Лягушка в кипятке

      – Гаврила! – Балу застает его врасплох.       Волосы длинные в гульку на голове собраны, такой до непривычного щекастый. Да и сам Миха, конечно, стройностью не отличался, но раздобревший на соединенноштатских харчах Балу грел глаз своей сияющей упитанностью.       – Что, отъелся, да? – безошибочно угадывает его взгляд Шурка. – Ты пойми, это штаты. У нас ожирение – одна из насущных проблем в стране. Как и голод. Веселенькая ирония.       Он тащит его на себя, обнимает по медвежьи. От него тянет смягчителем для белья, дорожной пылью и кофе. Миха только обнимает в ответ, понимая – скучал. Все это время, невозможно, сильно скучал.       – Ну что, поехали? – Балу подхватывает его чемодан и тянет в сторону машины.       По дороге они говорят. О предстоящей свадьбе, о былых временах, о насущных делах, как будто не было всех этих лет разлуки. В речи Шурки – едва заметный акцент, как сквозняк из-под двери – вроде еле чуется, но от него так странно-зябко. Миха смеется над его шутками, сверкает протезированной улыбкой.       В номере отеля светло и прохладно, на постели – ублюдский кривошеий лебедь из полотенца. Вода в душе другая на вкус, будто скрипит на зубах. Он наскоро умывается, трет мягким полотенцем лицо. Из зеркала над раковиной смотрит усталая физиономия, сединой обрамленная, такая непривычная. Что же, завтра большой день. Нужно хоть вытащить из чемодана костюм, да поискать отпариватель. Ну, или утюг на худой конец.       Поляна вырвиглазно-зеленая, как в кино. Ряды пластиковых стульев, арка. Хрупкая башенка из бокалов шампанского поблескивает на солнце. Красота. Он не знал, что чувствовал. Такие праздники жизни уже его не прельщали, казались до ужаса плоской картинкой, как с рекламы страхования или кредита. Но это его внутренний цинизм, остальные же вполне сливались с этой атмосферой ромкома начала двухтысячных. Ну, или хорошо притворялись.       Представительней всех остальных выглядел Реник, такой интеллигентный в своих очках. Рядом с ним маячил Пор, мрачный как туча, потому что парни коллективно отговорили его от килта, поэтому он напялил самые приличные, но все-таки джинсы. Яшка бы мог составить конкуренцию Ренику, но уже успешно пролил на себя какую-то дрянь и щеголял бордовым пятном на белой рубахе. Очень комфортно себя ощущал Балу, который ценил удобство превыше всего и просто накинул пиджак поверх футболки. Сам же Миха, будучи в костюме, все равно оставался Михой – лохматый, небритый, сутулый, да еще и с такой удрученной вывеской, будто не на свадьбе вовсе.       Он старался не оглядываться слишком уж очевидно, но все-таки пробегал взглядом по лицам остальных гостей. Поток мыслей прерывает набивший оскомину марш Мендельсона.       Машка такая красивая, что-то внутри все в узел скручивается и тянет, тянет, будто душу вытянуть хочет. В белом платье, таком легком, с открытыми плечиками и воздушным шлейфом. Букет в подрагивающих руках, в глазах битым стеклом – слезы счастья.       – А чего они вдруг решили свадьбу играть? Вроде столько лет нормально без этой мишуры жили, – задает наконец он Шуре вопрос, который волновал его все эти дни.       Балу таращится на него взглядом, мол, не сам ли, Михалюрич, у алтаря дважды стоял, но потом выдает:       – Захотелось. Машка сказала, что разговор вдруг об этом зашел и они оба сошлись на мысли, что свадьба уже все равно ничего не поменяет, поэтому и решились.       Объяснение – на пять с плюсом. Вроде как к обратному должны были прийти, а все туда же. Хотя для Михи каждая свадьба кончалась разводом, как по сраному алгоритму. Может, из-за этого укоренившегося понятия так голова и срабатывает.       Машка уже у арки, которая цветами белыми пестрит. Муж-жених смотрит на нее так влюбленно-влюбленно, во рту аж сладко становится. Миха снова торопливо гостей осматривает.       – Второй ряд, третий слева. И давай без сцен, пожалуйста, он все-таки Машкин гость, – Балу вздергивает его за рукав, заставляя внять, наконец, церемонии.       Он слушает про болезнь и здравие, про беду и радость и горько усмехается про себя. Буравит русый затылок краем глаза и думает, а что тут кричат вместо «Горько»?       Гирлянды льют мягкий свет, дети носятся по уже порядком истоптанному газону. Миха задумчиво крутит в руке сигарету и думает, что рядом с детьми смолить негоже. Подлавливает выездного официанта, на пальцах и корявым «смокин рум» пытается у того выспросить направление. Щекастенький озорноглазый мексиканец жестами направляет его к искусственному озерцу, откуда слышен стрекот цикад. Он идет мимо вальсирующих супругов, мимо дремлющих почти друг на друге Реника и Пора. Яшка сидит в одиночестве и пьяно таращится на пойманный букет.       «Наверное, думает своей предложение делать. Сколько они уже так, в гражданском? Лет пятнадцать?» – проносится в голове у Михи.       Зажигалка не хочет работать, и Миша чертыхается. Замечает краем глаза рыжий уголек тлеющей сигареты мелькает рядом.       – Огоньку? – раздается игриво.       Андрей изящно держит стеклянное горлышко пивной бутылки, лениво прихлебывает. Машка знала, кого звала на торжество, поэтому наряду со слабой шипучкой, на банкетный стол было выставлено пенное, всякое разное. Миха уже успел сам пару видов заценить.       Подпаливает свою сигарету от Андрюхиной, щурится.       – Слушай, – нарушает тишину Князев, – мы еще долго, как малолетки, будем шкериться ото всех? Честно, меня уже заманало.       – Да я все не придумаю, блин, – Миша утыкается лбом ему в плечо, – как пацанам рассказать. Прям слова не идут и все.       – Да я ж не прошу, чтобы ты, как честный человек, замуж меня звал. Хотя бы скажем, что опять общаемся, ну? Мих, ты чего?.. – замечает, что тот подвисает, смотрит вникуда.       Замуж? Перед глазами мелькает Андрюха в Машкином платье и Миха смаргивает это кощунственное наваждение.       – А ты бы хотел? Ну, в ЗАГС по третьему кругу? – Мишка смотрит странно, исподлобья.       Андрей только плечами жмет.       – Да не знаю. В прошлые разы это было как-то само собой разумеющееся, знаешь. А с тобой меня держат вещи уже похлеще всяких штампов и клятв, Миха. А ты?..       – Да из брака со мной еще никто ничего хорошего не выносил, Андрюх. Поэтому пожалей себя, – и смеется так горько.       Темная гладь воды как пятно мазута.       Миха не сразу замечает, как Андрей хлопает по карманам, ковыряется с чем-то, с тихим звоном ставит бутылку на мощеную дорожку. На одно колено плюхается.       – Андрюх, ты чего?..       – Горшенев Михаил Юрьевич, – в глазах бесенята пляшут, а в руке – только гляньте – колечко от пивной крышечки, – ты выйдешь за меня замуж?       Миша прыскает, потом хмурится и смотрит на Андрея как-то недоверчиво:       – Ты это серьезно?       – Более чем, Мих, – он дергает пивным колечком, – палец давай свой сюда.       У Михи руки подрагивают, а колечко туго налезает, как бы потом с мылом стягивать не пришлось. Андрей поднимается на ноги, отряхивает штаны.       – А невесту поцеловать? – Миха кривит губы в улыбке, смотрит на Андрея, будто впервые видит.       За лацканы пиджака Андрей тянет его на себя, пахнущего пивом и сигаретами, лижет губы.       «Горько» – думает.