Осень выдалась дождливой.

Утро началось как обычно. Фёдор спал, обхватив подушку руками и с головой зарывшись в одеяло, совершенно не слыша звона будильника, будто бы игнорируя его существование в целом. Очередная ночь, половину из которой Фёдор снова просидел за столом, давала о себе знать – бедный Гончаров не мог никак его разбудить. Наконец, после примерно десяти минут адских мучений, Ивану всё же удалось разбудить Достоевского. Тот недовольно что – то пробубнил, наконец переворачиваясь на спину и тихо вздыхая, прикрывая глаза тыльной стороной ладони. - Ну слава Богу, я уже думал, что ты умер. – облегчённо произнёс Гончаров. – Ты опять за своё? В ответ послышалось непонятное, но при этом явно недовольное мычание. - Ясно. Давай вставай, я чай пойду сделаю и перекусить принесу. – с этими словами Иван вышел из комнаты, отправляясь на кухню. Громко выдохнув, Фёдор раскинул руки в стороны и открыл глаза, пытаясь привыкнуть к освещению. Он снова лёг довольно поздно – пытался придумать и написать начало для своей книги. Однако всё случилось так, как случалось всегда: сначала Достоевский уснул прямо за столом, положив голову на кипу перечеркнутых и скомканных листов; проснулся через несколько часов из – за того, что захотел пить; упал в кровать и заснул как убитый; через неимоверные усилия его разбудил Иван. Наконец, собравшись с силами, Фёдор встал с кровати и поплёлся в ванную. К счастью, там никого не оказалось, а это значит, можно нормально и совершенно спокойно мыться. Достоевский отодвинул занавеску, вставая под стойку душа и задвигая ткань за собой. Секунда, поворот крана – и струи горячей воды начали мягко литься на бледное худое тело. Полностью встав под воду, Фёдор опустил голову, позволяя каплям стекать по его волосам на лицо и падать с него на кафель, и снова погрузился в свои размышления, как делал это обычно, стоя под душем. В голове, как всегда, спутался клубок из различного рода мыслей. То одна приходила на ум, то другая – и Достоевскому хотелось их непременно обдумать, понять, прийти к своему мнению или выводу. С одной стороны, ему и впрямь нравилось размышлять молча – не важно, на какие темы. Порой, это могло заменить ему нехватку дискуссий по каким – либо вопросам или же просто разговоров, или помогало скоротать время на скучной паре, тему которой он давно понял или же изучил самостоятельно. Но с другой стороны, порой Фёдор мог уйти в свои раздумья и в неподходящий момент: например, когда проходит практика в университете, когда он переходит дорогу или идёт по улице. В такие моменты можно и под машину попасть, и самому врезаться в кого – то. Достоевский даже иногда не понимал – плохая это привычка, или полезная? Повернув кран и выключив воду, Фёдор насухо вытерся полотенцем, оделся, и, завернув волосы всё в то же полотенце, отправился обратно в комнату. Едва он успел приоткрыть дверь, как сразу почувствовал знакомый приятный запах. Проходя в комнату, Достоевский увидел Ивана, который уже сидел за небольшим столиком и разливал по чашкам чай, который так отменно умел заваривать. Фёдор даже начинал думать, что вкуснее чая, чем этот, он никогда в жизни не попробует. - Ты сегодня быстро. – мягко улыбнулся Гончаров, отставляя чайник в сторону. – Я бутербродов немного сделал, садись. С этими словами он протяжно зевнул, прикрывая рот рукой и слегка потягиваясь. Волосы Гончарова были взлохмачены и слегка растрёпаны – наверняка опять будет стоять перед зеркалом, недовольно бубня и пытаясь наконец их расчесать и распутать. Достоевский улыбнулся этой мысли, закрывая за собой дверь. Подойдя к столику, он осторожно отодвинул стул и сел рядом с другом, хватая пальцами ручку белой кружки. - Спасибо. – всё ещё полусонным голосом произнёс Фёдор, сделав большой глоток горячего ароматного напитка. – Как всегда, лучший чай в моей жизни. Иван издал смешок и слегка покраснел, протягивая руку к своей кружке и тоже отпивая. - Давай хоть телевизор включим, проснёмся зато быстрее. – предложил он. Достоевский в ответ лишь кивнул, снова отпивая глоток. По первому включившемуся каналу шли новости. - Вот и оставь, пускай будет. – прокомментировал Фёдор. Рассказывалось о каких – то политических событиях, мероприятиях, международных сделках, соревнованиях. Парней это не особо интересовало – они просто вели свой разговор, не обращая никакого внимания на вещающий телевизор. В момент, когда оба приостановили свою беседу, чтобы перекусить, начался новый сюжет. - «В Санкт – Петербурге появился маньяк: жителям рекомендуют быть осторожнее, по возможности не выходить на улицу ночью или вечером и стараться держаться мест с большим скоплением людей. Своих жертв убийца выбирает совершенно случайным образом: человеку достаточно просто случайно попасть в его поле зрения. Уровень жестокости его убийств поражает: у каждой жертвы маньяк вырезает почти все органы, оставляя их в одной куче рядом с трупом. Убийца не интересуется деньгами или ценными вещами, своих жертв не грабит и не насилует, следовательно, цели его убийств остаются неизвестными. На данный момент количество жертв маньяка составляет семь человек, все они убиты одинаково: зарезаны ножом и лишены множества внутренних органов. Власти города просят граждан сохранять свою бдительность, и следовать рекомендациям, названным ранее. Полиция продолжает поиски убийцы, но пока маньяк всё так же на свободе…» Гончаров резко схватил пульт, нажимая кнопку выключения и откидывая его куда – то на кровать. - Вань, ты чего? – удивленно спросил Фёдор, устремляя взор полный непонимания на соседа по комнате. - Да ну это всё! – махнул рукой Иван, вытирая губы салфеткой. – Мало того, что аппетит теперь пропал, так еще и по улицам теперь страшно ходить будет. - Ну ты даёшь, - улыбнувшись и покачав головой, ответил Достоевский, - сам учишься на медицинском, и при этом тебе противно слушать про органы. - Ну не за завтраком же с утра пораньше! – возмущённо возразил Гончаров. – Да и при чём тут органы, сам факт того, что где – то маньяк бродит… Ну ещё… - он слегка съёжился. - Ладно тебе. – успокаивающе протянул Фёдор, положив руку на его плечо и слегка сжав. – Мы всегда ходим вместе, а поздним вечером нам на улице нечего делать. Иван лишь сконфуженно вздохнул, отводя взгляд в пол. Достоевский, тихо вздохнув, поднялся со стула, направляясь к Гончарову. Тот непонимающе посмотрел на него. - Федя, я… Фёдор молча слегка приобнял его, легонько похлопав бледной худой ладонью по голове. - Всё будет в порядке. Просто не думай о всяком дерьме. – спокойным голосом произнёс Достоевский, отходя от Ивана к другому краю стола и беря в руки оставшиеся после утренней трапезы грязные кружки и тарелку из – под бутербродов. – Пойду посуду помою. С этими словами Фёдор удалился из комнаты, слегка хлопнув за собой дверью. А Иван в это время всё так же сидел за столом, уставившись широко раскрытыми глазами в никуда и густо покраснев. На душе вдруг стало так легко и тепло, что губы Гончарова сами медленно растянулись в счастливой улыбке: он уже в который раз понял, насколько сильно любит Достоевского. Правда вот, ответны ли чувства или нет – для Ивана было загадкой. Да и признаться пока просто не хватало сил.