Борьба за нас

***

      Это был самый странный вечер в жизни Кагами. Она не проводила его в одиночестве среди учебников и книг, не за ужином с матерью, выслушивая очередную порцию недовольств, не за разговорами по телефону с Адрианом или Маринетт. Никто, кроме героев, Феликса и самой Маринетт не знал, что она у последней дома, скрывается от самого родного человека. Ей было опасно возвращаться к себе. Уже завтра план по освобождению должен прийти в исполнение. А если она останется с матерью, то станет не просто заложницей ситуации, а самым настоящим оружием, которое могут в любой момент применить. Её тело по-прежнему казалось ей чужим, а ежедневные рутинные действия ставились под сомнения — точно ли она их делает или её кто-то заставляет. Вот и сейчас Кагами не понимает, смотрит ли в зеркало, чтобы поправить волосы, или это снова неслышимый приказ. — Тебе нужно отдохнуть, — донёсся голос подруги, вглядывающейся в окна на предмет посторонних. — Завтра тяжёлый день. — Я не могу. — Взгляд её суматошных глаз то пристально впивался в отражение, то в испуге отворачивался. — Мне кажется, что… — Голос дрожал, дыхание слишком рваное, чтобы позволить себе ответить спокойно. Тем более, когда подругу, ничего ей толком не объясняя, попросили её прикрыть. Стоило отдать Маринетт должное — она не задавала вопросов. Просто была готова помочь, всё время находилась рядом. Как же сильно хотелось бы рассказать ей о том, с кем она дружит на самом деле и какой опасности подвергается. Но Кагами не могла. Боялась не только потерять их дружбу, но и подставить свою первую настоящую подругу. — Это сложно объяснить. Но я не хочу терять контроль над ситуацией. — Очень тебя прошу, не изводи себя. — Тёплый голос обтекал, внушал доверие, желание услышать просьбу и ответить на неё. Но, увы, не получалось. — Всё будет хорошо. Герои защитят тебя. И Феликс… — Маринетт замялась, и Кагами понимала, о чём она. Их прошлый разговор посеял плоды обоснованной настороженности. — Он же не причинит тебе вреда.       Фраза, больше похожая на вопрос, на который никто в этой комнате не знал однозначного ответа. Свои опасения Маринетт старалась подать так, чтобы не раскрыть свою геройскую личность. И, кажется, у неё получилось. Но хорошо ли это? Нужно ли ей, чтобы Кагами не доверяла Феликсу, особенно сейчас, когда они уже ввязались во всё это? Даже если и нужно, то к чему это приведёт? Слишком много страхов и сомнений, которые с трудом оставались при себе, чтобы не запутать ситуацию ещё больше, не травмировать подругу и не пожалеть о своём решении — снова довериться Феликсу, ведь, как бы Маринетт не пыталась внушить себе, что идёт на это всё ради Кагами, фантом заочного доверия кружился где-то рядом, наводя ужас. И Кагами тоже его ощущала. Ведь Маринетт была права, когда до последнего не понимала её. Пойти на такой отчаянный поступок рука об руку с человеком, натворившим столько дел. Она верила, что он совсем не тот, кем его видят. Но и не знала, какой же он на самом деле. Они очень похожи. Это так. Но что ещё могло роднить их души, кроме странного происхождения и трудного детства? Что мог скрывать Феликс за своим желанием свободы и справедливости? Он всегда говорил лишь общими фразами, никогда не вдаваясь в уточнения, будто что-то тщательно скрывал. А как можно доверять человеку, который постоянно что-то не договаривает? Поэтому в ту самую минуту, когда он оставлял её у Маринетт, Кагами не отпустила его и попросила остаться. Ей нужно было знать правду. Ей нужно было убедиться в том, что она не ошибается. Не совершает ошибку, за которую придётся очень дорого заплатить. — Тебе страшно, — его крепкие руки надёжно держали её плечи, будто передавая уверенность в предстоящем, которая, увы, не чувствовалась. — Я просто устала. — Она не могла признать себя трусливой девчонкой. Пусть и в его глазах уже это сделала, упросив остаться. — Это были слишком тяжёлые дни. — Мягко убрав его руки со своих плеч, она отошла, всматриваясь в отражение. — Мне понадобится много времени. — Нет ничего плохого в том, чтобы признать, что тебе страшно, — то ли его странная интонация, то ли навалившийся стресс, игнорируя здравый смысл, побудили проснуться накопившиеся раздражение и тревогу, позволяя себе повысить голос и показать свои истинные эмоции. — А что это даст? — Слишком громко для неё, но слишком тихо, чтобы сделать этот вопрос криком души. -Думаешь, если я признаю это, то мне станет легче? — Во всяком случае, ты перестанешь себя обманывать, — так иронично было слышать такие слова из его уст, которые он произносил так просто, будто рассказывал о погоде на день. — Я не обманываю себя, в отличие от тебя. — Кагами подошла ближе, слишком далеко, чтобы ощутить его мерное дыхание, но слишком близко, чтобы видеть все эмоции в его глазах. — Нежелание признать и нежелание говорить — разные вещи. — Ты хочешь сказать, что я себя обманываю? — Его искренне удивление насторожило, заставив сжать кулаки. — Ты просишь себе доверять, но ничего не говоришь, чтобы получить это доверие. — А что бы ты хотела услышать? — Правду, Феликс. — Ещё один шаг в его сторону, чтобы слышать, как бьётся его сердце, чтобы чувствовать, как сбивается его дыхание, чтобы видеть, какой же он. — Чего ты хочешь на самом деле?       Она видела, как он был не готов к такому вопросу. Как старался не спускать с неё глаз, следя за каждой неровностью лица, за строгим взглядом. Но явно не собирался ей отвечать. Феликс ещё не сказал ни слова, а Кагами уже понимала, что такая скрытность ни к чему хорошему не приведёт. И что она, похоже, ошиблась. Да, он не желает ей зла, Адриану и Маринетт тоже. Но что он готов сделать, ради их счастья? Неизвестность пугала, подкидывая воспоминания не столь давнего бала. Точно ли он понял, что такие методы никому не сделают лучше? Точно ли не перейдёт черту? Феликс и сам не знал этих ответов, но понимал, как для Кагами это важно. Он бы хотел соврать, заверив, что не совершит глупостей, что всё понял и больше не вернётся к себе прежнему, затеявшему бал. Но он не мог ей врать. Кому угодно, только не ей. — Ты мне не доверяешь, — такое простое, но грустное осознание болезненно тронуло сердце, заставив понурить взгляд. — Я тебя не знаю. — Очередное напоминание, как они мало знакомы, как ничтожно мало знают друг о друге, и как его угораздило влюбиться. Это новое чувство не было прекрасным, как писали авторы многочленных книг, но оно придавало сил, заставляло не сидеть на месте и делать всё, ради дорогого человека. Признаться в этом было тяжело. Ведь как можно влюбиться в девушку, о которой ты почти ничего не знаешь? Это так глупо. — И да, я боюсь. Мне страшно от того, что я не знаю, что у тебя на уме. Я не понимаю, чего ты хочешь на самом деле. Как и того, что… происходит между нами, — секундная заминка, когда строгое лицо на мгновение стушевалось. — Я тебе обещаю, что обо всём расскажу. — Хватаясь за её плечи, как за последнюю надежду, расписываясь в своей глупости и страхах, он пытался всё передать тёплым взглядом, которого явно было недостаточно. — Мы обязательно всё наладим, как только всё закончится. — Ты снова уходишь от ответа. — Кагами попыталась скинуть его руки, чьи прикосновения теперь вызывали такие противоречивые эмоции. — Сплошные обещания. И красивые слова. — Но Феликс держал крепко; недостаточно, чтобы не вырваться, но достаточно, чтобы убедить, как ему сейчас важно ощутить её тепло. — И зачем ты всё время говоришь «мы», когда никаких «нас» нет? — Почему это? — Простая истина, которая выбила почву из-под ног, заставляя буквально почувствовать это падение, болезненное и пугающее. — Ты всё решил за меня, за нас. — При всех своих негодованиях и сомнениях, Кагами правда хотела ему верить, хотела знать, что между ними есть связь, такая окрыляющая и тяготящая одновременно. Она осторожно придержала его за локти, еле ощутимо нависая. — В твоей голове уже всё сложилось. Только ты забыл самое главное — ты не спросил меня. — Её боль так отчётливо отпечаталась в глазах, что Феликсу пришлось отвести взгляд. — Ты ничего мне не рассказал, не посвятил в свои планы. Просто ставишь перед фактом. И просишь беспрекословно тебе верить. — Но это не так, — очередная ложь, в которой не получилось себя убедить. Она была права. Он скрывал, недоговаривал, умалчивал. Знал, что не способен на искренность, когда дело касается защиты дорогих людей. Но и знал, на что будет способен, если кто-то причинит им боль. Картины расправы над дядей часто посещали его мысли. Вызывали ликование, утоление жажды мести, но и страх за их безжалостность. — Видишь, ты обманываешь сам себя. — Её пальцы переместились на его предплечья, крепко держась за них, ноги сделали всего один шаг ближе, навстречу ему. Расстояние между ними меньше вытянутой ладони, и она увидит всё, малейшую попытку что-либо скрыть. — Как я могу довериться человеку, который лжёт сам себе?       Внутренний голос призывал к бегству. Руки подрагивали в неуверенности, стремясь в любую секунду отпустить человека, чьё тепло ещё совсем недавно грело сильнее солнца. Тело напрягалось, будто готовое моментально оттолкнуть и убежать… Но куда? К женщине, которая была готова на всё, только бы дочь стала именно такой, какой она её видит, и никем другим? К матери, которая медленно и верно разрушала её изнутри, хотя сама впустила её в этот мир? К месту, которое было ей тюрьмой, а не светлым тёплым домом? Ей было некуда идти. А оставаться у подруги слишком опасно. Полное моральное бессилие убивало. Понимание, что ей уже поздно давать заднюю и придётся довериться пугало. Хотелось исчезнуть, сгинуть и не вдаваться во всё, что приносило столько новых и неприятных чувств. Но это мог сделать только Феликс, который никогда бы себе такого не позволил. Потому что любил её, самой странной, необъяснимой и неосознанной любовью, на которую только может быть способен парень, никогда не знавший этого чувства. Как и она сама. Действительно ли Кагами могла сказать, что влюбилась, как глупая девчонка из дурацких подростковых сериалов? К сожалению, могла. А от осознания всей глупости, необоснованности и странности этой любви чувствовала ноющую боль в грудине, сдавливающую — в горле и разъедающую — по всему телу. И Феликс это видел, сам до последнего сдерживая себя, чтобы не спасовать. Чтобы доказать ей, что сможет расположить к себе и оправдать её ожидания. Чтобы не прижать её к груди так сильно, что сам задохнётся от напряжения и боли. Он понимал, что обязан быть с ней честен. И он будет. Когда-нибудь. — Ты права. Прости меня. Это было неправильно с моей стороны. — Он осторожно взял её лицо в свои руки и оставил невесомый поцелуй на лбу, вызывая её смущение. — Мне ещё так многое предстоит сделать, чтобы заслужить твоё доверие и твою… — Чтобы их заслужить, не нужно «так многое». — Понимая, как ему тяжело это озвучить и как бы ей самой было трудно это сказать, она положила свои ладони поверх его. — Просто скажи мне, чего ты хочешь, на самом деле? — Я хочу, чтобы мы были свободны. Чтобы больше никто не контролировал наши мысли и действия. Чтобы больше никто не посмел вставать у нас на пути… — Он не отрывал от неё взгляда, как сумасшедший повторяя мантру, чтобы увидеть искру доверия и желания разделить с ним будущее, за которое они борются. — Я хочу, чтобы… Когда это всё закончится, ты осталась со мной. — Она поджала губы, смущённо опустила глаза и крепко сжала зубы, не давая себе упасть в этот тёмный омут чувств с головой. — Даю слово, я никому не причиню вреда. Только если никто не захочет причинить его нам.       Застывший ужас в её глазах он предпочёл бы забыть. Как и свой позорный побег. Сколько бы Феликс не был циничный, поступать так с этой девушкой он не мог. Но поступал. Лгал, недоговаривал, боялся говорить открыто. И до последнего убеждал себя, что всё дело в не свершённой мести. Что как только месье Агрест и мадам Цуруги оставят их в покое и больше не будут стоять на их пути, он сможет стать тем, кого Кагами по-настоящему заслуживает. Что всё изменится. И прежде всего, он сам. Что эти страшные мысли покинут его голову. Что он никогда не станет совершать старые ошибки. Что сможет найти себя настоящего и оставить того загнанного, напуганного, растоптанного мальчика, который озлобился на весь мир и желал справедливости. Но в глубине души сокрушённо понимал, что это всё — самая большая ложь.       На утро он не позволил себе вспоминать вечер. Любые сторонние мысли гнались прочь. Ведь воплощение плана уже началось. Он стоял в кабинете дяди, за окном ЛедиБаг и Кот Нуар были наготове, а Кагами — надёжно укрывалась. Изнутри была самая сильная дрожь, которую с неимоверным трудом удавалось сдерживать. И всё потому, что Феликс понимал, как многое потеряет в случае неудачи. И как бы он не старался играть уже привычную за все эти годы роль, чувствовал, как фальшивит. Но главное, чтобы этого не заметил дядя. Козыри по-прежнему были у него в рукавах. — Рад нашей встрече, дядя. — Тонкая хитрая улыбка, лёгкость движений и никаких сомнений. — Надеюсь, ты не передумал. — Вальяжность, непринуждённость. Самые простые действия, которые сейчас давались с таким трудом. — Не хотелось бы тратить время зря. — Мне нужны гарантии. — Голос, не терпящий несогласия, отскочил от стен и вернулся странным гулом. — Покажи их. — Терпение, дядя. — Взгляд упал на уже знакомую картину. Лицо матери, как луч надежды, светящий из-за спины месье Агреста на Феликса внушал уверенность. И не столь было важно, что это была не его мать. — Какой смысл мне идти на сделку с товаром, зная, как легко его могут у меня отнять? — Кто-то в прошлый раз говорил о доверии, а сейчас, — странная улыбка тронула губы мужчины, его напряжение за мгновение исчезло, оставляя только лёгкость движений и прищуренный взгляд, — я вижу перед собой мальчишку, который пытается меня обмануть, прикрываясь красивыми речами. — Ваши доводы, дядя, ничем не обоснованы. — Это всего лишь игра. Блеф и ничего более. Нельзя было поддаваться. Но тогда почему изнутри всё билось в тревоге? — Не ожидал такого недоверия от вас. — План был идеален. Он всё продумал. Ничего не могло пойти не так. Козыри, только, у него. — Но всё же, чем я заслужил немилость? — Может, тем, что стоило бы лучше прятать свои намерения. — Будто из неоткуда за его спиной появилась та, кого Феликс боялся здесь увидеть больше всего. Движения, как у робота. А взгляд полностью непроницаемый, бесчувственный. — И не думать, что я настолько глуп. — Кагами…