Лягушка в кипятке

      – Оставь кассету, – как бы промежду прочим.       Как бы равнодушно, мол, да – да, нет – нет, что сверх того – то от лукавого.       Брови Балу взлетают, но усталость после репетиции не дает ему выяснить до конца – на кой. Его устраивает короткое:       – Анализ матча. Разбор полетов.       И он долгожданно отчаливает с точки, оставляя мариноваться их в булькающем щиплючем ожидании.       Миха несколько раз проверяет двери – у всех в группе есть ключи, но толстые самопальные щеколды надежно ударяют до упора – теперь только выламывать. Андрей сидит в предвкушении, дергает коленом, украдкой поглядывает на окно – сбежать, что ли? Чтобы отвлечь себя и занять руки он возится со старым потрескивающим телевизором, проверяя соединение с видиком. Миха подходит со спины, оглаживает плечо, садится рядом на корточки и толкает в темную видиковскую пасть плоский кирпичик кассеты. Слышится гудение, чудится, как начинает жужжать магнитная лента.       Выпуклый экран пару раз мелькает и появляется блик сцены, темнеет, проявляет формы инструментов, силуэты музыкантов. Уже можно разглядеть макушку Балу – как засвет на видеокадре. Поручика не видно, только мелькают в полосах света руки с продолжением в виде барабанных палочек. Яшка мельтешит, еще чуть-чуть неуверенно, но очень живо. Цветным бензиновым пятном на воде – Андрей, фортепианной клавишной полосатостью – Миха.       В углу экрана повисают две черточки паузы и время ожидания сходит на нет. Под гадами скрипят половицы, в тишине – слишком оглушительно. Начинает ощутимо подзнабливать, но Андрей гасит это в себе, считает с расстановкой – один, два… Миха стоит, мнет в руках свой единственный шарф. Все вокруг будто в киселе, медленное такое, сонное. Андрей добирается до микрофонной стойки, обхватывает ее пальцами, влажными от нервяка; в стойке микрофон – не подключенный, слава богу. Они еще не совсем двинулись.       На глаза ложится шарф, сложенный в два раза, чуть покалывает, как все шерстяные вещи колют в детстве – хочется содрать с себя, растереть прохладными руками чешущуюся кожу. Мишка шумно дышит где-то за правым ухом.       – Не туго? – обеспокоенно.       – Порядок.       Топает до подержанного видика – пульт был благополучно проебан в первые дни после покупки. Слышно щелкучую кнопку «Play» и Мишка снова рядом. Рука на плече – издевательски платонически для происходящего. Из хрипящих колонок, вывернутых на полную, шум толпы.       Клекот предвкушения.       От дешевой аппаратуры звук ни разу не как на выступлении. Но Андрей с готовностью отдает это на откуп собственной фантазии. Благо сценарий этот вдоль и поперек излизан внутренним голодом еще с того дня, как прямо во время концерта разгоряченный и накураженный Миха сжал его за плечо и прямо в ухо провыл:       «Блять, я хочу тебя прям здесь, при всех»       Андрей сразу перетрухал с того, что показалось будто это услышали все, даже последние ряды, которые ужратые в синеву, танцевали уже под какие-то свои ритмы и не обращали внимания на происходящее на сцене. Казалось, что все взгляды впились в них, мерзотное беспокойство ползло в уши и глотку. Здравый смысл голосил вовсю, что сам Андрей разобрал Михин горячечный бред на грани слышимости, но куда там. Целую кадку масла в разрастающийся огонь паранойи добавлял один немаловажный факт – Андрея с этой фразы повело и на прежний путь уже не вернуло.       Он странно глядел на Горшка оставшиеся три песни, пытаясь понять, что происходит в голове у этого дурня. Только недавно он прятался за сбрасыванием напряжения и «мы же нормальные пацаны, Андрюха, ну е-мое» и божился, что просто выжрал вчера лишка, а тут вдруг смелости его хватило на такие откровения. Андрей провел весь день до вечернего выступления с ним, чтобы Мишка не успел вмазаться и максимум что могло толкать его на подвиги это бутылка пива и удаль, которая в нем разыгрывалась на сцене. Еще и поэтому так вело с этого почти трезвого признания.       Решение пришло в голову им будто одновременно – на очередной репетиции Шурка высказывал очередное свое «фе» по поводу записи концерта – что денег так никто, кроме Яхи, и не скинул за такую необходимую их группе музыкальную документалистику. Побожившись, что деньги будут, Андрей с Мишей переглянулись. Дурная затея, скакавшая скелетом, выбравшимся из шкафа, обрастала плотью.       И теперь, под зарождающееся гудение гитар, под гулкие барабаны, в груди роились пчелы, ударяясь о ребра.       – Как много народу, Андрюха, – ровно сообщают ему на ухо, – прям аж к сцене липнут.       Воздух втягивается с какой-то истерической дрожью. Ведь правда, их слышно, голоса смешались в один слитный галдеж, как шум моря.       – Не пропусти свою партию, – и уходит в сторону.       Блять, что за издевательство.       Он уходит, проматывает вперед и шум толпы возвращается с их голосами. Мишкин голос перед ним, искаженный помехами записи и старым железом. Мишкин голос за спиной, тихий, вкрадчивый, мелодичный:       – Ты теперь молчишь, ты мне нравишься такой и навеки обрела ты поко-о-ой…       Легонький толчок в плечо – не пропусти.       – Ты теперь моя, навсегда моя, ты молчишь, а я улыбаюсь, Мари-и-ия… – голос подрагивает, как ни на одном из выступлений не дрожал.       Резкое давление тощего Мишки со спины – дыхание перехватывает.       – Мы прям отжигаем, все на нас смотрят. Все-все…       В ответ только глухое мычание. Их голоса продолжают «Марию», Миша жмется носом куда-то за ухо.       – Там дальше моя любимая. Когда ты такой голос высокий делаешь, меня аж прет.       Ну ешкин дрын.       Пальцы холодные лезут ему под рубаху – было сложно объяснить на репетиции, чего это он в концертном. А она еще жесткая такая, от краски, колючая, весь прогон чесался. А теперь такое желанное прикосновение расслабляет натертую кожу, изучает рельеф изогнутой поясницы, вытравливает из него весь здравый смысл к чертовой матери.       Мишка снова вплавляется ему в затылок и суматошно шепчет:       – Кажется, все смотрят. Вот на меня с завистью, ведь я могу тебя так щупать, а им не светит.       У Андрея душу судорогой с этого сводит. Как смотрят? Вот прям сейчас? Как Миха у него под рубахой руками шерудит, трогает, как жмется сзади?..       – Знаешь, а чего это у нас только гитаристы на сцене почти нагишом? Непорядок, е-мое.       И рубаху за подол вверх тянет. Обнажает до плеч, стягивает один рукав, второй. Только Андрею хочется сказать, что надо бы придержать повязку, чтобы не спала, как Мишка изнутри, через ворот хватает за плотный узел на затылке и одним движением окончательно стягивает рубаху.       – Надо было раньше тебя раздеть прям на сцене. Смотри-ка, всем нравится…       Никогда до этого не было стеснения собственного тела, а теперь хочется прикрыться, закутаться, отвернуться, только Мишка на плечи со спины давит, расправляет грудную клетку, того и гляди ребрами наружу вывернет. Обходит его, чудится на щеке его дыхание и, вдруг, бодается куда-то в шею, влажно ведет языком, прикусывает. Пальцами в это время позвонки пересчитывает, мнет ямочки над поясницей.       Кусает за подбородок, носом по щеке, кружит губами у его, андреевского, рта. Дыхание горячее, сердце через грудину колотится – тук-тук. Языком по растрескавшемуся уголку рта, тот едва зажил, все еще от слишком резких движений щиплется. Раскрывает своими губами, мажет поцелуем мимо и прямо в десны:       – Смотри, сейчас твоя партия, – слышно, как улыбается, говнюк.       – Душа моя тоски полна, – концертный Андрей вторит высоким голоском, – ах, сжалься, незнакомец милый, – Миха снова за спиной, слишком отчетливо жмется рельефом куда-то в задницу, потирается, – я здесь одна, совсем одна, прошу спаси меня помилуй.       Эх, кто бы его спас сейчас. Сейчас бы действительно, кто бы развязал чертов шарф, потому что руки из последних сил в стойку вцепились и уже будто с ней спаялись.       – От Дрюхи кругом голова, – басит в ухо Мишка и гогочет.       Потом ловко выталкивает пуговицу из петельки на штанах, молния уже нетерпеливо разъезжается сама. Чего-то медлит, возится, потом скользкая рука ныряет в трусы. В воздухе запах детского крема, такого, из жестяного тюбика. Подготовился, стервец.       Андрея попеременно то в жар, то в холод бросает. Уши затапливает грохочущим концертным звуком, бьет спазмами по осязанию, в нос запах чертового крема и Мишкиного шарфа лезут, только зрение надежно закупорено, но нет, перед глазами беснующееся море толпы, все их песню горланят, только смотрят на него так странно. Чего уставились?!       – Какой ты у меня красивый, такой горячий, Андрюха… Все пялятся на тебя, только я тебя никому не отдам, – надрачивает рвано, сам, как полоумный кобель, толкается через две пары штанов. – Или может?..       Андрей вздрагивает.       – В детстве ж делиться учат, блин. Может, остальным тоже можно? Нельзя же так, подразниться и всех продинамить, м?       Андрея уже колотит в полуприпадке, перегруз бьет по мозгам, как в тревожный колокол.       – Что молчишь, Андрюш?       Это нежное «Андрюш» рушит в нем плотину, все это месиво прорывает и погребает под собой крошево рассудка. Ноги ослабевают, Андрея трясет в оргазме, из горла, булькая, рвется всхлипами:       – Нет, не отдавай, Мих, не хочу с ними, хочу только с тобой, только с тобой, Мишка, – жалкий скулеж вспарывает глотку.       Хватают под спину, ссаживают куда-то на пол, рывком срывают повязку. Под повязкой глаза краснючие, ресницы слиплись стрелками.       – Блять, я перегнул, прости, Анрюх, я не нарочно, – совсем ведь не смущает, что Андрей за минуту ему в ладонь спустил, смотрит побитой собакой виновато, пытается привести в себя.       Андрей не разменивается на слова, из последних сил валит Миху на спину, дрожащими руками сдергивает с него джинсы до колен, чуть пуговицу не отрывает нахер. Он не такой запасливый, поэтому плюет в ладонь, на Миху почти ложится, тычется ртом в рот и рукой под влажный хлопок трусов. Мишка от неожиданности деревенеет, потом, очнувшись, в поцелуй рвано мычит. Его хватает на немногим больше, чем Андрея, и, позорно дрогнув, он размякает под ним.       На Мишке хорошо, он хоть и костлявый, но теплый, подрагивает, а Андрей его влажной рукой по внутренней стороне бедра гладит-гладит-гладит.       – Блять, Андрюха, ты меня напугал. Я думал, я переборщил с этим, ну… – теперь, под взглядом Андрея он уже не такой смелый и развязный.       – С тем, что хотел пустить меня по кругу? – горячо шепчет Андрей ему в шею.       – Блять, ну ты скажешь, конечно, – и косится на него виновато.       – Миш, мне так ни разу еще крышу не сносило. Это было охуительно, – прикусывает за челюсть.       Миша обнимает его, по затылку ладонью прохаживается, к макушке губами прижимается.       – Ну, может тогда, того? На бис?