Полюбить тебя снова

Сакаар

Я сидел в затхлом баре. Вернее, это было какое-то подобие самого третьесортного трактира, с обшарпанными столами, посредственным пойлом и плохо пахнущими посетителями. Мне удалось ныкнуть внутрь и даже сделать заказ — медовуху. Правда, я и не догадывался, что под «медовухой» в этой дыре подразумевается слабоконцентрированная горьковато-сладкая жижа — одним словом, дрянь. Но выбирать не приходилось, поэтому я, уставший, раздраженный и немного голодный, занял темный угол сего сомнительного заведения и принялся выжидать. А чего, собственно? Непонятно. Оставаться снаружи для меня было не самым подходящим вариантом, если я хотел относительного одиночества. Слишком много всего сомнительного свалилось на мою бедовую головушку за последние сутки. Нужно было подумать… О многом подумать. Но уж точно не об одноглазом почившем тиране — слишком много неприятностей от него и после смерти, уже тошно. Всплывшую ненависть к Одину пришлось запить большим горчащим глотком. О Торе? Тоже увольте. Наша ссора неприятно скребла мне по сердцу ровно с тех пор, как мы разошлись. Не то чтобы я горел желанием ссориться с последним родственником. Но так вышло, что мозг и язык у меня работают не всегда в тандеме, особенно после хорошенького удара головой. С-с… Я по инерции коснулся рассеченного виска, который временами стрелял болью. Интересно, где теперь искать этого добродушного увальня? Он ведь по простоте душевной может вляпаться в неприятности. Понадеялся, что грядущий день даст мне какие-нибудь ответы, но я даже не догадывался, что проведу на Сакааре еще два долгих месяца… Но об этом позже. О Хеле? Тут и думать нечего. Я о ней ничего не знаю. В тот единственный раз, когда мы случайным образом встретились при воскрешении Фенни, Один отдубасил меня так, что я не мог и заикнуться о том, что я знаю его большой позорный секрет — запер в темнице собственную дочь. Он выбил из меня всякое желание обкашливать этот вопрос с кем-либо, а было не с кем, да и страшно. Признаться, за столько лет я перестал о ней вспоминать. Видимо, зря. О Сигюн думать я тоже не мог. Тоска по ней разрывала мне сердце. Опять оставил жену, а на ней — кучу обязанностей и людей в подчинении. Ей, конечно, не впервой, но мне хотелось, чтобы ее жизнь была как можно беззаботнее сейчас. Что-то стало мне подсказывать, что рядом со мной это невозможно — два взаимоисключающих условия. Я вздохнул. Оставалось надеяться, что они с Вандой позаботятся друг о друге. Их взаимоотношения наконец-то растаяли за минувший год, за что я был очень и очень рад. Ванда порой напоминала мне чем-то Син: силой, решимостью, прямолинейностью, огоньком в глазах. Пожалуй, только Ванда была более замкнута и меньше плакала. Син… Что-то скрипнуло при мысли о ней. Так давно не видел ее, что осточертел от тоски, а сейчас даже не знаю, жива ли она. Все-таки в каком-то смысле она и мне была сестрой. Помнится, мы с ней долго не могли найти общий язык: я, грубиян с характером, и она, заноза с даром ясновидения, обладали комплексом главного героя. А, как известно, два главных героя быть не может. С годами это, кажется, прошло. Надеюсь. В сознательном возрасте мы во многом стали больше общаться из-за Сигюн. Син долго не доверяла мне (возможно, причиной тому были или сны, или ее личные наблюдения), и я даже помню, как однажды она пришла ко мне за советом первый раз; как первый раз искала у меня утешения (громкая ссора с Сигюн ударила ее под дых). И она знала многое обо мне — по снам и наблюдениям. В этом было отличие общения с ней и с Сигюн. Син некоторые вещи знала без слов. Я и не заметил, как сам стал зависим от нее, ее смеха, ее подколов. Да… С ней всегда можно было вдоволь посмеяться, ведь Тор обладал довольно плоским чувством юмора, а Сигюн и вовсе воздерживалась от того, что в моем понимании принято считать шутками. Мы с ней, что называется, два сапога пара. Я сделал еще глоток. Зачесалось плечо. Я нервно поскреб по нему ногтями через одежду. Проклятая руна. Еще одна вещь, о которой я предпочитал не вспоминать, но мысли так и возвращались к тому дню, когда Один поставил мне печать Каена. Собственно, так я и стал асгардским кротом, местным предателем. Случилось это незадолго после моего первого убийства. Тогда я иначе стал смотреть на мир и на себя. Оказалось, что я и до этого был причастен к смертям. От одной только мысли об этом становилось противно, и тогда я решился на рисковое: если мне удавалось избежать жертв, освободить пленных, я делал это. Менял обличье (а в те года это давалось сложнее) и пытался сделать что мог. Считайте, в каком-то смысле диверсировал наши миссии. Конечно, Один прознал об этом раз на четвертый. Я ему заявил, что не хочу крови (тогда мы воевали с Норнхеймом, требующим независимость от Асгарда). Один, конечно, рассмеялся мне в лицо и дал мне то, что я хочу, в извращенной форме: отправил меня на аудиенцию к королеве норнов, одного, практически ребенка! Весьма ответственно с его стороны! Карнилла, кстати, оказалась весьма милой особой, но мое бескровное предложение ее не устраивало. Спустя несколько часов непрерывных бесед мы с ней в итоге договорились: независимость они получат при условии пожизненного оказания посильной помощи Асгарду в случае опасности (но, я полагаю, успеха я добился лишь потому, что Карниллу позабавила ситуация, а я достаточно развеял ее скуку). И далеко не сразу я понял, что Один использовал меня тогда в качестве пушечного мяса — просто отправил младшего сына на смерть, на закуску Карнилле! В общем, отец года, как всегда. Но тогда-то Один наконец понял, что я беру не силой, а красноречием, и толку от меня на поле боя, как от Тора в чайной лавке. Тогда он перестал пытаться сделать из меня воина и вместо этого сделал меня своими ушами и ртом. Иногда меня открыто отправляли в качестве посла, иногда — под чужой личиной, чтобы добыть информацию. Один нарек меня дипломатом, но по факту я был тем, кем и всегда: обыкновенным лжецом. Хоть какой ярлык вешай и в какие одеяния не оборачивай, суть не меняется. Частенько приходилось копаться в чужом белье, врать, врать и врать. За мир я обещал многое, но практически никогда не держал слово — вернее, находил в соглашении лазейку. Или лишал противника политического преимущества, находил рычаги давления, шантажировал… Но это все еще было лучше, чем быть головорезом. Один получал что хотел бескровным способом. Но не всегда, конечно же. Профдеформация случилась и у такого одаренного бога, как у меня: я стал врать на каждом шагу в любой бытовой ситуации. И случалось это иногда просто автоматически! К тому моменту мы с Юн уже были женаты, и я боялся, что начну врать и ей. Опуститься до такого я не мог. Да и лгать другим осточертело. Но печать Каена не позволяла мне уйти с поста. Один наверняка изначально знал, что в будущем, когда я наберусь опыта и мозгов, захочу свободы от этих оков, которые изначально мнились мне освобождением, а потому заранее лишил меня этой возможности. Умно, ничего не скажешь. Кроме того, руна также запрещала мне использовать мои знания против Всеотца и саботировать собственную армию. В ту ночь, когда я перешел на сторону ётунов, пришлось до мяса прижечь печать. Не самое приятное удовольствие, скажу я вам. Остатки магии в ней все же остались, хоть она и перестала действовать, и потому особенно дождливыми ночами фантомная боль дает о себе знать. В общем, заврался я только так. Сигюн никогда не допытывалась, а я старался не грузить ее своими злоключениями, но, полагаю, она догадывалась, какие ужасы мне приходилось совершать собственными руками, которые потом ласкали ее. Поражаюсь, как она неустанно любила такого монстра и продолжает это делать до сих пор. Откуда в ней столько человеческого? Я отхлебнул еще и поморщился, проглатывая жижу. Нет, это никуда не годится. Нужно искать другое место. А еще лучше — найти Тора и проваливать с этой треклятой помойки, глаза б мои ее не видели. Где-то там Син и остальные борются за Асгард, а я тут распиваю помои и философствую, будто делать мне нечего. Хотя в данную минуту у меня в самом деле был ограниченный набор действий: оставаться в трактире, искать Тора или искать портал или транспорт. Очевидно, что любой вариант доставит мне проблемы. Ётун подери, стоило только ругаться! Ведь сто раз талдычил себе: надо сдерживаться, надо сдерживаться… И чтобы что? Взять и расстроить братца? Он-то, между прочим, реально скорбит, в отличие от меня. Я зажмурился, усилием заставив себя думать. Голова все еще звенела после столкновения с землей, и соображал я на редкость паршиво. Может, поисковое заклинание? Нет, отпадает. У меня нет личных вещей Тора, ни его крови, а мы, как известно, названые родственники… Телепортироваться на большие расстояния я тоже вряд ли смогу: ни помощи, ни артефактов. Неизвестно, сколько световых лет нас отделает от Асгарда или Мидгарда. Да, видно, одному мне из этого дерьма не выбраться. Дверь (точнее, ее подобие) в трактир снова хлопнула, и я инстинктивно бросил в ту сторону взгляд. Сквозь пьяный сброд, умело маневрируя, пробиралась некая особа. Она была высокой и жилистой, я бы сказал, с идеальным телосложением в плане физиологии, крепким, гладким, словно камень, изящным и ловким. Из одежды на ней были бордовые кожаный топ и ободранная юбка с боковыми разрезами, увешанная железками. Волосы темно-красные, цвета крови, фиолетово-синее личико грубоватое, но симпатичное. В общем, с ног до головы в моем вкусе. Если бы не Сигюн — точнее, если бы я никогда ее не знал, — то эта великанша однозначно привлекла бы мое внимание в былые годы. Наши взгляды встретились, и я увидел в ее черных глазах мелькнувший интерес. Этого мне только не хватало. Я угрюмо опустил взгляд на дно кружки и постарался абстрагироваться. Но, как оказалось, это не спасло меня от дальнейшего. Великанша уже бодрым грациозным шагом шла в мою сторону, демонстрируя длинные крепкие ноги. Я хоть и делал вид, что не замечаю этого, понимал, что столкновения не избежать — она меня заметила. Не то чтобы мне не было приятно женское внимание, просто сейчас совершенно не до этого, сами понимаете. Вот она оказалась за стойкой, жестом подозвала бармена, уродливого тощего тролля с бородавками на лице и редкими волосами, и сказала ему одно-единственное слово, как он кивнул и принялся за заказ. Только я повернулся, чтобы что-то сказать, как она налетела на меня, и я не заметил, как в мой рот впились горячие влажные губы, жадно сминая их. Ее колено приземлилось меж моих ног, слава богу мимо, а рука грубо и бесцеремонно сжала волосы на затылке — приятно, конечно, но не в данной ситуации. Я с усилием отодрал особу от себя с явным выражением шока на лице. Ее трепещущий бюст практически упирался мне в физиономию. — Полегче, дорогуша, я женат! — я выставил руку с кольцом, словно это был щит Мани, а другой удерживал расстояние между нами. Девушка долго с непониманием смотрела то туда, то сюда — кажется, ей это ни о чем не говорило. — Странный у вас способ скреплять брачные узы. Местные себе ставят парные уникальные отметины на лбу — точно не ошибешься. Я искоса глянул на посетителей — у парочки нашлись подтверждения словам незнакомки. Она уже более спокойно села на свободное место рядом со мной, и в этот момент ей подставил бармен высокий грязный стакан, доверху наполненный пеной. Это нисколько великаншу не смутило, и она, закинув голову, в несколько крупных глотков осушила больше половины. Похвально, что сказать. Утерев влажные губы, она посмотрела на меня с примесью недоверия и любопытства. Я наградил ее тем же взглядом. — И где же твоя жена? — поинтересовалась великанша. — Дома, — угрюмо вздохнул я. — Пока я гнию здесь. — Беличьи потроха ваши эти браки. Был у меня муженек, рыжий, с козлиной бородкой, — она отхлебнула свое пойло и уставилась на меня в ответ, не уточняя, где же теперь ее супруг, а я как-то и не спешил интересоваться. — Я Ангрбода. Для своих просто Энджи. — Локи, — от безысходности представился я. Знакомые мне не помешают, особенно если они не будут гоняться за моей головой и особенно если у них есть что мне предложить. Энджи, хоть и выглядела полной неудачницей с горьким характером, обладала потенциалом. Так что принял решение поддержать разговор: — И какими судьбами ты здесь? — Скрываюсь от наемников, которым задолжала… Неважно. Ни одно существо в здравом уме не сунется сюда добровольно, — Энджи оголила ряд островатых зубов хищной улыбкой и спрятала ее за кружкой. — Почему же? — я придвинулся к ней, сохраняя безопасное расстояние. Она посмотрела на меня как на слабоумного, но пояснила: — Рабство и беззаконие здесь, на Сакааре, процветают, как нигде. А я, поверь мне, много планет сменила. Эта пока худшая. Хотя здесь, признаться, система тоже существует: слабые прогибаются под сильными. Оглянуться не успеешь, как раздвигаешь ноги перед каким-нибудь толстопузом и подтираешь ему зад, — Энджи невесело усмехнулась, и ее личная драма не укрылась от меня. — Подавляющее большинство населения такие, как мы: беглецы и случайно попавшие, а потому одинаково бедные, предложить можем только себя и свою жизнь. Да и то — чужая жизнь здесь — бесценок. Пристально наблюдая за ее посмурневшим личиком, я смутно стал догадываться, что она старше приписанных мною ей лет (а я ошибочно дал ей слишком мало). Интересно, с чего бы ей со мной так откровенничать? — Сколько тебе? — кивнул я. — Ты же асгардец? Да не удивляйся так, твой акцент за милю слышно. Я тут всяких повидала, различаю свартальвов, цвергов, ванов, троллей, их диалекты… — Ну? — Баранки гну, — великанша призадумалась, и думала она так долго, что я уж было решил, что моя скромная персона не удостоится ответа. — Мне 1 636 320 лет. Я истерически усмехнулся. Даже для богов многовато. — Это по местному времени? — Ага, — она отхлебнула из грязноватой кружки остатки, и я постарался не скривиться. — На ваши исчисления мне 2356 год идет. — Понятно, — я кивнул. Она старше меня на столетие. Энджи внимательно изучала меня, потому как я чувствовал ее пристальный, практически обжигающий взгляд на своем лице. Приятно, когда женщины постарше заинтересованы в тебе, и сейчас мне это было даже на руку, но я уже заранее знал, что ступаю на тонкий лед. Ангрбода принесет мне проблем — это у нее на личике написано. А я и сам, как известно, тот еще генератор разного рода неприятностей. Страшно представить, что мы устроим, если объединимся. — Я хочу тебя. Переспим? Или ты все-таки принципиальный? — она склонила голову вбок и облизнула нижнюю губу. Красная прядь упала ей на глаза, и она медленно отодвинула ее черным длинным ногтем. — Денег с тебя не возьму. — Это, конечно, мне льстит, но, как я уже говорил ранее… Великанша резко обернулась. Не знаю, что она смогла расслышать сквозь гам и пьяный хохот сброда, но это что-то явно ей не понравилось. Она кинула бармену монету, и тот попробовал ее на прогнивший зуб, а после довольно сунул за пазуху. — Черт… — Энджи резко поднялась со стула. — Мне пора. Я проследил за ее взглядом и увидел двух уродливых аборигенов, явно выбивавшихся из общей массы и пришедших по ее душу. Тощие и четырехрукие, они, тем не менее, оказались высокого роста и крепкого сложения. Лица вытянутые и приплюснутые, покрытые шершавой кожей, носов нет. К тому же у них явно имелась экзоскелетная броня. На поясах у обоих висели кинжалы и кистени и еще какие-то неизвестные мне примочки. Да уж, в ближний бой с такими лучше не вступать. Великанша, видимо, придерживающаяся той же точки зрения, сосредоточенно вертела головой в поисках отступления. Наверняка на кухне должен быть выход. Она рывком перепрыгнула через барную стойку, не уронив пойло окружающих, и толкнула в сторону выходящего оттуда тролля. Местные головорезы метнулись за ней, минуя меня. Что ж, раз уж я застрял здесь, впору вдоволь повеселиться. И я с размахом швырнул кружку в голову одного из головорезов.

***

Энджи я нагнал довольно быстро. Она окатила меня недовольным, даже злобным взглядом, но ничего не сказала, и мы помчались по этому панк-сити, который в полумраке я вообще перестал различать. На улице к паре головорезов присоединилось еще пятеро, и положение стало хуже. Я-то рассчитывал два на два. А получается как-то не очень поровну. Дело дрянь: местность я не знал совершенно, враги — неопознанные твари с неопознанным оружием, мнимая напарница в любой момент может использовать меня как пушечное мясо. Может, они вообще заодно, а жертва тут я. Кто знает. Но ногу меня уже несли в неизвестном направлении, и я не мог этому сопротивляться. Погоня длилась относительно недолго. Случилось именно то, что я и предполагал: мы уперлись в тупик. — Проклятье… — зашипела Энджи, явно про себя отмечая собственный промах, и обернулась в тот момент, когда в нее чуть не прилетел какой-то наэлектризованный кнут. Он хлестанул воздух и ударился с треском оземь. У Энджи на плече осталась темная полоска ожога. — Шавку схватить живьем, от второго можно избавиться, — отдал приказ, по-видимому, главный среди сутуловатых аборигенов. Он был повыше и чуть пошире, а на плечах имелись какие-то голубые наплечники. Как я понял, у них неплохо развита цифровизация, но сами по себе они народ отсталый. Об этом я получше задумался несколько позже, в тот момент интересуясь больше нашими жизнями. — Зря ты увязался за мной, — рыкнула она в мой адрес. Конечно, за помощь меня никогда не благодарят, я уже привык. Не делай другим добра, как говорится… И тут произошло то, чего я никак не ожидал: великанша обернулась волком. Настоящим здоровенным волком с бордовой шерстью и огроменными острыми зубами. Она оскалилась — шерсть на загривке у нее встала дыбом — и перешла в атаку. Одного она кусанула в бок, из которого посочилось нечто, лишь по логике вещей напоминающее кровь. Другой пырнул ее в заднюю лапу, и короткий жалобный скулеж резанул по уху. Я последовал привычной тактике: размножился. Эти остолопы, видно, никогда нормальной магии не видели, а потому оторопели. За это мгновение я достал один-единственный свой кинжал и полоснул ближайшему горло (не без усилия, кожа все-таки у них толстая оказалась). Второй успел отшатнуться. Мои клоны здорово перенимали внимание на себя. Хлысть! Головорез выбросил руку с кнутом вперед. Волчицу прошибло током и тряхнуло. Энджи отключилась, если еще была жива. Я остался один. Тогда-то и пришел черед льда. Я быстро закатал землю в лед, что выиграло мне время, и сформировал в руке большой ледяной кол и бросился на главного с намерением устранить его. Без командования, как правило, остальные теряются. — Еще шаг, и я перережу ей глотку! — рявкнул тот, первый, который пришел в трактир. Я остановился и обернулся. Урод держал обмякшую Энджи, теперь в прежнем обличье, за волосы, прислонив к горлу кинжал. В голове в очередной раз промелькнула мысль, сдалась ли она мне вообще, эта мнимая соратница. За что я вообще борюсь? Гарантии нет, что она будет мне хотя бы благодарна за спасение, не говоря уже о сотрудничестве в будущем. Да и какой толк от проститутки-беглянки? Но что-то не давало мне уйти. И почему я всегда выбираю самые сложные пути? — Сколько? — прохрипел я. — Заткни пасть! Мне в челюсть прилетел тяжелый кулак. Зубы зазвенели, а я потерял равновесие и упал. Это последний раз, когда я позволил себя ударить. — Сколько она вам должна и чего? — повторил я, теряя терпение. Губа запульсировала. Головорезы дружно задрожали от смеха, будто я очень удачно пошутил. Но я был настроен более чем серьезно. — Лимон граксланов. Включая проценты и ущерб, нанесенный Красному Королю. Вам, отбросам, такие суммы и не снились! Я рыкнул и полез в карман. Головорезы насторожились и выставили острия передо мной. Я медленно вытащил крупный самородок золота. Небось, они такое отродясь не видели среди своего мусора. Я медленно положил его наземь. Среди всей прочей грязи он ослепительно сверкал и переливался. — Думаю, здесь гораздо больше. Он ваш, если перестанете преследовать мою клыкастую подружку. Ублюдки вцепились в самородок и стали жадно его осматривать со всех сторон на предмет подделки. Но я слишком много золота видел в своей жизни, чтобы сейчас ошибиться. Кто-то попробовал его на зуб и довольно закивал с видом знающего. — Никогда бы не подумал, что за эту шлюху кто-то столько отвалит! — Заткнись, Нор! Мы принимаем соглашение. Головорез, который держал Энджи, небрежно бросил ее в лужу грязи и переступил через нее. Пятеро (поскольку двое других были мертвы) двинулись на выход. — Лучше бы тебе не попадаться нам на глаза, — предупредил меня главный. — Ага… — буркнул я. — От бабы все равно толку нет. А на это долго жить можно! Шаги и голоса постепенно отдалялись. Я немного подождал и бросился к великанше. Затягивать тоже не стоит. Вряд ли эти кретины обрадуются, когда иллюзия спадет и на ее месте останется обыкновенный кусок камня вместо золота. Повезло, что в этой суете я смог нанести руну. Подняв Энджи за руку и кинув ее себе на плечо, я крепко ухватил ее за бок. Она была весьма тяжелой для своих размеров (что было вполне естественно для ее вида), и я чуть не свалился от неожиданности. Сжав зубы, я стал соображать, куда нам идти, ведь ночлега у меня по-прежнему не было. Сомневаюсь, что и у Энджи был свой угол. — Дрянные ублюдки… — прошипела она сквозь зубы, не размыкая глаз. — Оторву им бошки, пусть только попадутся мне… — Да-да, я видел твои очаровательные зубки, — я, ковыляя, потянул ее в переулок. — Лучше побереги силы. Не уверен, что смогу долго тащить тебя. Так и вышло. Спустя четверть часа я выдохся, но на остановки времени тоже не было. Пошел какой-то мерзкий кислотный дождь, который неприятно жег кожу. Местные, понятное дело, попрятались, и на улицах было безлюдно. Энджи худо-бедно пришла в себя и временами направляла меня куда-то — а для меня убогие железные сооружения все одинаковы. Ориентиров, знаков, номеров зданий, как в Мидгарде, здесь не было, собственно, как и бесплатного вай-фая, или чего угодно, что помогло бы мне понять, где мы находимся. Единственное, что стало очевидным сразу, — чем дальше от центра, тем хуже ситуация в районах. Энджи сказала, что в сердце Сакаара даже тухлятиной практически не воняет. Но мы, очевидно, двигались в противоположную сторону, поэтому вонь только усиливалась. Я начинал скучать по Нью-Йорку, который некогда казался мне помойной ямой. До места назначения мы так и не дошли: кислотный дождь замучила в край, к тому же у великанши жгло от него раны, хоть она и не признавалась, об этом говорили ее приглушенные стоны. В заброшенном районе бродяг и бедняков, как сказала Энджи, можно занять любое свободное место, но потом не удивляться, если кто-то решит выгнать взашей. В общем-то, довольно справедливо. Мокрые, мы свалились под какой-то навес, напоминающий остатки рефленой крыши (спорю, она некогда свалилась с неба), и несколько футов прокатились по земле. Энджи цепко держалась за воротник моей истрепанной одежды, которая превратилась в тряпье и провоняла бензином и местным смрадом. Я сам тяжело дышал. Последние минуты мы пытались бежать, но в итоге только интенсивно ковыляли. Дождь тарабанил по металлу, повсеместно застилающему Сакаар, скапливался в полостях земли и углублениях. Если бы не все остальное, я бы сказал, что этот перестук меня даже успокаивает. Горячая рука Энджи прижалась к моей шее, где, как я почувствовал, пульсировала моя собственная артерия. Ее окровавленное бедро плотно прижималось к моему в интимном жесте и невзначай скользило туда-сюда. Оказалось, что я до сих пор лежу на ней всем телом, но ее это не беспокоило, наоборот, вполне устраивало. Великанша внимательно смотрела на меня колючим взглядом, а потом притянула и впилась в мои губы голодными своими, выгнулась мне навстречу податливо и гибко. Губа, куда пришелся удар, запульсировала с новой силой, когда на ней сомкнулись островатые зубы Энджи. Ее настойчивости можно было позавидовать. Я сжал ее талию, крепкую и горячую до невозможности, отстранил от себя и приподнялся на локте. Ее тяжелое теплое дыхание, вторящее моему, прошлось по губам и щеке. Я прикрыл глаза. Надо держать себя в руках. — Я уже говорил, что… — Женат, я помню. Это благодарность за спасение. Больше мне нечего предложить. Если только ты все еще не передумал… — Не передумал, — с особым усилием уверил ее я. Энджи мягко, но без злобы оттолкнула меня ладонью в грудь, и я упал рядом с ней, на пыльную, холодную, но хотя бы сухую землю. Так мы и лежали в молчании, слушая перебои дождя над головами, и ничего не говорили. Да и нечего было сказать. Итак, первый день на Сакааре был пережит с относительным успехом. ⠀