Испорченный контракт

«Мертвый человек»

— Слухи о твоих способностях оказались правдивыми, — медленно произнес Николас, внимательно разглядывая Вэша. Его взгляд словно пытался проникнуть в самую суть того, кто сидел перед ним, кто носил на себе бремя столь глубоких ран — не только на теле, но и на душе. Перед ним сидел молодой человек с длинными светлыми волосами, что падали на лицо, на котором отросла небрежная борода. Его взгляд был пуст и безжизненен, в нем отражалась глубокая усталость, какая бывает у тех, кто видел слишком много. На его изможденном теле виднелись шрамы, ожоги, швы — мрачные метки, оставленные десятками битв. Он казался не старше двадцати трех, но в его облике было нечто такое, что говорило об опыте, горьком, изнуряющем опыте, который мог бы согнуть самого стойкого. — Хотя нет, — усмехнулся Николас, его глаза задержались на лице Вэша, отмечая каждую тень боли. — Слухи о тебе сильно приуменьшены. — Ты пришел сюда только ради того, чтобы язвить? — пробормотал Вэш, в его голосе звучала усталость, а в глазах блеснул отблеск горечи. — Нет. Просто то, что ты делаешь … невозможно для человека. — Николас чуть отступил, словно обдумывая собственные слова. — Одна рука, а ты все равно управляешься так, словно у тебя их две. — Хм. — И эта твоя рана… затянулась за мгновения. Ты точно человек? — Николас осторожно указал на почти исчезнувший порез, его взгляд стал настороженным. Вэш лишь хмыкнул, но теперь в этом звуке слышалась печаль. — Слышал об агрегатах? — неожиданно спросил он. — Конечно. Их используют на планете для энергии и механики… — Хм, — Вэш снова тихо хмыкнул, и на его лице проступила тень чего-то вроде усмешки, горькой и колючей. — Что значит «хм»? — спросил Николас, нахмурившись. — Столько лет прошло, а люди все еще верят, что агрегаты — просто машины. — Его взгляд затуманился, будто он вернулся к чему-то, что давно погребено в его памяти. — А они ведь живые, как ты и я. — Что? — Николас едва не выронил сигарету, ошеломленный услышанным. — Они умеют чувствовать, — продолжил Вэш, в его голосе проступила дрожь. — Знают, что такое боль, радость… даже любовь. А люди… используют их, как батарейки. Николас отпрянул, растерянный и ошеломленный. — Так ты хочешь сказать… что ты тоже агрегат? — Не совсем. Те агрегаты, что в капсулах, зависимы, уязвимы… Но есть и другие, свободные… такие, как я. — Есть еще такие же как ты? — повторил Николас, недоверчиво глядя на него. — Нет, — Вэш отвел глаза, и лицо его снова потемнело. — Я остался один. Николас, не веря своим ушам, прошептал: — Что же случилось? — Я пытался спасти их… — Вэш сжал кулак, ногти впились в кожу. — Но все, что я смог… это убить их. И убить его… — В его глазах мелькнули воспоминания — образы, ужасные и гнетущие. — Подожди… что тогда было в Июле? — Я пытался остановить его. Найвз был таким же, как я… мой брат, — его голос звучал едва слышно, слова выходили болезненно, пронзая его самого. — Вэш… — Николас осторожно положил руку на его плечо. — Я уверен, что всё можно исправить. — Нет… — Вэш качал головой, словно пытаясь избавиться от ужасных образов. — Найвз хотел освободить нас… а я… я хотел поверить, что смогу доказать ему… что мы можем жить рядом с людьми. Но он оказался прав… для людей мы просто батарейки. Не выдержав, он внезапно выхватил револьвер, направив его в сторону Николаса. Его глаза налились болью и отчаянием. — Найвз хотел нас спасти! — его голос дрожал, как и руки. — Скажи, Николас… кто я для тебя? Монстр? Убийца? Или просто инструмент? Николас стоял неподвижно, чувствуя, как тот хрупкий барьер, который удерживал Вэша, вот-вот рухнет. — Вэш, — мягко сказал он, подняв руки, — неважно, кто ты. Ты… просто человек, который ошибался, как и все мы. И ошибки можно исправить. — Нет… ничего нельзя исправить, — прошептал Вэш, его голос затихал, когда он медленно направил револьвер к своему виску. — Я убил Найвза… и убил сам себя. — Нет! — Николас бросился вперед, вырывая револьвер из его рук. Прогремел выстрел, нарушив тишину. Дыра в потолке осталась как шрам, а на земле, среди обломков, Николас обнял Вэша, который дрожал всем телом, задыхаясь от захлестнувших его эмоций. В этом опустевшем салуне, под низким потолком, на коленях стояли двое: однорукий стрелок, с его слишком тяжким для него бременем, рыдал, прижавшись к груди пастора, как к последнему островку спасения. Николас тихо гладил его по голове, произнося слова, в которых чувствовалась едва уловимая, слабая надежда.