Испорченный контракт

«Перекресток мира»

— Твою мать… — проворчал пастор, глядя на кипящую жизнь перед собой. — Да, но выбора у нас нет. Апрель возвышался перед ними, как исполинская тварь с металлической шкурой, готовая сожрать любого, кто осмелится ступить в его пасть. Город был чудовищем, созданным из песка, ржавчины и отчаяния — уродливое сердце пустыни, пульсирующее гулом толпы и визгом торговцев. Двенадцать дорог, словно гигантские артерии, тянулись к самому центру, где над всем возвышалась чёрная башня с часами — слепая, глухая, но всевидящая. Широкие магистрали были такими огромными, что на них могли бы жить целые деревни. Диагональные тропы соединяли секторы города, как переломы в теле умирающего зверя. Здесь не было «верхов» или «низа» — все месились в одном уровне, в одном котле. Бедняки, богачи, святые и мрази — все жили бок о бок, различаясь лишь тем, сколько гнили каждый из них был готов впустить в своё сердце ради выживания. Дома лепились друг к другу, как гниющие зубы в глотке безумца. Три этажа — предел. Город знал своё место. Никто не должен был бросать вызов башне. Башня была богом. Рынки… они не просто были безумными — они были бездонными. Ты входил туда одним человеком, а выходил — если выходил — кем-то другим. Или не человеком вовсе. На прилавках лежали импланты, органы, оружие, игрушки и детские глаза в банках. В переулках шепотом предлагали тела, выращенные в неволе, и тех, кто никогда не знал света. Работорговцы, мясники, хирурги — все сидели бок о бок, торгуя тем, что осталось после чужих кошмаров. А проституция… Здесь можно было купить тело любой формы, любого возраста, любой извращённой задумки. Люди с тремя руками, кибер-девы, шепчущие твоё имя на всех известных языках… и на тех, что лучше было не слышать вовсе. А в самых мрачных закоулках — представления для тех, кто перешагнул черту. Там уже не было запретов. Только цена. Но самая настоящая жуть была не в товарах. Она была в толпе. Эта толпа — она давила. Люди были повсюду. Они шли, пёрли вперёд, как мясная лавина. Ты чувствовал чужую кожу, чужой жар, чужой смрадный выдох у самого уха. Один неверный шаг — и тебя вдавит в асфальт. Никто не подаст руки. Здесь выживает не тот, кто сильнее, а тот, кто злее. — Дай-ка угадаю, станция находится вон в той часовне, да? — устало выдохнул пастор, глядя на море из лиц, конечностей и обрывков ругани. — К сожалению, да, — хрипло отозвался Вэш. — И как нам туда добраться, не потеряв жопы по дороге? — Как всегда. Зайдём и выйдем. — Напомнить тебе, как это в прошлый раз обернулось? — Нет. — А я всё же напомню. Обморок, кучи трупов, сгоревший Март… и теперь за нами гонятся «Заповеди». — Предлагай лучше, если можешь. Пастор на мгновение задумался, прикуривая сигарету. Пламя осветило его лицо, в котором усталость боролась с яростью. — Поднять панику. Пока все разбегаются — мы спокойно пройдем. — Как именно ты собираешься напугать такую толпу? — Взрыв. — Нет. — Зарезать кого-то прямо на глазах? — Тоже нет. — Да чтоб тебя… — Николас щёлкнул зажигалкой и спрятал её обратно. — Может, хотя бы раз обойтись без резни? — бросил Вэш, сухо, но не без укора. — Ты серьёзно? — усмехнулся пастор. — Это мне говорит человек, который оставляет за собой больше трупов, чем любая банда. — Да, я. — Тогда выкладывай свой гениальный план. — Разделимся. — Ты издеваешься? — Николас ткнул пальцем в сторону толпы. — В таком аду мы можем больше никогда не встретиться. — Если потеряешься, стреляй своим грёбаным лучом в небо. Я тебя найду. — Великолепный план, патлатый. Просто охуенный. И ради чего нам разделяться? — Один устроит шум, другой проберётся к башне. — Кто займётся чем? — Пастор скептически прищурился, сжимая сигарету зубами. — Решим, — сказал Вэш, вытягивая кулак. — Камень, ножницы, бумага. — Ты издеваешься? — Николас фыркнул, но уже поднимал руку. — На счёт три. Раз. — Два. — Три. Они резко дёрнули кулаками, как по команде. Ножницы и камень. — Сука… Опять я… — проворчал пастор, на секунду зажмурившись, вспоминая, как закончилась та встреча с «Десятым». — Ты справишься, — усмехнулся Вэш, похлопав его по плечу. — Да пошёл ты… — отмахнулся Николас, закинул крест на плечо и, прорычав себе под нос пару ругательств, нырнул в толпу. Блондин медленно натянул капюшон, пальцами поправил револьвер, что тяжело висел за поясом, и, не оборачиваясь, растворился в гудящей, дышащей, гниющей массе под названием Апрель.

***

Как же здесь до хуя людей. Словно вся планета решила собраться именно в этом аду. Потоки живой плоти тянут друг друга в разные стороны, превращая улицы в вязкую реку тел. Шум, как ураган, проникает в уши и череп, заставляя сердце биться чаще. Почти физически чувствуешь, как тебя прижимает — не просто плечами, а дыханием, тяжестью, жизнью других. Давление настолько плотное, что кажется, будто тебя медленно втягивают в какую-то огромную, жирную пасть, перемалывающую всё без разбору. С одной стороны — люди живы, улыбаются, шатаются, смеются, торгуются. Будто бы не боятся. С другой… всё это похоже на суету в мышеловке. Паника тут не начинается — она живёт здесь, тихо, глухо, как пульс под кожей. Стоит оступиться — и толпа пройдёт по тебе, даже не заметив. Ребёнок здесь умрёт за секунду. Даже взрослый не выдержит, если его подрежут и не дадут упасть. Меня здесь могут ограбить, порезать, трахнуть мозги и выплюнуть в ближайшую канаву, и я даже не узнаю, кто это сделал. Всё размоется в этом потоке лиц, запахов, криков. Город не прощает слабых. Здесь слабость — это метка: «Сожрите меня». И вот я снова здесь. Снова посреди этого гудящего улья. Снова по уши в дерьме. И всё из-за этого ебаного патлатого. Мог бы просто прикончить его тогда, в том грязном баре. Один выстрел — и не было бы всей этой суеты. Меньше крови. Меньше проблем. Но, сука, я снова выбрал не то. …Хотя, может, он уже давно мёртв. Тот человек, которого я искал, которого когда-то знал… он исчез. Осталась лишь пустая оболочка, поломанная тень, цепляющаяся за воспоминания, как ребёнок за одеяло. Пытается исправить что-то, чего уже не вернуть. И я, как последний идиот, тащусь за ним. Помогаю. Не знаю зачем. Может, потому что вижу в нём себя? — ЭЙ! ОСТОРОЖНЕЕ! НЕ ТРОГАЙТЕ КРЕСТ! ВСЕХ ВАС НАСТИГНЕТ КАРА БОЖЬЯ! Голос раздражён, но звучит уверенно. И, чёрт возьми, это работает. Религиозная истерика тут — лучший щит. Люди могут не верить в богов, но они до усрачки боятся сумасшедших фанатиков. А тот, кто таскает с собой крест размером с надгробную плиту, явно не в себе. И пусть так думают. Пусть шарахаются. Толпа вокруг давит, словно её становится больше с каждой секундой. Воздуха не хватает. Пот течёт по спинам, чьи-то локти впиваются в рёбра, плащи хлещут по лицу. Люди орут, торгуются, смеются, рыдают — как хор безумия. У каждого на лице — маска, у каждого в руке — камень. Никому нет дела до чужих проблем. Если тебя здесь убьют — максимум, на что можешь рассчитывать, это чтобы тебя не обоссали. Запах… мать твою, этот запах. Пот, перегар, тухлая еда, гарь, дерьмо, парфюм, жир — всё смешивается в такую жижу, что, кажется, воздух можно резать ножом и жарить на сковородке. С каждым вдохом будто глотаешь слизь. Они толкаются. Цепляют за крест, за плащ, за волосы. Каждое движение — битва. Каждый шаг — как сквозь бойню. Хочется достать револьвер и расчистить путь, но я знаю, чем это закончится. Никакой личной зоны. Никакой безопасности. Ни секунды покоя. Только борьба. Только инстинкт. Только шепот в голове, что пора уйти, пока не поздно. И вот вопрос — как создать шум? Взорвать что-нибудь? Серьёзно? Поставить крест посреди площади и вопить, что это импровизированная исповедальня? Читать псалмы об Апокалипсисе и ждать, пока начнут камнями кидаться? Хуйня. Оба варианта хуйня. Но всё, что я сейчас могу — это двигаться. Делать вид, что знаю, куда иду. Что я здесь по делу. Что я не тот, кого надо затоптать.

***

Мммм… Почти как в Июле. Только хуже. Здесь люди будто перестали быть людьми. Гниющие муравьи, двигающиеся по инерции, по инстинкту. Никакой цели, никакой мысли. Только движение. Только тепло плоти рядом. Слепая надежда, что если толпа идёт — значит, ты ещё жив. Неужели они вообще ничего не боятся? Представь, если швырнуть сюда гранату. Прямо в центр площади. Раз — щелчок пальцев, два — воронка крови, три — мясной дождь. Брызги кишок украсят витрины, а продавец с соседнего прилавка просто поднимет цену на водку и тряпки. Через минуту всё затихнет, через десять — никто и не вспомнит. Может, такое уже случалось. Не раз. И этим «людям» просто плевать. Один десяток туда, другой сюда… Какая разница, когда вокруг тысячи? Толпа давит. Она не просто плотная — она вязкая, как гной. Каждый шаг будто пробираешься сквозь вату, которая пытается тебя задушить. Меня пихают в бок, задевают локтем, хватают за плечо — я толкаю в ответ. Рука дергается к револьверу сама, но я держусь. Пока. Эти люди — не люди. Они сливаются в один большой, скользкий организм. Один пульс, один ритм, одна вонючая плоть. Их лица исчезают, расплываются. В глазах — пустота. Как у трупов. Только чуть теплее. Гул не стихает. Сотни голосов, сотни фраз, одни и те же слова, только громче, быстрее, злее. Словно тысяча мух жужжат тебе под черепом. Тебе хочется выцарапать себе уши. Раньше я бы даже не заметил. Шёл бы сквозь них, как сквозь пыль. А теперь это… это выворачивает меня наизнанку. Я ощущаю это кожей. Этих людей. Их пот. Их страх. Их вонь. Меня тошнит от них. Нет… От себя. От своей слабости. От своей хлипкой надежды, что всё ещё можно исправить. От того, как они, как крысы, жмутся к стенам, пытаясь выжить. Пустые, но всё равно цепляющиеся за эту пародию на жизнь. Сколько бы я ни старался… сколько бы не спасал — всё впустую. Всё забыто. Для них я всегда был чудовищем. — Осторожнее, парень! — С дороги, говнюк! — Извините! — Прошу прощения! — Уйди нахер, однорукий! Вот. Вот он — мир. Без прикрас. Без пощады. Им плевать. Ты можешь лишиться руки, спасти город, остановить катастрофу, но они всё равно плюнут тебе под ноги, потому что ты не такой, как они. Ник, возможно, прав. Может, лучше просто вырезать всех. До последнего. Пусть всё стихнет. Пусть никто больше не орёт, не дышит, не дёргает за рукав. Хватит. Эти ваши заповеди… «Не убей», «каждая жизнь священна» — враньё. Дешёвые отмазки для тех, кто боится принять правду. Правда в том, что никто из них не стоит даже одной капли той крови, которую я пролил. Июль. Блайнтаун. Эренберг. Март. Чёртова коллекция мёртвых городов. За каждым из них — я. Я и мой след. Разбитые дома. Обугленные улицы. Дети, которых не станет. Женщины, которые плачут. Мужчины, которые уже мертвы, просто ещё не поняли. Меня не видят. Меня боятся. Потому что я — ходячая смерть. Призрак с револьвером. Их страшилка перед сном. Их «если не будешь слушаться — придёт он». И вот я думаю… почему я не сделал этого тогда? Когда всё закончилось. Когда всё рухнуло. Среди кратеров, среди тел. Просто поднять револьвер, приставить к виску — и тишина. Конец. Простой выбор. Нажать — и всё. Без вины. Без боли. Без этих сраных толп. Но я не нажал. Почему? Потому что я трус? Или, может, я всё ещё надеюсь? Что внутри этого монстра осталась хоть капля чего-то настоящего? Человеческого? …Чёрт. Толпа гудела, как ульи в самый сезон — пар, крики, запах пота и машинного масла. Вэш пробирался сквозь неё, как сквозь полурасплавленный металл, плечом отталкивая очередного продавца с липкими руками и гнилыми зубами. Воздух дрожал от жары и шума. И вдруг — тишина. Не внешняя, внутренняя. На шаге, между мгновениями. Он резко остановился. Прямо перед ним, посреди этой бурлящей человеческой каши, спал чёрный кот. На боку, свернувшись клубком, с хвостом, едва шевелящимся во сне. Вокруг — людской поток, но ни один человек не замечал животное. Никто не задел, не наступил, не окинул взглядом. Будто его и нет. Будто он был вырезан из реальности, или наоборот — впаян в неё, слишком органично, чтобы мозг это счёл за что-то постороннее. Вэш посмотрел на него сверху вниз. Долго. Без страха. С растущей хриплой странностью где-то под рёбрами. Кот дышал. Грудная клетка неспешно поднималась и опускалась, будто он спал уже вечность и ещё пару сотен лет будет. Он выдохнул сквозь зубы, едва заметно покачал головой и пошёл дальше, вливаясь в поток тел и голосов, оставляя позади что-то, чего, вроде бы, и не было. Как же я устал. Сквозь рваный шум толпы, среди хаоса тел и голосов, взгляд Вэша зацепился за вывеску.

«У ХАРЛОКА»

— жирные буквы, почти выжженные в дереве. Под ними — выцветшее сердечко, а ниже, аккуратным каллиграфическим почерком:

«Занимайтесь любовью и войной.»

Рядом с ней пахнет потом, дорогим маслом для оружия и сладковатым парфюмом, от которого чуть не сводит скулы. За витриной — ножи, кольца, амулеты, пули с гравировкой, куклы с иголками, пистолеты в золотых кобурах, даже нижнее белье развивается как флаги. Всё в одном ряду. Вэш только хмыкнул. И пошёл дальше.

***

До чего же этот мир жесток… — Здравствуйте, пастор… Не поможете мне монеткой? А то я не кушал уже несколько дней… Голос — почти шёпот. Николас даже не сразу понял, откуда он. Пришлось обернуться. В тени, у самой стены, почти сливаясь с грязным фоном — мальчишка. Просто… ребёнок. Маленький, перекошенный, дрожащий. Кожа будто натянута на кости, как старая, потрескавшаяся ткань на сломанном зонте. Щёки впали, скулы торчат, губы обветрены в кровь. На нём — какие-то тряпки, которые давно забыли, что когда-то были одеждой. Они не греют. Не скрывают. Просто висят. Левой ноги нет — вместо неё топорный железный протез, вырезанный будто молотком и пилой. Грязный металл, туго обмотанный старой резиной, чтобы не ранило кожу. Но хуже всего — его глаза. Пустые. Как заброшенные дома. В них нет ничего. Ни света. Ни страха. Ни надежды. Смотришь на них — и чувствуешь, будто смотришь в колодец, дно которого никто никогда не найдет. — Держи, парень. Пастор протянул ему крупную монету. Мальчик берёт её двумя руками — дрожащими, грязными, с обломанными ногтями. — С-спасибо, святой отец! Н-но это же очень м-много… — Эй, эй, спокойно, парень… Ну чего ты сразу в слёзы? — голос сам срывается в мягкость, я не могу на него злиться. — Где твои родители? Родные есть? — Папу я не видел уже давно… А мама умерла… несколько дней назад. — Чёрт… Ну конечно. Как всегда. Пастор не мог пройти мимо. Ни разу не мог. И теперь — не сможет. — Мои соболезнования, парень… Он опускает голову. Утирает слёзы грязной ладонью, оставляя серые полосы на щеках. Его плечи ссутулились так, будто он несёт мешок с камнями. А это — просто жизнь. Та самая, которую мы все тут так яростно защищаем. — Тебе есть где переночевать? — Нет, сэр… Проклятье. Просто… чёртово проклятье. Пусть патлатый подождёт. — Пойдём, парень. Я помогу. — Н-не нужно, святой отец… — пытается увернуться, но голос его тихий, без сопротивления. Он уже не верит, что кто-то может его спасти. — Брось. Серьёзно. Где здесь можно найти место, чтобы переночевать? Он неуверенно показывает в глубину переулка, вытягивая тонкий палец. Куда-то туда, где ещё больше грязи, больше теней, больше боли. Н иколас наклоняется, аккуратно подхватываю его, придерживая за плечо. Он почти ничего не весит. Словно его кости из бумаги. — Спокойно, парень. Я тебя не брошу. И пусть этот город катится в ад. Сегодня я не позволю ему забрать ещё одну жизнь.

***

— ЭЙ! Однорукий брат! Подойди-ка сюда! Голос вынырнул из гудящей как улей толпы. Вэш замер на мгновение. Все таки владелец той лавки заметил его. Ник, наверное, может и подождёт. Пара минут туда-сюда, плану не повредит. А вот с местными познакомиться — почему бы и нет. — Вы что-то хотели? — спросил блондин, подходя к торговцу, чей прилавок был завален всяким хламом. — Брат, да по тебе же видно — несчастен ты, как дохлая псина на жаре! — А вы наблюдательный, — бросил Вэш, скосив взгляд на его лицо. На удивление опрятное, в отличие от остального города. Но с налётом театральной мерзости. Светящиеся розовым глаза, серьга в форме жучьего крыла, которая трепетала от каждого его слова. Продавец выглядел весьма необычно. — Хо-хо, без сарказма, брат! Я ведь свой в доску, как и ты! Вижу — беда случилась. Рука… — он щёлкнул пальцами по воздуху. — Нету? У меня вот вообще ни рук, ни ног! И, мать твою, кайфую! Как заново родился, только без всей этой биологической хуеты! Кстати звать меня Харлок. Он раскинул руки, блестящие, угольно-чёрные, глянцевые, как будто их только что отполировали. Металл переливался на солнце, будто живой. — Это я уже понял. Я Найвз, — представился Вэш, посмотрев саркастично на большую вывеску над продавцом. — Очень приятно, дорогой однорукий брат! — торгаш схватил руку Вэша и потрепал ее, словно они старые друзья. — И раз уж мы уже породнились, не хочешь услышать мою трогательную историю, о том, как я стал таким красавцем? — театрально схватился за сердце Харлок. — Если честно, то не оче… — ЛЕВУЮ руку мне отгрызли бешеные песчаные шавки. Стая. Твари с рожами, как у слепых младенцев, и зубами, как у мясорубки. Я думал, кишки наружу вылезут от страха! — он заржал, как будто вспоминая старый анекдот. — А правую — херак, граната в дом! Война кланов, брат, славное было мясо! Меня разнесло так, что носки на потолке остались! — Жёстко, — кивнул Вэш. — Во! Вот! — он хлопнул себя по ноге. — А это, красавица, сам оттяпал, когда меня придавило балкой в доме. Лежу, вонь, кровь, мухи жужжат… Срезал, как в кино. — Кино? — удивленно приподнял бровь блондин. — …Чисто, аккуратно, с наслаждением. Теперь, смотри, ноги как скала, а не вот эта вот ваша сраная плоть! — не обращая внимания продолжил торговец. Он хищно ухмыльнулся, любуясь собой. Был в этом театральном уродстве какой-то заразительный энтузиазм. — Ты тоже суров, братец. Я вижу. Он вдруг подался вперёд, глаза вспыхнули, в голосе появилась интрига. — Но ты не знаешь самой страшной истории. Подойди поближе. Вэш нахмурился, но сделал шаг. — Последнюю руку… мне оттяпала третья бывшая, — прошептал он почти шепотом. — Прямо во время траха. — …Чего? Торгаш скривил губы в усмешке, на его лице отразилась такая жестокая радость, что можно было подумать, что для него это как подруга снова вернулась, только для того, чтобы сделать ему больно. — Ага! Представь: жара, постель, крики, пот… а потом она как схватила тесак и хренак по плечу! Сука ревнивая! Говорит, я её сестру пялил! — А ты пялил? — Ну а хули делать, брат? Ты бы видел её грудь. Импланты! Когда дергаешь за соски — они вибрируют, как движок у новой тачки! — Омерзительно. — Ха! Ты просто не пробовал! Он закатил глаза, втянул воздух сквозь зубы, будто вспоминая приятное. — Ну и ладно, твой выбор. Но! Раз уж мы уже почти друзья — не хочешь новую руку? Такую, что просто писец! — Сколько? — Всего-то пятьдесят штук! И снова сможешь дрочить двумя руками, брат! Да с этой рукой ты сможешь черепа пробивать! — Дороговато. — Тсс, — он наклонился ближе, его голос стал почти интимным, а глаза сияли розовым. — Смотри: титан, чтобы крошить кости; полимер — мягкий, как плоть, с подогревом; есть с пушкой, с ножом, с фак-факом встроенным, даже с вилкой для жратвы! Любая тебе пойдёт, брат! — Не заинтересован. — отрезал стрелок и развернулся, потеряв интерес. — СТОЙ! Торгаш резко схватил Вэша за рукав, чуть не опрокинув прилавок, и наклонился, сверкая розовыми глазами, как прожектора. — Только ради тебя, брат. Особый заказ. Привезли вчера из Августа. Ни у кого такого нет. Даже у баронов. Он нырнул под прилавок, откуда донёсся странный металлический шелест и писк. Через несколько секунд вытащил длинную тканевую упаковку, чёрную как ночь. С благоговением развернул её, как будто показывал древнюю реликвию. Внутри лежала рука. Чёрная. Матовая. Без единой царапины. Угловатая, анатомически выверенная. Вены из чёрного стекла, суставы — будто ритуальные шестерёнки. Живая, жуткая, красивая. — Ну? — Неплохо, — хмыкнул блондин. — Неплохо?! Блядь, брат! Шпилить бабу с тремя сиськами и членом — вот это неплохо! А это… — он тяжело выдохнул. — Это искусство. Кобальт, никель, хром, всё это срослось с кровью. Она выдержит тысячу тонн. Подключается прямо к нервам. Станет частью тебя. — Сколько? Он расплылся в широченной, хищной ухмылке. — Я не буду тебя обманывать, брат, во всем Апреле не найдется говнюка, которому хватит денег на эту руку. Даже у ублюдков из Февраля карман будет давиться. — Я понял. ЧТО ты хочешь за неё? Торговец усмехнулся и, наклонив голову, произнес, казалось, с истинной жадностью. — Твоя пушка. Револьвер. Взамен — она. Сделка века, брат.

***

— СТОП, СТОП, СТОП, СТОП, СТОП, СТОП! — голос хозяина гостиницы резанул воздух, как нож по мокрому стеклу. Гул коридора тут же стих. Все взгляды обратились к паре у входа — священник в потрёпанной одежде и мальчишка с пустыми глазами. — С бомжами сюда нельзя! ВОН! ВОООН! — торговец поставил ногу на порог и распластал руки, как будто собирался выдворять их силой. Его пузо натянуло засаленную рубашку, лицо было красным от злобы и жары. — Захлопни варежку и дай комнату, — Николас выдохнул эти слова с ледяной прямотой. Его голос не был громким — но тяжёлым, как надвигающийся шторм. Взгляд пастора стал холодным, зрачки потемнели, и вся его фигура будто бы наполнилась угрозой. — Я ещё раз повторяю! — с вызовом закричал хозяин, размахивая грязной тряпкой. — Мне плевать, кто вы такие! Священники, сироты, хоть сам Святой Михаил, ебать его в рот! В гостиницу заходят только люди с деньгаааами! Уяснили?! Он подмигнул кому-то из толпы, снисходительно усмехаясь. Его глаза жадно скользнули по одежде Николаса — пыль, порезы, пятна — и скривились в презрении. — Подавись! — Николас сунул в его ладонь купюры и оскалился. — Этого хватит на несколько недель вперёд. — Оууу, чего же вы сразу не сказали, святой отец! — хозяин резко сменил тон, будто его только что размазали по асфальту и тут же подняли в кресло судьи. — Милости прошу! И простите за грубость. Бомжи, больные, бандиты — сами понимаете, времена нынче опасные… — Заткнись и принеси еду в комнату. — Спасибо вам, святой отец… — Не благодари меня. Хозяин, сглотнув, поспешил исчезнуть в глубине коридора. Николас вздохнул, повёл взглядом по хмурым лицам вестибюля, не говоря ни слова. Дорога до номера была короткой, но тяжелой. Скрипели деревянные ступени, пахло плесенью и несвежей похлёбкой, где-то внизу лаяла собака или кто-то ругался пьяным голосом. Мальчишка всё сильнее прижимался к Николасу. Наконец, скрип ключа — и дверь отворилась в полутёмную комнату. Потолок низкий, стены потрескавшиеся. В углу — кровать с проваленным матрасом и грязной простынёй, чей цвет уже давно стал непонятным. Возле окна стоял стол с одним стулом, а по стенам тянулись разводы от влаги. Но было тихо. И, самое главное, безопасно. Николас вошёл внутрь, и сразу закрыл дверь, будто отрезая мир снаружи. — Ложись. — сказал он, мягко положив мальчишку на кровать. Прогнулся матрас, скрипнула доска. Он лег боком, поджав ногу, и прижал к груди локти. Николас подошёл ближе, поправил подушку и укрыл его одеялом, больше похожим на старый мешок, но всё же дающим хоть каплю тепла. Мальчишка затих. Пастор заметил, как тот вцепился в одеяло. И в этот момент — тук-тук-тук. Хозяин гостиницы. — Служба доставки, святой отец, — раздалось слащаво из-за двери. Николас открыл. На пороге стоял тот же тип с сальной улыбкой и подносом в руках. На подносе — каша, хлеб, два куска вяленого мяса, кружка воды. Он наклонился вперёд, будто в ожидании: «Ну, может, на чай?..» — Что ж, я тут подумал… вы такой щедрый человек, святой отец. Может, нам как-то… — он чуть прикусил губу, изобразив застенчивую ухмылку, — …обоюдно сотрудничать. У меня ещё есть особые комнаты, если надо уединения. Понимаете?.. Николас молча взял поднос. Взгляд — как нож. Затем без лишних слов захлопнул дверь у него перед носом. Глухой звук дерева, и тишина. — Пшел на хер, — прошептал он уже в пустоту. И в ту же секунду, как если бы эта дверь действительно была стеной между ними и остальным миром, всё снова стало тихим. — Ешь, парень. Теперь всё будет хорошо. — Спасибо, сэр… Мальчик вцепился в тарелку, не дожидаясь, пока та остынет. Он ел, не разжимая зубов, урывками, словно кто-то мог в любой момент отобрать. Пастор сел рядом, устало выдохнув. Он провёл ладонью по волосам и замер, наблюдая. — Эй… что случилось? — Зачем вы это делаете, сэр? Николас на миг застыл. Он слышал этот вопрос раньше — не от детей, а от самого себя. Мальчик смотрел прямо в него, взглядом таким чистым, что у пастора внутри что-то дрогнуло. — Такие как мы… должны держаться вместе. — Вы тоже потеряли маму и папу, святой отец? Пастор слегка улыбнулся. Грустно. Сердце сжалось в старой, привычной боли. — Нет, малыш. Я их даже никогда не видел… Мальчик замер, не понимая. Его рука зависла над кашей. Николас откинулся назад. Его голос стал мягче. — Меня вырастили в приюте. Я попал туда, когда был совсем маленьким. — Даже меньше меня? — Да, даже меньше. — А что такое… приют? — Это место… где заботятся о таких, как ты. По идее. Но чаще — просто дают тебе еду и учат драться за своё. Там нет игрушек, нет тепла. Только стены, воспитатели и куча таких же потерянных ребят. — Но там кормят? — Да. — И есть… тёплая кровать? Николас вздохнул. Он вспомнил жёсткие нары, чужой запах, холод по ночам и сон вполглаза, чтобы не украли последнюю рубаху. — Есть. Но не такая, как ты думаешь. Там нельзя спать спокойно. — Здорово, сэр… я бы тоже хотел… пожить… в приюте… Николас положил ладонь на его плечо. Тихо. Тепло. Он не мог дать этому ребёнку приют. Но мог — хоть на одну ночь — дать ему чувство безопасности. — Спи, малыш. Ты уже очень устал. Завтра я приду снова. Не успел мальчик и глаза сомкнуть, как из этой почти тишины, раздался чужой голос. — До чего милая картина… Николас вздрогнул и обернулся. Над кроватью стояла фигура. Высокая, закутанная в тень, в капюшоне. Лицо было скрыто, но что-то в этой фигуре чувствовалось… неправильно. Воздух будто замер, стал вязким. Он вскочил, сдвинулся между кроватью и незнакомкой, плечом сбив столик с подносом, и зарычал: — Ты кто такая?! Отойди от ребёнка!