Лягушка в кипятке

      – Если не скажешь ты, скажу я! – Балу крепко прижимает его к себе, прислонившись к стене.       Поджатые под себя ноги затекли, руки дрожат от нервов и попыток обездвижить бьющегося в агонии Андрея.       В венах у него – кипящее масло. Кажется, вот-вот прожжет, проплавит мясо, кожа треснет и его ошметками разнесет по подсобке, куда его затолкал Шурик. Но даже сквозь эту муку он отчаянно хрипит:       – Только попробуй.       Шурка молчит, не отвечает. Сам знает, что ему выдать чужую тайну – легче сдохнуть. Продолжает Андрея баюкать на руках, по волосам гладит. Он знает, что за закрытой дверью гримерки Мишка сейчас трахает Анфису. Та, скорее всего, не стесняясь, стонет так, что от двери все шарахаются, снова ему спину ноготками царапает. А главное – целует его. Целует долго, глубоко, мокро, как, впрочем, и всегда. Знает, потому что Андрей сейчас в этом приступе копыта откинет, кажется.       Когда отпускает, он ненадолго оставляет его, бежит за водой. По дороге натыкается на Миху – тот раскрасневшийся, потный, шипы раздербанены и падают тому на лицо.       – Ну что, пацаны, может отметим?       – Да я смотрю, ты уже, – кривится в улыбке Балу.       – Да я так, чутка. Где Андрюха?       – Не знаю, – замялся Балу. Соображает, куда б Миху отправить, чтобы в противоположную сторону. – В курилку шел, кажется.       – О, я бы тоже посмолил. Только у меня кончились, кажется, – и хитро на Шурку смотрит.       Тот хлопает по карманам, вытаскивает мятую пачку. Ему бы побыстрее от Михи отвязаться, чтобы Андрея в чувства привести, поэтому он отдает все: там осталось штук пять, от силы. Мишка, довольно лыбясь, уходит, и Балу подрывается с места.       Андрюха все еще там, где оставили, сидит, пытается восстановить дыхание. На лбу холодная испарина, из-под содранной корочки на нижней губе сочится кровь. Балу скручивает крышку и осторожно касается горлышком Андрюхиного рта.       – Потихоньку только.       Но тот не слушается, жадно припадает. Бутылку из рук выдирает и осушает почти в десять секунд. Откидывается снова назад, устало утирая рот рукавом.       – Спасибо, Шур. Серьезно, спасибо, – косит на него голубым глазом.       – Блять, Андрюх, – он подползает к нему, – чего ты артачишься? Всего лишь один поцелуй и тебя больше не будет так плющить. Да все так делают, кому нахер не сдалась эта бодяга с родственными душами. Он же не дурак совсем, поймет.       – А если не поймет, Шур? Да и я не хочу так, понимаешь. Мне эта бодяга сдалась, Шурка.       Балу смотрит на него с жалостью. Угораздило же.       А сам радуется, что ему не написано на роду так страдать – родственных душ все меньше и меньше, почему-то уходит рудиментом в прошлое эта печальная и красивая сказка. Может оно и к лучшему. Хотя, Балу себе такое устраивает самостоятельно – каждый раз внутри что-то болью исходит от взглядов на Князева. Хороший такой, с солнечной ебанцой. Зачем Миха вообще его в группу привел, так бы жил Шурка и горя не знал, а тут пропал с потрохами от одного только взгляда. А Миха своего счастья и не видит, вцепился в свою Фису. Такую ломкую, острую, почти как сам Горшок. А, может, она в него вцепилась. Видит в нем Спасителя, Мессию, Мария, блять, Магдалена.       Балу приходится Горшка просить, чтобы тот при них с Анфиской не лизался – почти не лукавит, когда говорит, что его от этих нежностей блевать тянет. Тянет, только еще и на Андрея, который из последних держится, чтобы не взвыть от боли, смотреть тяжко. Мишка сучится, сначала на Балу наезжает, мол, тот в Анфису втюхался. А Шурка натурально в покатуху уходит, уверяет Мишу, что он скорее ногу себе отгрызет, чем на Фису позарится. Тот смотрит долго, подозрительно, но, кажется, верит. Потому что скоро уже вся группа его пассию выносить перестает – вмазанная, она, конечно, хуже себя трезвой, а вмазанная она становится почти всегда. Как и Миха.       Скольких усилий им стоит растащить их. Уже и ультиматумы никакие не помогают и только когда Горшок чуть не отъезжает, у него, наконец, включается голова. Только поздно уже, батя его с рук на руки в наркологичку передает и, удивительно, но пока Миху там держат, Андрей, наконец, на живого человека похож становится.       На улице весна уже вовсю цветет. Девчонки щеголяют ножками ладными, да и пиво можно пить во дворе – не простынешь. Они идут уже час, куда глаза глядят. После того, как в больнице их обезналичили, автобус кажется излишеством. У обочин цветут одуваны, Андрей пинает по белым шапочкам – те разлетаются в разные стороны, их разносит вихрем пролетающих машин.       А Шура наглядеться на него не может – просветлевший, уже почти не видно синих кругов под глазами, да и есть хоть нормально начал, а то раньше еще и почти после каждого приступа выворачивало. Вдруг – взгляд его на чем-то осознанно заостряется, потом тухнет. Шурка это замечает, смотрит – а там палатка с мороженым. Дите, блин.       Прибавляет шаг, оставляет Андрюху в недоумении.       – Здрасте! – бодро окликает продавщицу. – Можно «Щелкунчик» и… эм… фруктово-ягодное? – он прикидывает, сколько у него осталось.       Андрюха один есть откажется, но на себе Шура все-таки решает сэкономить. Возвращается, впихивает ему ореховое лакомство. Тот смотрит так тепло, что Шуркин лед, кажется, подтаивать начинает.       – Спасибо, Шур, – и улыбается.       Внутри что-то екает так остро, но он топит эту надежду, в угол ее забивает.       Андрей ведь до сих пор не рассказал Михе. Хотя мог бы просто попросить его – один поцелуй и больше никаких мучений. Мишка поймет, ведь еще в юности они с Балу об этом болтали, мол, как можно полюбить человека, в которого тебя вселенная мордой тычет? Неправильно это как-то, глупо, жестоко.       «Глупо» – соглашается тогдашний Балу.       «Жестоко» – думает нынешний.       Только для Князева это все не жестоко и не глупо, он боится Мишку потерять. Лелеет надежду, что, может, вселенная права и у них с Горшком есть какое-то будущее. Цепляется за эту мысль, а поэтому не хочет, чтобы Миха подумал, будто для Андрея эта связь – ничто.       Только Миха про эту связь и не знает. Потому что Князев еще и сказать боится, потому что еще одним страхом для него оживает смеющийся над его чувствами Мишка. Оказался между молотом и наковальней – молчать тяжело, но и сказать никак. Обещает Шурке, что обязательно придумает, как выкрутиться, что надо только чуть-чуть подождать. Да еще и эта передышка от Анфисы для него второе дыхание открывает. А Шурке бы свои чувства изничтожить, которые, как и Андреевы, душу рвут от своей невысказанности. Только Князев все чаще у него зависает, пиво с ним хлещет, засыпает на его плече так трогательно, что сердце заходится.       – Это, получается, ты еще ни разу не целовался ни с кем? – заплетающимся языком выспрашивает у него Шура в очередной такой вечер.       Повисает тишина. Они сидят на подоконнике, за окном щелкают сверчки.       – Ну, получается, так.       – И почему это? – прихлебывает пиво, стараясь скрыть интерес.       – Ну, до этого не хотелось ни с кем, а теперь, когда с Мишкой встретились…       – …хочется только с ним, да? – заканчивает за него Балу.       Андрей смотрит на него, как на дурака.       – Шур, ты сам подумай, я после такого пиздеца захочу хоть кому-то вообще устраивать такие адовы муки? А тут Михе будет больно, я так не могу. Да и он может понять, не дурак же.       Балу только глазами хлопает. Он даже не задумался, что Мишка же в обратку то же самое испытает.       – Я пойду лягу. Дашь одеяло? А то я в прошлый раз замерз как цуцик.       Шурка спрыгивает с подоконника и идет за одеялом.       Вернувшийся Мишка брызжет идеями. Он чист уже несколько месяцев, а поэтому ему просто некуда девать себя – пацаны с готовностью заполняют все его свободное время, лишь бы снова он за порошком не побежал. Только дружно до девок его не пускают, ну к черту, от предыдущей еще не все отошли, но Мишка все еще рвется забыть свою Анфису с очередной мадам, которые к нему так и липнут после каждого концерта.       – Ну что, парни, – организатор приваливается плечом к дверному косяку, – я тут одно место знаю, там водка холодная, девчонки горячие – закачаешься!       У Михи сразу глаз загорается. Остальные тоже уже хотят немного отдохнуть. Все только на Андрюху и Шурку посматривают – все-таки они в основном Миху вытягивали все это время.       – Ну, вы подумайте, а я пока пойду, погляжу, не сломали ли ваши поклонники чего лишнего.       Миша нетерпеливо ерзает на скрипучей тумбе:       – Нихера не знаю, едем. Уже до соплей зеленых ваш трезвяк доебал меня, я ж не колоться еду. Тем более, девчонки, ну…       – Мих, да какие девчонки, в таких клубах одни шалавы, а где труженицы панели, там и дрянь всякая, тебе оно надо? Поехали просто в бар, выпьем, посидим… – дипломатично начинает Шура.       – Да какой бар, блин, Балу, че ты как пень престарелый! Еще про ресторан начни заливать, мы панки или кто, е-мое?!       Остальные смотрят молча, ожидая разрешения конфликта.       – Знаешь, может тогда ты с ребятами съездишь? Мы с Андрюхой в бар, а вы к нам потом присоединитесь, как набеситесь.       Взгляд у Михи злой, он сначала на Шуру смотрит, потом на притихшего Андрея.       – А ты чего молчишь, Князь? Давно за тебя Балу решает, а? – он вскакивает на ноги и в три шага оказывается возле них.       Яша нервно дергается в их сторону, только Поручик придерживает его за локоть. Машка рядом нервно дергает коленкой, уставший Ренегат трет лицо.       – Ничего он за меня не решает, просто я действительно не хочу ехать ни в какой клубешник, Мих. Вы, действительно, езжайте, потом пересечемся.       Миха щурится, смотрит странно.       – Чет я смотрю, Пор и Реник вполне не против потусить с девчонками, Яшка тоже из себя ханжу сраного не строит, даже Машка в гостишку не рвется, одни вы, блин, весь кайф ломаете. Вечно вдвоем ходите, по углам гаситесь, – Шура вскидывает злой взгляд на Мишу, Андрей смотрит затравленно как-то. – Может, вы это, – он хлопает по кулаку ладонью плашмя, – дружите промеж собой крепко слишком?       Балу вскакивает, но Князь хватает его за руку, останавливая.       – Шура, пожалуйста, не нужно, – тянет, крепко вцепившись в запястье.       Яха с Пором уже на низком старте.       – Мальчики, успокойтесь, – тихо увещевает Машка.       – Мужики, реально, хорош, – Реник старается звучать спокойно, но голос звенит напряжением.       – Да че я, голубкам вон этим скажите, – а в глазах Михиных какая-то ревность неприкрытая.       Шура не выдерживает, только вместо того, чтобы другу по морде съездить, разворачивается и, Андрею, совершенно такой подлости не ожидающему, в губы врезается. Тот будто деревенеет, только глазами своими хлопает часто-часто. Отмирает, когда Миха с надсадным «блять» оседает посреди гримерки. Машка сразу к нему кидается, тормошит, остальные тоже непонимающе окружают. Один только Поручик смотрит прозревающе то на Шуру, то на Андрея.       – Бляха, больно как, – хрипит на полу Горшок.       Балу на пятках разворачивается и вылетает из комнаты, по дороге чуть организатора не сшибая.       Надоело.