним, пожалуй, ещё намается.       − У вас в ордене все столь милосердны? − поинтересовался Сильвестр.       − Мне далеко до преподобного Оноре. Но, став талигойским кардиналом, я принял на себя заботу обо всех жителях этой земли вне зависимости от вероисповедания. К тому же брат Оноре, признанный конклавом святым, настаивал на сходстве наших церквей.       Ничего себе! Сильное заявление. Он не боится? Вряд ли Ракану, свалившему на «лжекардинала» все реальные и вымышленные преступления, понравится содержание их беседы, а стража недалеко.       Левий, тем не менее, спокойно добавил:       − Поэтому мой долг также – предложить вам исповедь.       Дорак всё-таки не выдержал и расхохотался, однако смутить собеседника ему не удалось.       − Думаю, в этом нет необходимости, − ответил он, отсмеявшись. − Я ещё могу исповедаться его величеству Фердинанду как главе моей церкви, но, уж простите, не вам.       Левий кивнул, погладил пальцем эмалевого голубя и после небольшой паузы спросил:       − Вас осматривал врач?       − После того, как Колиньяр покинул столицу, − пожал плечами Сильвестр. − А что?       − Вы неважно выглядите.       Его высокопреосвященство усмехнулся:       − Вряд ли врач здесь поможет.       − И всё-таки. Он навещал вас после этого?       − Нет. Право, − махнул рукой Дорак, − не то чтобы я в нём нуждался. Врач не спасёт меня ни от одиночества, ни от отчаяния, − немыслимо откровенная фраза. В обычной жизни, но что ему терять теперь?       Эсператист нахмурился, помолчал немного, потом поднялся и позвал, выглянув в коридор.       − Господин Морен, идите сюда.       Комендант, которого клирик уже успел назвать бывшим, выглядел несколько пришибленно, но всеми силами старался держаться. Следом вошёл теньент охраны и кто-то ещё. Сильвестр вгляделся в полумрак и узнал Эпинэ.       − Квентин Дорак, − начал Левий, − уже около полутора месяцев не получает необходимой врачебной помощи. Могу я узнать, на каком основании?       − От Квентина Дорака не поступало никаких жалоб и просьб, − отчеканил Морен.       − Тем не менее заключённых периодически должен осматривать врач, − заметил эсператист и продолжил не терпящим возражений тоном: − Что ж, поскольку здоровье упомянутого узника не позволяет ему и дальше находиться здесь, я забираю его под свою ответственность, дабы он получил то лечение, в котором нуждается.       На одно долгое мгновение повисла звенящая тишина. Морен хватал ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, потом всё же нашёл в себе силы и горячо запротестовал:       − Это невозможно! У вас нет полномочий. Вам позволено посещать заключённых, но не освобождать их!       − Вы меня не так поняли, − мягко пояснил клирик. − Герцог Эпинэ поедет со мной и лично убедится, что у Квентина Дорака не будет ни малейшего шанса сбежать, а потом доложит его высочеству. И поверьте, − в голосе Левия вновь зазвучала сталь, − его высочество не обрадуется, узнав, как его доброе имя порочат чересчур усердные подданные. Когда же Квентин Дорак будет в состоянии, он вернётся сюда.       − Но… − попытался было возразить Морен. − Он здоров.       − Хватит! Вы здесь больше не распоряжаетесь! − рявкнул молчавший до сих пор Эпинэ, и незадачливый комендант окончательно сник.       − Прикажите принести тёплый плащ и можете идти. На сегодня мой визит окончен, − Левий повернулся к Дораку: − Прошу вас проследовать в мою карету.       Сильвестр следил за представлением со всё возрастающим любопытством, но такого завершения не ожидал. Сказать, что он был изумлён, значило ничего не сказать. Эсператист шёл почти напролом, и у него, раздери его кошки, получалось! Ракан, без сомнения, будет в ярости, когда узнает, но ссора с Агарисом в самом начале правления ему не нужна, и Левий этим нагло пользуется. Осталось понять, зачем ему это. Так или иначе, даже если Сильвестр сменит одну тюрьму на другую, он ничего не потеряет, но здесь скорее есть неплохой шанс приобрести. Для начала информацию, а там разберёмся. Так что его высокопреосвященство с готовностью поднялся и вышел из комнаты.       На улице и впрямь было прохладно. Пронизывающий ветер тут же забрался под плащ и заставил Дорака передёрнуть плечами. Озлобленный Морен провёл отъезжающих до ворот, тщетно пытаясь скрыть свои чувства. Видимо, уже в красках представил, как Альдо будет снимать с него шкуру, и теперь искал, на кого бы выплеснуть гнев, так что, выходя, Сильвестр услышал, как он отчитывает офицера, дежурившего в привратницкой. Левия сопровождал небольшой эскорт; если судить по одежде, из десятка агарисцев и нескольких южан. Эпинэ вскочил в седло, поэтому в карете они с «милосердным» кардиналом оказались одни. Лошади тронулись, и серые стены крепости вскоре остались позади.       Некоторое время прошло в молчании. Сильвестр разглядывал своего нежданного спасителя, а тот, казалось, был полностью поглощён сменявшимся за окном пейзажем. Наконец Левий оторвался от окна и задёрнул шторку. Голубые глаза смотрели на Дорака чуть насмешливо.       − Хотите спросить, зачем вы мне?       − Хочу поинтересоваться, не боитесь ли вы закончить, как святой Оноре.       − На всё воля Создателя, − вздохнул эсператист. − Но Оноре не ждал удара в спину.       − А вы ждёте, − Сильвестр не спрашивал, а утверждал.       − Глупо отрицать очевидное. Оноре погубили свои же собратья.       Дорак кивнул и всё же спросил:       − Так зачем вам я?       − Если я скажу, что меня заботит благополучие жителей Талига, вы мне не поверите?       − Тогда вам придётся признать, что вы святой. Либо, что я вас завербовал, а я такого не припомню.       − Я тоже, − Левий мягко рассмеялся. − Что ж, если серьёзно, причин довольно много, и та, которую я назвал, также имеет место быть, но разговор обо всём этом впереди. В конклаве сидят отнюдь не дураки. Большинство моих собратьев прекрасно понимает, что Альдо Ракан, сколько бы средств ни было в него вложено, не продержится здесь долго. К тому же он ведёт себя не очень дальновидно; вы этого ещё не знаете, а я уже наслышан. Мою миссию в Агарисе считают обречённой на провал. У меня были свои причины согласиться на неё и покинуть святой град, и поверьте, мученическая смерть в мои планы никак не входит. Тем не менее я действительно разделяю взгляды Оноре в вопросе о примирении наших церквей. К примирению стремился и эсперадор Адриан, но до Излома он не успел, − Левий вздохнул. − А на Изломе остановить повозку над обрывом можно лишь общими усилиями. Когда-нибудь я скажу больше, но всему своё время.       Излом. Больше года назад Дорак впервые задумался об этом всерьёз, допустив, что старые сказки имеют значение. Сейчас он в этом почти не сомневался, хотя по-прежнему не имел ни малейшего понятия, что с ними делать. И Левий туда же. Что знает он?       − Последние несколько месяцев, − Сильвестр покачал головой, отвечая скорее себе, чем собеседнику, − у меня не было возможности хоть что-то остановить.       − Но теперь ваше положение улучшилось.       − Вам стоило вытащить Алву, а не меня. От него сейчас пользы было бы больше. К тому же вы сами сказали, что ему пришлось хуже.       Левий нахмурился:       − Я собираюсь наблюдать за его тюремщиками и постараюсь не допустить новых перегибов. Позволить себе вытащить сразу двоих я, естественно, не мог. Что же касается пользы… − клирик задумчиво коснулся голубя на груди. − Герцог Алва сам сложил оружие и, думается мне, даже будь у него такая возможность, он не поднимет его снова, ибо тем самым опять поставит под угрозу жизнь своего короля.       Проклятье! А вот здесь он прав, тысячу раз прав! Рокэ свой выбор сделал и поворачивать вспять не станет. О, насколько стало бы проще, окажись Фердинанд мёртв. Его смерть освободила бы всех, и в первую очередь Алву. И уж в нынешних условиях Дорак точно придумал бы, как загнать кэналлийца на трон. А теперь… Остаётся надеяться, что Альдо Фердинанда всё-таки убьёт или что у короля достанет мужества на самоубийство.       − Я в самом деле хотел бы, чтобы вас осмотрел врач, − нарушил молчание Левий. − Если вы не против, это сделает брат Анжело, он хороший лекарь. Или я могу поискать того, кому вы сможете доверять.       Сильвестр махнул рукой:       − Нет нужды. Вряд ли вы вытащили меня, чтобы тут же угробить.       − Я варю шадди, − эсператист покосился на Дорака, − и не хочу, чтобы это вам навредило.       Его высокопреосвященство только фыркнул. Карета тем временем сбавила ход. Левий отодвинул шторку, показались знакомые крыши. Ноха, ну надо же. Впрочем, логично, Ноха была самым большим из сохранившихся в столице старых аббатств.       − Приехали, − констатировал собеседник. − Когда вы отдохнёте, а я улажу неотложные дела, мы поговорим подробнее, а пока – прошу. И да, − глаза клирика лукаво блеснули, − вы всё ещё заложник Ракана.       Дорак кивнул. Пожалуй, ему впору возблагодарить Создателя за чудесное спасение, и возможно, он так и сделает когда-нибудь потом, а сейчас… Впервые за последние месяцы у него появился шанс повлиять на события, и упускать его Сильвестр не собирался.