Лягушка в кипятке

      Шурка не знает, что делать. Он думал, что прилетит в систему Альдебаран-9, напоит его тем, что привез из последнего путешествия и будет говорить с ним долго-долго, но Лешка его прерывает.       Не поговоришь.       Мишка ни с кем не говорит.       Кроме.       Кроме Шико.       Шурку прошивает насквозь – он сам сдуру подарил Андрею эту птицу, посмеялся, мол, хоть кто-то должен отличаться умом и сообразительностью на их корабле. Андрей учил говоруна стихам, рассказывал истории, беседовал с ним.       А потом погиб.       И теперь, конечно, Мишке никто не нужен кроме птицы, которая за все это время переняла частицу князевской души и могла часами оживать Андреем, помогая Мишке игнорировать реальность.       Его дом потух. Когда тут жила вторая, столь же неугомонная душа, вечно скрипели лестницы, стучала посуда, в пристройке, что служила мастерской, вечно фонило красками, а сейчас даже света в окнах не было. Он вспоминает, как в их общем детстве, на отшибе той деревни, куда их сплавляли родители, стоял дом. Скорее всего, его просто покинули. Скорее всего, город прельстил его жителей, поэтому они, предусмотрительно заколотив окна и двери, чтобы никто не измародёрствовал их жилище, уехали. Но дети на то и дети – сразу была придумана легенда о старике, который умер в этом доме и готов утащить любого, кто подойдет к двери слишком близко. Однажды Мишка вынудил его «на слабо» подойти и трижды постучать в дверь. Но даже тогда ему не было страшно, как сейчас на пороге дома лучшего друга. Именно из его дома тянуло печалью и смертью, он видел, что даже Лешке неуютно здесь.       Они поднимаются по лестнице и слышат:       «Хо-ро-шо. Е-ще од-ну сказ-ку, Ми-шень-ка».       Это уже даже не Андрюхин голос – птица скрипит несмазанным колесом и в сердце у Балу что-то обрывается. Он открывает дверь и видит, как, прислонившись к постели, сидит Мишка. Он запрокинул голову, глаза закрыл. Видимо, силится представить вместо пернатого того, кто с такой же неуемной преданностью баюкал его сказками в чернильной темноте космической ночи.       – Уходи, – не открывая глаз, отрезает он.       – Не могу. Если тебе не жалко себя, пожалей Шико. Я не позволю тебе угробить птицу, я летал специально на сраный Блук, чтобы достать его для Андрюхи, а ты его изведешь своим горем.       Он наклоняется и поднимает уставшую пичугу на руки. Несмотря на то, что Миша осунулся и похудел, Шико все еще упитан. Естественно, он утрирует, говоря, что друг гробит птицу – на полу стоит размоченный в молоке хлеб и в рюмке – шиповниковый сироп. Он гробит себя, заслушиваясь мертвым голосом, поэтому его пора отлучить. Хотя бы на время.       В дверном проеме маячит Лешка. Смотрит устало, он уже неделю с ним в этом доме, весь переполнен этим горем – смерть друга и состояние брата истерли его в тень, тонкую-тонкую. Балу отдает ему птицу.       – Подогрей молока, добавь соды. Полчайной ложки. И полетать отпусти, – и снова возвращается к Мише.       Тот уже соизволил открыть глаза. Смотрит будто сквозь, глаза пустые. Шурка садится на корточки рядом и кладет ему руку на плечо.       – Идем, тебе тоже надо поесть и прогуляться.       – Уходи, – хрипло повторяет.       Балу вспыхивает.       – Никуда я не пойду! – он встряхивает его за плечи. – Не только ты потерял Андрея, но сейчас мы теряем еще и тебя, соберись!       Голова Мишки безвольно падает на грудь. Без толку. Балу кажется, что если не вывести его из этой кататонии, то он провалится в нее окончательно.       Раздается звук хлесткой пощечины. Ничего. Еще раз. Еще. Балу заносит руку снова и глаза его замечают Андрюхины рисунки, которые пришпилены к обоям над кроватью.       Флора Шешинеры, лиловоглазые вестерианцы, туманные поля Чумарозы. Все их путешествия здесь, живее, чем на нанотехнологичных голограммах. Балу выхватывает зажигалку из заднего кармана.       – Поднимайся, – он прямо в обуви заскакивает на постель, – иначе я пожгу все его художества!       Мишка резво подрывается, потом словно теряется в пространстве.       «Голова кружится» – тут же понимает Балу. Он срывает один рисунок, подносит к зажигалке.       – Только, блять, попробуй! – хрипло взвывает Миха.       – Это значит, ты выходишь из комнаты?       – Это значит – иди нахуй! – и бросается на Шурку.       Они кубарем катятся по полу, молотя друг друга кулаками. Рисунок осенним листом спланировал куда-то под кровать, зажигалка улетела за шкаф, но они все продолжают нелепую драку. Шурка седлает Миху, хватает за запястья, силясь прижать к полу. Кажется, испуганный шумом Леша роняет что-то в кухне и после отчаянного «Ай!» и секунды промедления бежит наверх. Слышен шелест крыльев и перед Михиным братом в комнату возвращается Шико. Лешка следом, потирая обожжённую молоком руку.       – Сказ-ки, Миш-ка, и-ме-ют свойст-во за-кан-чи-вать-ся, – птица плюхается на пол и Шурка с Михой замирают. – Но я мо-гу при-ду-мать для те-бя но-ву-ю.       Мишка ослабевает в его руках. И начинает рыдать.       Плачет, как покинутый ребенок – горько и громко, Шурка тут же сгребает его, Мишка хватается руками за его футболку и до треска сжимает в ладонях. Леша падает рядом, обнимая брата и друга. Шико смотрит на них непонимающе, склоняет голову набок.       – Да-ле-ко-да-ле-ко, за си-зы-ми го-ра-ми, жил ма-лень-кий маль-чик…       Снаружи заходит второе солнце, а значит – наступает ночь.