Осень выдалась дождливой.

Прошла неделя с момента появления Николая в жизни Фёдора и Ивана. Достоевский окончательно отбросил свои страхи куда - то на второй план, разглядев в Гоголе хорошего собеседника, иногда выкидывающего занятные мысли, и мастера рассказать действительно смешную шутку. С каждым днём общение становилось только крепче и чаще. Как выяснилось, даже в общежитии Николай занял комнату на одном этаже с Фёдором и Иваном, только в другом его конце, и жил там с Пушкиным, который до этого куковал один. Впрочем, Александр отзывался о нём положительно: мол, они почти не разговаривают, но бывает, могут перекинуться парочкой шуточек или что – то уточнить по учёбе. С момента начала общения с Гоголем, Гончаров заметил, что Фёдор по ночам стал не просто сидеть за столом, иногда пытаясь записать пару фраз, но тут же всё перечёркивая: Достоевский подолгу что – то писал на очередном вырванном из большой тетради листе, после поднимая его в воздух, держа обеими худыми руками, и счастливо что – то бормоча. Да, он наконец начал писать свою книгу, которую пытался начать уже давно. Главный герой – маньяк, ученик медицинского колледжа с рвением к свободе, чуть поехавшей крышей и прекрасным складом ума? Не это ли та самая гениальная идея, которая и нужна была Фёдору? Достоевский за всё время общения с Николаем и сам, бывало, задавал вопросы, чтобы узнать о новом знакомом как можно больше – он стремился понять его личность, понять, что твориться у него в голове, и какие мысли эту голову посещают. Вынося информацию из диалогов с Гоголем и откладывая в своей памяти, он переносил её на главного героя своего произведения, тем самым делая Николая прототипом для его написания. В общении между Фёдором и Иваном почти ничего не изменилось – они всё так же общались, только теперь намного реже, так как большую часть своего времени на общение Достоевский теперь отводил и для разговоров с Гоголем, но даже такая перемена вызывала в душе Гончарова жгучее чувство ревности, перемешанное с подозрением. Иван и сам уже путался в эмоциях, и пытался сразу же отогнать эти мысли и чувства, едва они появлялись. В этот день всё было почти также, как обычно: Иван разбудил Фёдора, вот только вместо того, чтобы пойти на пары вместе с ним, ушёл в поликлинику за нужной ему справкой. Гончаров должен был вернуться как раз к началу второй пары, поэтому в университет Достоевский пошёл наедине с Николаем. Первая скучная пара пролетела быстро и незаметно за очередными философскими беседами и играми в морской бой, и Фёдор с Гоголем направились в другую аудиторию уже на вторую. Столы в этой аудитории были рассчитаны на двух человек, и обычно Иван сидел с Достоевским, а Николай с Пушкиным. Но оглядевшись и поняв, что Гончаров так и не пришёл из поликлиники, Гоголь решил сесть рядом с Фёдором. Разложив свои вещи на деревянной поверхности, и поставив сумку на пол рядом со столом, Николай, как ни в чём не бывало, продолжил разговор с рядом сидящим Достоевским. - Коля, сейчас Иван придет, думаю, тебе лучше как всегда сесть с Пушкиным. – медленно произнёс Фёдор, покосившись на Гоголя. - Но ведь его нет, может и не придёт. – как будто даже не желая его слушать, ответил тот, снова начиная о чём – то рассуждать. Достоевский слегка напрягся, но не стал подавать виду. Белые большие двери в аудиторию открылись, и внутрь вошёл Гончаров, держа в руке полученную в поликлинике справку и уже поднимаясь к своему привычному месту, как вдруг застыл на полпути, увидев, что его место занято Николаем. Тот лишь торжествующе - злобно покосился на него, снова поворачиваясь к Фёдору. Постояв пару секунд, Иван уверенно двинулся к столу, где сидел Достоевский на пару с Гоголем, останавливаясь рядом и резко шлёпая ладонь на стол, едва сдерживая себя. - Николай, извини, что я прерываю вашу интересную беседу, но не мог бы ты освободить моё место? Николай невинно похлопал ресницами в ответ. - Ну неужели тебе жалко, если я одну пару посижу с Федей? - Ты постоянно с ним сидишь. – уже закипая, процедил Гончаров. - Как и ты. – лукаво улыбнулся Гоголь, слегка прикрыв блестящие хитростью глаза. – Можешь сесть на моё место, разрешаю. - Я с этой парты ничего не вижу. - Правда? У тебя же всё в порядке со зрением? Или мы с Федей чего – то не зна – аем? – протянул Николай, приобняв одной рукой Достоевского и слегка пододвинув его к себе, на что тот чуть отодвинулся в сторону и хотел возразить, но не успел и рта открыть, как Иван снова ударил по столу, на этот раз уже кулаком, да так, что Пушкин с задней парты испуганно выдохнул что – то наподобие: «Ох, ё!». - Во – первых, я не обязан тебе что – либо рассказывать, отвечай за себя, а не за Фёдора. – уже на грани срыва, скрипя зубами ответил Гончаров. - Посмотри – ка, Федя, он от тебя что – то скрывает! – наигранным тоном произнёс Гоголь, покосившись на Фёдора и прикрыв рукой рот в удивлённой гримасе. - Во – вторых, - будто пропуская мимо ушей провокации Николая, продолжил Иван, - это моё место по праву, сюда меня посадил преподаватель, и если ты не уйдёшь сам, то я пойду с жалобой к нему. - Как страшно. – театрально зевнув, Гоголь встал с места, подходя и наклоняясь к Гончарову. – А как думаешь, кого из нас Дмитрий Иванович послушает? Или ты забыл, что недавно завалил у него зачёт, а по его предмету у тебя тройки? – ехидно улыбаясь, выговаривал он. – Напомнить, кто его любимый ученик, м? У кого по его предмету всегда «отлично»? Ах да, точно – у меня! - Как связаны оценки и справедливость? – уже буквально рычал Иван, отчего Достоевский просто был в шоке, не в силах что – либо сказать и вмешаться. - Да никак. Справедливость в нашем мире ничего не играет. – Николай наклонился к уху Гончарова, тихо шепнув: - Не нужно так злиться, если Фёдору ты больше не нужен. Он нашёл кого – то лучше, чем ты, милый. Смирись! Справка не спеша выпорхнула из руки голубоглазого парня. Гоголь отстранился от него с едва заметной злобной ухмылкой, на что нервы Ивана вдруг резко сдали. Гончаров резко оттолкнул ошарашенного Николая, который явно этого не ожидал, и уже было занёс руку для удара, как вдруг её перехватила другая: до боли знакомая холодная и бледная кисть крепко обхватила запястье Ивана, сильно сжимая, дабы привести того в чувство. - Николай. – произнёс Фёдор строгим и жёстким гробовым голосом, стоя к тому спиной, отчего тот сразу замер, округлив глаза и поджав губы, как провинившееся дитя перед отцом. – Перестань устраивать цирк, забирай свои вещи и садись на своё место - Иван прав. И больше сегодня ко мне не подходи, угомонишься как раз как следует до завтра. Ваня, садись на своё место. – стрельнув молнией фиолетового тяжёлого взгляда в шокированного Гоголя, а затем обведя им же всю аудиторию, половина которой уже вовсю таращилась на этот спектакль, Достоевский снова заговорил. – А вы отвернитесь, и занимайтесь своими делами, вам тут не театр. - Ну, это как сказать… - раздался смешок Пушкина с последней парты, но поймав убийственный взгляд Фёдора, тот понял, что сейчас для шуток неудачное время, и смолк. Испугавшись тяжёлого взора Достоевского, все в аудитории тут же вернулись к своим делам. - Федя, я… - начал было молящим голосочком Николай, но Фёдор был непреклонен. - Николай, сядь на своё место и не подходи ко мне сегодня больше. – отчеканил Достоевский, на что Гоголь злым и обиженным коршуном метнулся к столу, схватил все свои вещи и быстро удалился на самую последнюю парту, падая на стул рядом с Александром. - Иван, садись на своё место. – уже более – менее спокойно повторил Фёдор, но в голосе всё равно слышались нотки не угасшей злобы. Подняв выпавшую из руки справку, Гончаров сел за стол, раскладывая свои вещи по местам. Наконец, Иван решился прервать затянувшееся молчание. - Фёдор, тебя не настораживает Николай? Это ведь слишком ненормальная привязанность. - А тебя не настораживает твоя ненормальная ревность? – язвительно ответил Достоевский, видимо, ещё не остыв. Гончаров тут же замолчал, поняв, что не вовремя начал беседу, и опустил взгляд на стол. Глаза ощутимо защипало, – всё же, слова Фёдора сильно задели его, - но он сдержался, проглотив образовавшийся в горле ком. - Мне нехорошо, я пойду умоюсь. – тихо выдавил Гончаров, вставая из – за стола, попутно беря в руки справку. Достоевский хотел схватить его за руку и задержать, чтобы поговорить и извиниться за такие резкие слова, но Иван увернулся, спускаясь вниз и попутно кладя на преподавательский стол полученную в поликлинике справку, и вышел из аудитории довольно быстрым шагом. Фёдор вздохнул, прикрыв глаза и потерев пальцами виски, встал с места и направился за другом. Гончаров за считанные секунды успел добежать до туалета, - в котором к счастью, никого не было, - буквально залететь в самую дальнюю кабинку туалета и закрыться там. Усевшись прямо на крышку унитаза, Иван, уже не сдерживаясь, начал тихо всхлипывать. По щекам покатились солёные, обжигающе – горячие капли, которые он тут же старался утереть ладонями. Его терпение лопнуло, нервы сдали. Сколько уже можно это терпеть… Раздались приближающиеся шаги, и Гончаров притих. - Ваня, - раздался знакомый голос у двери в туалет. – Я знаю, что ты тут. Выходи. «Отстань, чего пришёл…» - произнёс про себя Иван, складывая руки на коленях по – школьному и утыкаясь в них лицом, не переставая беззвучно рыдать. - Вань… - снова послышалось от Достоевского, который уже шёл по небольшому коридорчику между кабинками, открывая каждую поочерёдно в попытках найти Гончарова. Наконец, подобравшись к последней кабинке, Фёдор аккуратно потянул за ручку – та, как он и догадывался, была заперта. Чтобы удостовериться, что он нашёл Ивана, Достоевский слегка наклонился вниз, и увидел две ноги в знакомых коричневых брюках и чёрных кедах. Чуть улыбнувшись своей находке, он осторожно постучался в кабинку. - Ваня, я знаю, что ты там. Выходи уже. Гончаров молчал, продолжая плакать себе в коленки, отчего ткань брюк уже стала слегка влажной. - Ваня, я ведь дверь выломаю. – шутливо пригрозил Фёдор, надеясь чуть развеселить парня, но никакой ответной реакции на его слова не последовало. «Не выломаешь, тебе платить за неё нечем…» - подумал Гончаров, по – прежнему утыкаясь в коленки. - Ваня, я ведь сейчас к тебе залезу, и мне будет плевать, срёшь ты или нет. – уже серьёзно начал Достоевский. Даже то, сколько раз он успел назвать Ивана ласково, не помогало, что уже немного пугало Фёдора. - Так… - выдохнул Достоевский, подходя ближе к двери, и резко дёргая за ручку. К его удивлению, та открылась. Видимо, защёлка была слабая, или же Гончаров не до конца её задвинул. Но приглядевшись к ручке, Фёдор заметил, что замок и вправду отлетел. Вставив всё обратно, будто бы так и было и он совершенно не при чём, Достоевский зашёл в кабинку, подходя к Ивану, который резко вскинул голову, смотря на него округлёнными от шока и красными от слёз глазами. - Я же говорил, что вылома… ю… - улыбаясь, начал Фёдор, но застыл на месте и с удивлением и беспокойством посмотрел на лицо Гончарова, отчего тот сразу же снова спрятал его в ладонях, опираясь локтями на колени. Достоевский никогда в жизни не видел, чтобы Иван плакал. Он даже и подумать не мог, какую боль причинял ему, почти не уделяя времени. А ведь Гончаров всегда заботился о нём: будил, заваривал ему чай, лечил, когда тот болел, прогуливая пары, а потом приходя пересдавать всё вместе с Достоевским. У Ивана почти никого не было, кроме Фёдора. Остались старые друзья, но с теми он лишь максимально редко списывался, а в реальной жизни ни с кем, кроме самого Достоевского, он не общался – не с кем было. Фёдор только сейчас понял, насколько он увлёкся общением с этим маньяком - Гоголем, и насколько его знаки внимания были навязчивыми. Но с этим он решил разобраться позже, сейчас главной целью было поговорить с другом. - Ваня… - попробовал начать Достоевский, но слова комом застряли в горле. Он и представить себе не мог, что будет так тяжело просто утешить друга и попросить прощения. Тишину нарушил тихий, охрипший от слёз голос Ивана. - Уходи… Пожалуйста… Просто уйди… Фёдор на миг опешил – настолько заплаканный голос друга уколол его сердце. Но, вмиг собравшись, закрыл за собой дверь в кабинку и опустился на корточки напротив Гончарова, кладя руки на его колени и мягко поглаживая. Ивана в этот момент аж чуть не передёрнуло от приятного прикосновения холодных худых ладоней. Захотелось ещё сильнее заплакать от осознания, что Достоевский идёт на такие нежности ради того, чтобы его успокоить: и называет только ласково, и идёт на тактильный контакт, который не очень – то и любит. Но обида всё ещё не давала сказать ни слова. Из глаз Гончарова хлынули реки слез, выползая из - под пальцев, и представая взору Фёдора. - Прости меня, идиота… Брякнул какой – то бред, не подумав… Да и Николая надо было сразу прогнать, это я виноват… Прости меня… - скользя пальцами вверх по рукам Ивана, тихо проговаривал Достоевский. Наконец, накрыв его ладони своими и поняв, что парень не сопротивляется, Фёдор осторожно потянул руки Гончарова вниз, открывая его чуть покрасневшее и мокрое от слёз лицо. - Прости, дурака, ради Бога… А Гоголю я больше не позволю так с тобой разговаривать, слышишь? И вообще больше в обиду тебя не дам, Вань… - И ты меня прости… - охрипшим голосом ответил Иван, не поднимая взгляда. – Не надо было скандал устраивать и бить его… - Нет – нет – нет, ты что, ты тут не причём. – Достоевский легонько поглаживал руки Гончарова, держа их в своих ладонях. – Всё хорошо, тебе не за что извиняться. Ты человек, у тебя есть чувства, твои нервы имеют свою грань. Всё хорошо… - мягко улыбнулся Фёдор, чуть сильнее сжимая аккуратные пальцы друга. Достоевский аккуратно встал, потянув Ивана за руки наверх, - от неожиданности тот не успел среагировать и не сопротивлялся, - и аккуратно толкнул его в свои же объятия, осторожно выводя из кабинки и прижимаясь своей спиной к стене, притягивая Гончарова ближе и заставляя того упасть подбородком на своё плечо. Иван ничего толком не понимал, пока вечно холодные тонкие руки Фёдора не обвили его тело так крепко, как никогда этого не делали. Широко распахнув глаза и уставившись в никуда, парень на несколько секунд завис, но тут же сильнее прижался к Достоевскому, выжимая из сильно покрасневших глаз последние капельки солёной воды. - Знаешь, Вань, может пойдём лучше в книжный магазин съездим? А потом в кафе посидим и почитаем, как всегда? Отпросишься в медпункте, скажешь, плохо. - А ты? Прогуляешь что – ли? – не отстраняясь от Фёдора, спросил Гончаров. – Может, не стоит? - Да в рот я ебал эти пары и этот университет… - тихо выдохнул Достоевский, сам опуская голову на плечо Ивана. - Фёдор! – недовольно воскликнул тот в ответ на сие литературное высказывание, дёрнувшись и попытавшись вырваться, но Фёдор лишь сильнее стиснул его в объятиях. - Я его, значится, Ваней называю, а он: «Фёдор»... Нет бы тоже так же... – посмеялся Достоевский. - А можно?.. – неуверенно спросил Гончаров. Фёдор усмехнулся. - Можно… - прошептал он, окончательно расслабившись от тепла чужого тела и понимая, насколько же это, на его удивление, приятно. В этот момент из аудитории вышел Пушкин, направляясь в туалет, дабы покурить, пока еще осталось несколько минут до начала пары. Он тихо подошёл к двери, осторожно заглядывая внутрь – чтобы проверить, нет ли там преподавателей, однако увидел довольно интересную картину: Фёдор крепко прижимал к себе Ивана, поглаживая его одной рукой по спине, а другой по серовато – голубым мягким волосам. «О - хо – хо, вот это жёсткое гейское порно тут происходит…» - пронеслось в его мыслях, и, тихо достав телефон и выключив на нём звук, Александр быстро сделал пару кадров и смылся как ни в чём не бывало. «Сигареты сигаретами, а такое кино хрен знает, когда увидишь…» - подумал Пушкин, идя обратно в аудиторию и довольно ухмыляясь. Вновь усаживаясь за стол рядом с Гоголем, Александр слегка толкнул того в бок, показывая фотографию на экране телефона. - Смотри, что заснял! – довольно произнёс тот, посмеявшись. Николай, включив своё актёрское мастерство, тоже посмеялся и пустил пару шуточек. Успокоились они как раз к началу пары, преподаватель начал читать очередную лекцию. Записывая в тетрадь очередную «нудятину» со слов Пушкина, Гоголь тихо усмехнулся сам себе, злобно ухмыляясь, не отрываясь при этом от записи материала. - Ну ничего, - тихо произнёс Николай всё с той же ухмылкой на губах. – Значит, совсем скоро я избавлюсь от тебя, Ванечка, и больше нам с Федей никто не помешает… - Ты что – то сказал? – вопросительно протянул Александр, отрывая взгляд от тетради и переводя его на соседа. Гоголь тут же натянул фальшивую улыбку и прикрыл глаза. - Какое там последнее определение Дмитрий Иванович диктовал?