Испорченный контракт

Акт IV - "Депрессия"

«Грань человечества»

Вэш шел за своим таинственным провожатым, стараясь держаться ровно, хотя тревога в груди разрасталась с каждым шагом. Ему не нравилось это ощущение — быть ведомым в неизвестность. Мужчина перед ним шагал уверенно, словно знал каждую тень, каждый камень под ногами. Манеры у него были безупречные: сдержанные движения, ровная осанка, абсолютное спокойствие. — Скажите… куда именно мы идем? — осторожно спросил стрелок, подбирая слова, чтобы не показаться излишне настойчивым. — Вас ожидает аудиенция с Госпожой, — ответил мужчина тем же ровным тоном. Вэша не покидало ощущение, что этот человек умышленно избегает лишних подробностей. — Госпожа… Она правитель этого города? — Госпожа правит не городом, а возможностями. Этот ответ ни о чем ему не говорил, но был произнесен так уверенно, что казался окончательным. — А как мне следует к ней обращаться? — Так, как она вам скажет. — Может, хотя бы скажите, как мне вас называть? — немного выдохнув, спросил стрелок. Мужчина даже не повернул головы. — Вам не нужно называть меня никак. — Но ведь у вас есть имя. — Возможно. Вэш на секунду замолчал, осмысливая этот ответ. — Тогда хотя бы скажите, кем вы являетесь. — Моя задача — сопровождать вас в целости и сохранности. — Это звучит… как минимум странно. — Это звучит ровно так, как необходимо. Чужак в голове стрелка громко фыркнул. — Бляяя, да он из камня, что ли? Может, у него на языке тоже мраморная инкрустация? блондина позабавило это замечание, но он не позволил себе улыбнуться. — Простите за моё любопытство. Я просто не привык, чтобы меня вели в неизвестность люди, которые могут раздавить человека полами. — Это не неизвестность, — в голосе мужчины не было ни капли раздражения. — Я сопровождаю вас в добровольно принудительном порядке к Госпоже, в ее владения в столице. Стрелок впервые увидел стены Февраля во всей их устрашающей красоте так близко. Они возвышались перед ним, уходя ввысь настолько, что казалось, будто их верхушки теряются в темном небе. Гладкие, мощные, словно выточенные из цельного куска металла, они были не просто защитой — это была неприступная твердыня, воплощение власти и силы. Каждый метр стен был оснащен новейшими средствами обороны: тяжелые орудия, установленные на автоматических турелях, с лёгкостью могли пробить броню любой техники. Встроенные в структуру сенсоры и камеры сканировали территорию в поисках малейшей угрозы, а вдоль периметра на равных расстояниях стояли массивные прожектора, разрезающие темноту белыми лучами, словно хищные глаза зверя, не упускающие ни одного движения. Прямо у входа расположился первый ряд охранников. Люди в черных длинных плащах и бронированных жилетах стояли с безупречной выправкой, их лица скрывали полумаски, а в руках они сжимали мощные винтовки с расширенными магазинами. Чуть дальше, за массивными воротами, находились еще две линии обороны: бойцы в тяжелых экзоскелетах с закреплёнными на плечах пулемётами и стационарные лазерные батареи, закрепленные на укрепленных платформах. Громадные ворота, ведущие в город, напоминали врата в иной мир. Они были выполнены из металла, столь темного, что он казался бездонным. На их поверхности виднелись выгравированные символы и знаки, скрытый язык, понятный лишь избранным. В нижней части ворот располагались дополнительные входы — небольшие бронированные шлюзы, через которые допускали только тех, кто прошёл тщательную проверку. Сквозь один из таких шлюзов блондин и должен был пройти. Но охрана, едва завидев его, сразу же напряглась: — Стойте. Чужаков не пропускаем. Мужчина, что вёл Вэша, вышел вперёд с тем же спокойствием, что сопровождало его с самого начала. — Он гость Госпожи. Охранник посмотрел на стрелка, оценивая. Затем снова перевёл взгляд на его спутника. — Вам нужно сопровождение? — Нет, благодарю. На лице охранника мелькнуло колебание, но, не став задавать лишних вопросов, он коротко кивнул. — Проходите. Остальные стражники расступились, давая им дорогу. — «Сопровождение»? — ехидно заметил Чужак. — Как же все до омерзения претанциозно, аж блевать тянет. Февраль не спал. Он никогда не спал. Его сердце билось в ритме электрического гула, его лёгкие были полны дыма, его кожа светилась кислотным неоном. Город жил ночью, и ночью он становился честнее. Он был не просто местом — он был существом, обитающим среди стальных конструкций и виртуальных теней, пожирающим своих обитателей с жадностью ненасытного хищника. Он говорил с ними, шептал сквозь радиопомехи, плакал сиренами жандармерии, смеялся механическим хохотом рекламных голограмм. Нищие — их больше, чем людей. Вэшу не нужно было прислушиваться, чтобы понять, насколько этот город болен. Болезнь стелилась по улицам, цеплялась за дома, впивалась в плоть людей, превращая их в металлолом с зачатками сознания. Тени шевелились в узких переулках — бывшие люди, бывшие мечты. Бесформенные фигуры, сброшенные с лестницы прогресса. Их кожа была заменена ржавым железом, их пальцы — обрубками проводов, глаза — мерцающими дисплеями, на которых сквозь статический шум пробивались умирающие изображения реклам и старых воспоминаний. «РАБОЧИЕ ПРОГРАММЫ НЕ НАЙДЕНЫ» «ОБНОВЛЕНИЕ НЕВОЗМОЖНО» «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ФЕВРАЛЬ» Какое же это было жалкое зрелище. — Тебе жаль их? — лениво спросил Чужак. В его голосе не было ни сочувствия, ни осуждения. Только скука. — Они сами выбрали это дерьмо. Захотели стать лучше. Круче. Сильнее. В итоге остались ни с чем. Представляешь, каково это — знать, что ты всего лишь выброшенный софт? Стрелку было плевать на размышления Чужака. Он и так видел правду — видел, как те, кто был слишком беден, чтобы позволить себе нормальные импланты, медленно превращались в полуразумные груды металлолома. Они дрожали на обочине жизни, опутанные собственными гниющими проводами, и всё, что им оставалось — продавать последние куски своего человечества на грязных рынках Февраля. Средний класс — плесень на грани бездны. Вэшу не нужно было долго идти, чтобы почувствовать смену атмосферы. Здесь улицы были чище, запах гнили не бил так резко в нос, но воздух всё равно был застоявшимся. Он был пропитан страхом. Здесь деньги всё ещё что-то значили. Они означали контроль, ложную безопасность, иллюзию нормальной жизни. Но стоило пройти чуть дальше — за границы мерцающих экранов и магазинов с наркотиками, — и все эти «средние люди» превращались в торговцев смертью. Они сидели в прокуренных подвалах, за ширмами из дешёвого пластика, и заключали сделки, которые могли разорвать целые семьи. Здесь покупали кровь. Здесь продавали наркоту, от которой плавился мозг. Здесь люди обменивали свою судьбу на секунды наслаждения. И никто не пытался сбежать. Чужак усмехнулся. — Ну давай, Вэш, скажи что-нибудь хорошее. Скажи, что они ещё могут изменить свою жизнь. Может, ты хочешь им помочь? Хочешь вытащить их? Блондин молчал. Он видел, как человек в дорогом плаще передавал пакет с порошком в руки ребенка, которому не было и десяти лет. Видел, как мужчина в деловом костюме продавал девочку — живую, настоящую, с широко раскрытыми глазами — как товар. Здесь люди не были сломаны, как в нижних уровнях. Они были хуже. Они осознанно делали этот выбор. Голос Чужака был пропитан ядовитым сарказмом. — Знаешь, почему ты меня раздражаешь, Вэш? Потому что ты всё ещё думаешь, что этот мир можно спасти. Что здесь есть место добру. А я смотрю на это… и вижу только мясо. Люди, мясо. Только мясо. Вэш смотрел на улицы Февраля. Город дышал гарью. Блондина не удивляли заводы, вставшие исполинскими силуэтами на горизонте, но сам их вид вызывал что-то тёмное внутри. Гигантские металлические конструкции, усеянные тусклыми окнами, покрытые паутиной труб и проводов, выбрасывали в небо грязные, маслянистые клубы дыма. Они поднимались вверх, смешиваясь с облаками, и падали обратно на город в виде чёрного снега, перемешанного с пеплом. Февраль практически не знал, что такое белизна. Здесь даже снег был мёртвым. Вэшу хватило одного взгляда, чтобы понять — он не хочет знать, что именно превращается в этот дым. Чужак усмехнулся у него в голове. — А что, если это просто отходы производства? Может, где-то там, внутри заводов, создают что-то полезное? Может, они работают на благо общества? Он засмеялся сам над собой. — Ха, ладно, херня. Ты же знаешь, что это не так. Блондину и не нужно было видеть, что внутри. Он уже видел этот чёрный снег за стенами, за пределами города. Видел людей, у которых вместо кожи были язвы, а вместо глаз — запавшие тени. Видел пустые хижины, заваленные костями. Этот дым убивал. Высший свет — грань человечества. Дорога сквозь Февраль казалась бесконечной. Город окутывал их со всех сторон своим грязным свечением, дрожащими тенями и тяжелым воздухом. Каждый квартал казался новым уровнем ада: сначала районы рабочих, где люди с пустыми лицами шли по узким тротуарам, словно зомби, потом узкие переулки, где царила тишина, опасная и напряжённая, затем улицы, уставленные витринами, за которыми развлекалась элита, скрытая за зеркальными стёклами баров и казино. Стрелка всё сильнее давил груз усталости. Не столько физической, сколько моральной. В этом городе не было солнца, не было свежего воздуха. Здесь было лишь серое небо, освещённое ядовитым свечением бесконечной рекламы. Но вот, наконец, перед ними выросла центральная башня. Высочайшее здание во всем городе, оно выглядело так, будто его перенесли сюда из другого мира. Огромное, стеклянное, сияющее, будто сделанное не людьми, а богами, которые решили, что в этом аду нужна хоть одна капля совершенства. Её можно было разглядеть за десятки миль до города, сквозь зловещие песчаные бури и вихри чёрного снега, что падал с тяжёлых, мрачных небес. Башня была маяком среди хаоса, единственным стабильным силуэтом в пейзаже, где всё остальное казалось рыхлым, нестабильным, прогнившим. Но она не внушала покоя. Она возвышалась, словно зловещий монумент, чуждый этой планете, её грязи и нищете. Её стены были гладкими, стеклянными, в отличие от рваных, уродливых конструкций Февраля. Они сияли, ловя отражения миллиона неоновых огней, отчего башня казалась иллюзией, слишком совершенной, чтобы быть реальной. — Чужое место, да? — пробормотал Чужак. — Как будто вылезло из той самой реальности. Вэшу не нужно было, чтобы кто-то говорил это вслух. Он и так чувствовал. На фоне тёмных, угрюмых построек, эта башня выглядела как мираж. Её стены мерцали от неонового света, создавая иллюзию прозрачности, а тысячи огней внутри делали её похожей на огромный сосуд, наполненный энергией. Вход к ней вел по широкой лестнице из гладкого металла, и на каждом её уровне стояли неподвижные фигуры охраны. Блондина окатила тревога. — Вы точно ведёте меня к Госпоже? — спросил он, сдержанно, но настороженно. Слуга, всё это время шедший впереди с размеренной, уверенной поступью, лишь слегка повернул голову, но не замедлил шаг. — Вы слишком много спрашиваете, — его голос оставался всё таким же вежливым, но в этой вежливости читалась холодная отстранённость. — Я лишь доставляю вас. Всё остальное вас не касается. Чужак фыркнул. — И вот они — твои великие «лучшие люди», Вэши. Высший свет, элита, вершина цивилизации. Они же лучше тех, кто внизу, правда? Они, наверное, трудились, чтобы заработать своё место здесь? Они заслужили свою роскошь? Вэшу пришлось задрать голову, чтобы разглядеть башню целиком. Её фасад был покрыт идеально ровными панелями, сквозь которые пробегали тонкие линии света, пульсирующие в такт с неизвестным ритмом. Входная лестница — чёрный монолитный спуск, отполированный до зеркального блеска. В этом городе всё было покрыто пылью, копотью и следами времени, но здесь — ни пятнышка. — Больше похоже на храм, чем на здание, — с усмешкой заметил Чужак. — И знаешь, что делают в храмах? Приносят жертвы. Стрелка передёрнуло. — Прошу вас не терять голову. — предупредил слуга. Мужчины вошли внутрь, и их тут же накрыло ощущение совершенно другого мира. Если город снаружи представлял собой смесь нищеты, грязи и смертельных развлечений, то внутри башни царил выверенный, почти болезненный лоск. Здесь не было намёка на запустение или хаос — только роскошь, вылизанная до блеска, идеальная, словно искусственно вживлённая в гниющий организм Февраля. Высокие потолки уходили ввысь, теряясь во мраке, откуда свисала массивная люстра, переливающаяся тысячами огоньков. Они отражались в полированных мраморных плитах пола, создавая иллюзию бесконечного мерцающего пространства. Стены, выполненные из тёмного камня, были оплетены живыми растениями, тонкие лозы тянулись вверх, к свету, прокладывая себе путь среди золотых и серебряных узоров. Но больше всего поражали статуи. Они стояли вдоль зала, вырезанные из чёрного и белого мрамора, изображая людей в величественных, почти божественных позах. Некоторые были полностью закрыты тканью, словно скрывали тайну, другие — напротив, демонстрировали обнажённые, совершенные тела, будто намеренно подчеркивая разницу между теми, кто жил в этом месте, и теми, кто влачил жалкое существование за его пределами. Диваны и кресла, расставленные по залу, выглядели так, словно стояли здесь не для удобства, а для демонстрации статуса. Глубокие, мягкие, обитые бархатом или кожей, они словно призывали утонуть в них, поддаться искушению лености и гедонизма. А сами обитатели башни… Они были как будто из другой реальности. Мужчины и женщины, одетые в дорогие костюмы и платья, вышитые золотыми и серебряными нитями, неспешно вели беседы, попивая дорогие напитки. Их движения — плавные, неторопливые, будто весь мир вращался вокруг них. Но среди них попадались и те, чьи наряды выходили за рамки приличий: глубокие декольте, прозрачные ткани, экстравагантные маски, украшенные перьями, драгоценными камнями и металлическими вставками, придававшими им вид существ не отсюда, из какого-то старого театрального представления. И запах… Запах еды, которую Вэш последний раз видел в Сентябре. Большие столы, заставленные подносами с мясом — настоящим мясом, а не той серой протеиновой массой, которую жевали бедняки. Сочные куски жареного мяса, блестящие от приправ и масла. Фрукты — яркие, сочные, с каплями сока, стекающими по кожуре. Вина и ликёры разливались по бокалам, отражая мягкий свет люстры, а серебряные вилки и ножи касались тарелок с приглушённым звоном. — Вот что значит быть богатыми, а? — усмехнулся Чужак. — Всё лучшее — себе. Всё дерьмо — всем остальным. Блондин смотрел на это пиршество и чувствовал, как в нём закипает что-то тёмное. Ведь где-то там, за стенами, в тех самых трущобах, вонзаются ножи в глотки, льётся кровь, а дети голодают, глядя на песок, который никогда не насытит их. — И самое забавное, знаешь что? — продолжил Чужак. — Они даже не понимают, насколько они мертвы. Они просто смеются, жрут, пьют… Они уверены, что так будет всегда. Они подошли к лифтам — огромным, зеркальным, в золотых рамках. В их идеально чистых поверхностях отражались неоновые всполохи холла, блеск люстры и фигуры гостей, снующих мимо в своей вычурной одежде. Люди здесь не обращали друг на друга внимания — каждый жил в своём мире роскоши и грёз, и даже если на полу корчился окровавленный человек, его просто перешагнули бы. Слуга остановился перед одной из кабин и протянул Вэшу ключ-карту с выгравированным на ней номером. — Ваш номер находится на двухсотом этаже, — сказал он, чуть кивнув, как вежливый швейцар. — В нём есть всё необходимое. Приведите себя в порядок. Завтра утром вас будет ждать Госпожа. Стрелок принял ключ, на секунду разглядывая его между пальцев. Блондин усмехнулся, но не успел ничего сказать — в этот момент здание словно вздрогнуло от звука, пришедшего издалека. Где-то внизу, в глубинах города, прокатился странный звук. Глухой, как удар по внутренностям исполинского зверя. А затем — рёв. Далекий, первобытный, но настолько мощный, что от него задрожали стекла в проемах и перекликнулись металлические балки. Все постояльцы занервничали и начали перешептываться. — Что это было? — Наконец спросил стрелок у слуги. — Без понятия. Возможно, очередной мятеж или что-то завелось в нижних шахтах. Меня это мало интересует. Я не отвечаю за фауну этого города. — Пхх, пиздит как дышит. — проронил Чужак стоя у дверей лифта. — Ясно. А утром мне нужно будет спускаться самому или? — В этом нет необходимости, — безразлично ответил слуга. — За вами придут. Чужак в голове Вэша громко фыркнул. — Конечно придут. Ты же тут не гость, а экспонат в их коллекции. Стоит тебе сделать что-то не так — и эти уроды моментально выкинут тебя за борт. блондин промолчал, убирая карту в карман. — Большое спасибо. Слуга лишь вежливо кивнул, а затем, развернувшись, ушёл в толпу. Его плавные, чёткие движения словно разрезали воздух, но никто даже не посмотрел в его сторону. Двери лифта мягко разошлись в стороны, приглашая Вэша внутрь. Двери лифта мягко закрылись за Вэшем, и кабина тронулась вверх, не издавая ни малейшего шума. Только слабое гудение где-то в стенах напоминало, что они движутся. Цифры этажей на табло сменялись с бешеной скоростью — как будто сам лифт пытался поскорее избавить башню от нежеланного гостя. — Двухсотый этаж, — фыркнул Чужак. — Ты только посмотри, как тебя вознесли. Вонючий пастух с пустошей — и вот он, среди шелка, золота и блудливых глаз. — Я не просил этого, — устало отозвался Вэш, упершись лбом в холодную металлическую стену. — Но ты здесь. Потому что хочешь знать. Потому что ты тоже падший. Потому что ты устал терять. Эти ублюдки тебе противны? Да. Но ты идёшь туда, куда ступают только такие, как они. Потому что ты хочешь выжить. И не просто выжить — а найти их. Найти своих. Найти ответы. А за это приходится платить. Стрелок не ответил. Просто закрыл глаза. Лифт замедлился, затем остановился, двери разошлись с приятным звоном. Он вышел, и шаг его будто потяжелел от тишины, царившей на этом уровне. Перед ним был его номер. Карта легко скользнула в щель замка, и двери с шипением открылись, впуская внутрь. Апартаменты казались целым миром. Широкие потолки, отделанные резным деревом, мягкий золотистый свет из скрытых ламп, которые будто подстраивались под настроение. Стены украшены витиеватыми картинами и тонкими нитями живых лиан, тянущихся вверх, прямо к огромной хрустальной люстре. Воздух здесь был свежий, пахнущий чем-то сладким и холодным — чем-то невозможным для этого мира. Вэшу даже показалось, что он попал в другой город, в другой мир, где нет пыли, где не стреляют и не умирают. — Погляди-ка… — прошипел Чужак. — Ты бы поверил, что такое вообще существует на этом гнилом куске камня? Справа от входа тянулся коридор, ведущий к спальне и ванной. Слева — гостиная с низкими столами из чёрного стекла, мягкими диванами, и барной стойкой, уставленной бутылками с яркими, светящимися жидкостями. На одном из столов уже стояла еда — настоящая, сочная, свежая. Мясо, фрукты, зелень, выпечка. Блондин сразу вспомнил Сентябрь. Только там он видел подобное — и даже тогда это было частью какой-то чужой жизни. Но главное — панорамное окно. Вся стена напротив входа была прозрачной. За ней — весь Февраль, во всей своей бесчеловечной красе. Башни, фабрики, улицы, клубы, огни, неоновые лозунги. Чёрный снег медленно опускался с неба, смешиваясь с искрами и прожекторами, врываясь в ночной воздух сквозь серое небо. А за пределами города — пустошь, шевелящаяся и безжизненная. — Вот твой трон, герой, — прошипел Чужак. — Отсюда ты можешь видеть, как гниёт весь этот мир. Отсюда ты можешь решить, сожжёшь ли его — или попытаешься спасти. Только помни — спасение всегда приходит через боль. Вэш тяжело выдохнул, сбросил плащ и очки, а револьвер закинул под кровать, чтобы зашедшие не видели, и направился в сторону ванной. Внутри было всё как в фантазии о рае: мраморные стены, тёплый свет, зеркало во всю стену. Душ, больше похожий на комнату, с несколькими режимами, запахами, температурами. Он зашёл внутрь, не снимая одежды, просто встал под поток воды и позволил ей стекать по лицу. Горячая. Обжигающая. Он чувствовал, как уходит всё — кровь, грязь, страх, вина. Но не Чужак. Он остался. Молчал, но смотрел. Вода шумела глухо и ровно, обрушиваясь на голову стрелка, будто хотела размыть остатки той ночи, той резни, всей его памяти. Горячие струи скатывались по лицу, по затылку, по шрамам. Он стоял, не двигаясь, словно пытался слиться с этим стерильным, тёплым миром, в котором не было ни боли, ни чужой крови, ни угрюмых глаз умирающих людей. Только этот звук — постоянный, убаюкивающий. — Тебя не отпустит, знаешь? — донёсся голос, как будто изнутри пара. Чужак уже сидел в ванне, раскинувшись, как на троне. Он держал в пальцах бокал с красной жидкостью — вероятно, вином. Губы его скривились в той же старой, мерзкой ухмылке. Вэш, бросив на него рассеянный взгляд из-под мокрых прядей, хмыкнул, качнув головой: — Зачем ты притворяешься, что пьёшь вино? Чужак, как ни в чём не бывало, медленно отставил бокал на край ванны. Плавно развернул плечи, словно только что вышел на сцену: — Прошу прощения? Для меня винишко вполне реальное. — недовольно возразил он. — Но в нём же нет… — Градуса? — перебил тот, с приподнятой бровью. — Да. — Да ну, а что ты пил в последний раз? Вэш задумался, поднял взгляд к потолку, где капли скатывались по кафелю. — Кактусовый сок. — Никакой воображаемой воды? — Чужак недовольно нагнулся и нахмурил брови: — По мне так ты вообще не пил! — Ладно! Как скажешь! — буркнул Вэш, махнув рукой. Чужак только хмыкнул, довольно поболтав ногой в пустом воздухе, будто действительно сидел в тёплой ванне с паром и ароматами дорогого спиртного. — Сколько ты там еще собираешься стоять, как статуя? Мыться надо, или ты надеешься, что грехи сами смоются? Стрелок медленно открыл глаза. Не поворачивался, не смотрел — просто знал, что он здесь. — Что будет, если станции нет в этом городе? — спросил он. Голос был глухой, уставший. — Или если она… мертва? Чужак отпил. — Тогда мы будем искать следующую. Или следующего. Или следующую ложь. Что тебе больше нравится, Вэш? — Я спрашиваю серьёзно. — Я тоже. Если станция мертва — значит, кто-то её убил. А если кто-то её убил — значит, он знает что-то. А если кто-то знает — его можно пытать. Просто. Элегантно. С кровью, воплями, вырванными зубами. Мы найдем, Вэш. Всё найдем. Главное — не останавливайся. Тишина. Только вода и пульс. — Знаешь, — медленно выдохнул блондин. — Может, я правда псих. Я разговариваю с… с голосом в своей голове. Чужак громко рассмеялся. И смех у него был как ржавый нож — режущий, неприятный. — Ох, Вэшик. Псих? О — нет! Ты — пастор на планете, где паства жрёт людей и сношает мёртвых. Ты тут самый вменяемый, поверь. А я… я просто твой рот, твои руки. Я — ты, если бы ты не сдерживался. Если бы ты перестал врать себе. — Я хочу, чтобы ты исчез, — тихо произнёс стрелок. — Хочешь? А знаешь что, Вэш? Я с тобой до конца. До последнего шага. Пока твоя плоть не превратится в прах, пока не сгорит последний город и не сотрётся пыль дорог. Я буду с тобой. — Черные очки блеснули, голос стал почти шепотом, леденящим: — А ты не умрёшь. Никогда. Тишина. Только пар. Вэш медленно потянулся к застёжкам и начал стягивать с себя остатки одежды. — Всё, я понял. Хватит на сегодня. Чужак усмехнулся, встал из ванны, отряхиваясь как кот после дождя. — Ну, раз ты решил раздеться — не буду мешать. Не в моём вкусе, бесхребетные сопляки. Я ещё вернусь. Он щёлкнул пальцами и исчез в вихре пара. Вэш остался один. Наедине с шумом воды. И с тем, что осталось внутри него. Прошел час, может два, а может и больше. Блондин махнул рукой по панели на стене и вода остановилась. Не решившись снова посмотреть в запотевшее зеркало, стрелок вытерся белоснежными полотенцами и вышел в зал. Где на кровати его уже ждала новая одежда. Рубашка была ослепительно белой — словно её вытянули из самого света. Мягкая ткань обнимала плечи, прохладой скользила по груди, ещё хранила запах роскошного гостиничного мыла и чужих рук — тех, кто её сюда положил. Брюки, узкие и строгие, ложились складками по ногам, подчёркивая худобу, будто костлявую суть чужака, проходящего сквозь города и пепел. Они были изящны, как одежда актёра в трагедии, которую он уже играл сотни раз. На кровати всё было приготовлено. Слишком точно, слишком аккуратно. Как будто кто-то знал, какой размер он носит, какую ткань предпочитает… и в чём ему будет удобно умирать. Он оставил свои ботинки — грубые, пыльные, с потрескавшейся кожей, — на ногах. Это было, словно оставить на себе броню, которую нельзя снять, даже стоя среди роскоши. Эти ботинки не подходили к интерьеру. И потому были единственно настоящим в этой стерильной роскоши. Очки — оранжевые линзы, снова прикрывали лицо. Отражение в зеркале мелькнуло и погасло. Не хотелось на себя смотреть. Не сейчас. Не с этим грузом. Он упал на кровать всем телом, раскинув руки, как распятый. Матрас, упругий и мягкий, вбирал в себя его силуэт, будто хотел поглотить. Простыни — белые, гладкие, пахнущие лавандой, воском и капелькой дыма — манили забыться. Он закрыл глаза. И — провалился. Тени дрожали сквозь листву. Воздух был густой и влажный, и каждый вдох отдавался в лёгких сладким, едва уловимым запахом гниющего дерева и дождя. Лес. Он казался вечным. Дышащим. Словно кто-то огромный лежал под корнями деревьев и тяжело, размеренно втягивал воздух. И среди этой тишины — Она. Шла босиком. Касалась пальцами стволов, как будто разговаривала с ними. На её губах — лёгкая, почти дразнящая улыбка. Глаза — фиолетовые, как драгоценные камни. Глубокие, манящие. В них можно было утонуть. Или сгореть. Волосы, чёрные как уголь, струились по спине. Он знал ее. Но видел слишком давно. Она поворачивает голову, встречается с ним взглядом. И тогда — вспышка. Мир взрывается. Огонь. Сначала красный. Потом оранжевый. Потом чёрный, как смола. Лес горит. Деревья ревут, как звери. Кроны, объятые пламенем, падают с небес, как умирающие солнца. Он кричит, но голос тонет в жаре. Кожа лопается. Глаза слезятся. Живот выворачивает от запаха горелой плоти и крови. А она всё идёт. Всё дальше. Неспешно. Словно не слышит его. Словно это её стихия. — СТОЙ! — сипло, израненным горлом. — ПОЖАЛУЙСТА! Он бежит. Сквозь дым. Сквозь корни, как змеи, обвивающие землю. Сквозь тела. Сквозь пепел. Он падает. Поднимается. Рвёт на себе рубашку, отмахивается от огня, как от насекомых. Кожа горит, язык прилипает к нёбу, он уже не уверен, что жив. И тут — опушка. На ней — два креста. Они огромны. Сотканы из металла, дерева, ржавых труб. Гвозди — не вбитые, а вросшие в плоти. На одном — Она. На другом — Он. Белые волосы. Такая же улыбка. Те же скулы. Та же тень в глазах. — Н-нет… — едва слышно. Он шепчет это, как исповедь. Вспышка. Темнота. И — крик. Тонкий. Детский. Он идёт на звук. Сквозь двери. Сквозь чёрные комнаты, где висят на крюках пустые тела. Он стреляет. — Пожалуйста, не надо! Выстрел. Пуля входит в плоть мягко. Выстрел. Мясо рвётся, как ткань. Выстрел. Лежит Николас. Смотрит на него. Плачет. В груди — дыра. Но губы шевелятся. Он что-то хочет сказать. Выстрел. Стук. Сначала — будто глухой отзвук пули. Потом — сильнее. Выстрел? Нет. Тук. Тук-тук-тук. Вэш просыпается. Словно выныривает из озера крови. Сел, хватаясь за сердце. Оно билось в горле. В зубах. В висках. Пот стекал по спине, заставляя дрожать. Комната была тёмной, но не безжизненной. Она смотрела на него. И всё же — это был не конец. Потому что звук не ушёл. Кто-то стучал в дверь. Вежливо. Спокойно. Но будто сдерживая что-то, что может сорваться. Словно за этой дверью стоит весь город. И он ждёт. В коридоре стояла напряжённая тишина, едва нарушаемая тонким гулом неоновых ламп и ритмичным гудением лифтов в шахтах. Вэш, ещё не до конца оторвавшийся от липкой пелены кошмара, подошёл к двери и, стараясь говорить спокойно, спросил: — Кто там? В ответ — лёгкий, обволакивающий голос, будто солнечный луч скользнул по ухабистой поверхности его уставшего сознания: — Доставка еды в номер! — прозвучало весело, даже чересчур непринуждённо. — Я… ничего не заказывал, — настороженно ответил блондин, уже ощупывая взглядом дверную панель. — Комплимент от управления! Специально для нашего особенного гостя! Прежде чем открыть, Вэш молча шагнул к кровати и вытащил из-под неё свой револьвер. Он быстро проверил барабан, вложил оружие за пояс сзади, прикрыв рубашкой, а затем на секунду замер, разглядывая серебристую колбу, которую давно забрал у Николаса. Колебаться не стал — сунул её в боковой карман. Тонкий скрип замка. Дверь приоткрылась, и на пороге возник человек, скорее силуэт: высокий, чрезмерно худой — казалось, чуть сильнее ветер, и его унесёт, — облачённый в бело-золотой костюм с излишне затянутыми манжетами и сияющей тканью, будто слепленной из солнечных лучей. Лицо его полностью скрывала гладкая маска, безо всяких отверстий, но с экраном, на котором светились простые пиктограммы: в момент их встречи — две весёлые скобки-глаза и улыбка. Маску немного прикрывали гладкие белоснежные волосы с золотыми прядями, создавая эффект праздничной позолоты. В руках он держал серебряный поднос, на котором — дымящийся ужин, ароматный, неестественно привлекательный. Вэш молча отступил, впуская странного гостя. Тот прошёл внутрь лёгкой походкой, поставил поднос на стол и, не теряя ни секунды, с неожиданной прытью подскочил к стрелку, схватил его руку обеими своими и с воодушевлением принялся её трясти: — Рад наконец познакомиться, господин Вэш! Я Мидас! Майдас! Или, как меня называла моя любимая мамочка — Золотце! — на маске тут же вспыхнули анимированные сердечки вместо глаз. Блондин растерянно пожал его руку: — Эм… приятно… — но в голосе не было уверенности. В углу комнаты, скрестив руки на груди, лениво протянул Чужак: — Очередной фрик. Убей его, пока никто не видит. Прямо сейчас. Нож в шею и вилку в глаз. Он даже не пикнет. Вэш лишь слегка качнул головой, отмахиваясь от шёпота в своей голове. Тем временем Мидас продолжал тараторить с детской беззаботностью: — Я так давно хотел с вами встретиться, вы даже не представляете! Вы — просто икона! Символ эпохи! Ходячее искусство разрушения! — на маске вновь замигали сердечки, сменяясь аплодисментами. — Я даже… как бы это сказать… не ожидал, что вы такой высокий! — добавил он, оборачиваясь через плечо. — На плакатах вы кажетесь… ну… чуть менее внушительным! — Плохо рисуют, — хмыкнул Вэш. Он резко повернулся к окну и подбежал к нему, прижав ладони к стеклу, как ребёнок, впервые увидевший фейерверк: — Ах… вы только посмотрите на это великолепие. — Он раскинул руки в стороны. — Вот он, Февраль, во всей своей красе! Город боли, город греха, город надежд… ну, у кого как, конечно. Вэш не спешил подходить, наблюдая, как тот опирается ладонями на стекло, будто пытаясь вжаться в него всем телом. — Вон там, — Мидас ткнул пальцем куда-то влево, — был большой пожар пару лет назад. Ходили слухи, что это был поджог. Сгорела почти вся библиотека старого мира. А жаль. Там были потрясающие книги… или так говорили. На маске появились значки огня и книг. Курьер обвёл рукой панораму, будто ведущий экскурсии, и указал на один из ярко освещённых районов ближе к центру: — А чуть правее — видите это огромное здание с зеркальной крышей? — Он подался вперёд, пальцем ткнув в даль. — Это «Элизиум». Да-да, тот самый. Клуб, про который ходят легенды. Попасть туда сложнее, чем в сам Февраль. Без приглашения — ни-ни. Даже деньги не помогут, если ты не тот, кто им нужен. На маске появились звёздочки. — Огромное место. Два этажа безумия и крыша, где, говорят, играет оркестр из живых людей и машин. ОргАнИчнАя сИмФоНиЯ! — он вытянул руки к потолку. — Только для избранных. Для тех, кто заслужил… или отдал за вход всё, что у него было. Некоторые входят — и не выходят. По собственному желанию, конечно. Или… не совсем по собственному. На маске сменились значки скрипичного ключа, денег и могилы. Парень повернулся к Вэшу, весело прищурившись сквозь маску: Мидас обошёл кресло и оказался на полметра ближе. Его движения были слишком плавными, выверенными. Он продолжал: — А вон тот тёмный район с неоновыми надписями на крышах — знаете, что это? Рынок. Но не обычный. Там можно купить практически всё: оружие, органы, чувства. Даже воспоминания. Чёрный рынок Февраля… с душком серы и фальшивого золота. — Он усмехнулся. — Вы бы там смотрелись эффектно, господин Вэш. Как раз в вашем стиле. На маске сменялись значки человека, пистолета и мозга. Мидас вдруг щёлкнул пальцами и, будто вспомнив что-то важное, наклонился вперёд, всё ещё разглядывая пейзаж: — Кстати, странно, что в последнее время на рынке не видно господина Харлока. Обычно он там как дома. Сидит себе, как паук, и ждёт, пока кто-нибудь попадёт в его сеть. В этот раз на маске были лишь многоточия. Вэш чуть нахмурился, его взгляд метнулся на бело-золотого курьера: — Ты знаешь Харлока? — Ха! — рассмеялся Мидас, театрально прижав ладонь к груди. — Уважаемый, в этом городе его знают все. Он ведь один из баронов. А бароны, знаешь ли, — фигуры не просто крупные. Они глыбы. Камни, на которых стоит весь этот гнилой улей. Он прищурился. — А ты, кстати, похож на одного из его любимчиков… ну или бывших. Не в обиду, конечно! На маске вспыхнул подмигивающий смайлик, и он сделал несколько шагов ближе к Вэшу, будто ничего не произошло. Блондин молча смотрел на улицы внизу, в которых горели фонари, ползли машины и мельтешили силуэты. Он вновь бросил взгляд на Мидаса, задумавшись. — Один из баронов, значит… — пробормотал он. — И сколько их вообще? — О-о-о! — воскликнул Мидас, расправляя плечи. — Бароны — это святая четвёрка Февраля! Каждый держит в кулаке свой кусок этой… эм… великой, вонючей империи. Он повернулся, размахивая руками, как экскурсовод: — Во-первых, конечно, господин Харлок — вы уже слышали. Барон контрабанды, поставок, оружия, чёрного рынка. Много чего идёт через его цепкие лапки. Ходят слухи, что он когда-то сам управлял целым флотом и до сих пор может протащить через границу всё что угодно — от рояля до вируса способного убить всё живое. А может, даже и не слухи… В голове Вэша зазвучал знакомый голос — Чужак усмехнулся: — Ну, конечно. Кто бы сомневался, что этот сукин сын — одна из главных шишек. Его бы в рамочку, да в пантеон поехавших. Не хватало только, чтобы он ещё и религию свою замутил. — Второй — господин Аббадон. — продолжал Мидас, понизив голос. — Главный в трущобах. Вам туда лучше не соваться. Это всё нижний ярус города. — Ты про шахты? — переспросил Вэш. — Шахты? А, ну да. — Курьер на секунду понизил голос, и на маске проступил синий «знак вопроса». — Но, честно, лучше об этой части города Вам только слышать. Поверьте, даже крысы молятся, чтобы не проснуться там. — Мило, — хмыкнул стрелок, — кто следующий? — Третьим у нас идёт господин Ливио. Владелец «Элизиума». Того самого клуба. Почти никто не видел, как он выходит из здания, потому что у него там всё — и сцена, и кабинет, и даже, говорят, спальня с золотым потолком. Он как призрак, но с дорогим вкусом. Мидас подошёл к столику, взял с подноса виноградину и щёлкнул ею в рот сквозь маску — как, не совсем понятно, но щелчок был. — Четвёртая — Госпожа. Таинственная фигура. Она живёт в этом здании. Лично я её никогда не видел. Никто не видел. Даже слухи не ходят. А ведь здесь, в Феврале, даже о том, кто с кем спал на крыше клуба, уже через пять минут весь город знает. Но про неё — пусто. Только шепчутся: если ты с ней заговоришь, назад уже не вернёшься. — Идеально. Мистическая баба на вершине стеклянной пирамиды, с прислугой, от которого обсираются все вокруг. Чем дальше — тем веселее. Хочешь, поспорим, что она тебя уже ждет во сне в нижнем белье из тумана? Он картинно поёжился и посмотрел на Вэша, маска мигнула сердечком. — И последний — Господин, её личный слуга. Он… ну… он жуткий. Очень вежливый, но… лучше не испытывать его терпение. Говорят, у него силы, которых даже не у всех баронов есть. И самое интересное, что он не барон, но к нему все относятся как к одному из них. Стрелок сощурился: — Он был со мной. Мужик с моноклем и… непонятной силой? — Ага, он! — Курьер бодро кивнул. — Прямо он. Повезло вам. Живы ведь? Значит, понравились. Или не заинтересовали — что, может быть, даже лучше! Мидас же всё говорил и говорил, каждый раз делая шаг ближе — то поправляя поднос, то пройдясь вдоль панорамного стекла. Его жесты были плавными, как у танцора, и чуть-чуть — совсем чуть-чуть — неестественными. Он оказался уже почти впритык, всего в шаге от Вэша, когда тот обернулся на очередную реплику. — И вот… — Курьер прижался к стеклу, лицо его почти касалось отражения. — Вон там, у самой кромки завода, видите пятно света? — Он прищурился. — Это мой дом. Вернее… место, которое я называю домом. — Ты и правда живёшь там? — с сомнением уточнил Вэш, чуть наклонившись вперёд, чтобы попытаться рассмотреть. — Ага. Ну, образно говоря. Видите, как дым красиво поднимается прямо над ним? Прямо как у мамы на кухне… Только запах не тот. — Он повернулся к Вэшу и сделал ещё шаг ближе. Теперь между ними оставалось совсем немного расстояния. В комнате повисла странная тишина. — На самом деле, — тихо сказал он, — отсюда видно так много. Всё… кроме настоящего. Правда? — На маске промелькнули искажённые, словно смазанные, сердечки. Блондин почувствовал, как что-то внутри сжалось. Чужак тут же зарычал у него в голове: — ОТОЙДИ ОТ ОКНА, ИДИОТ! — прокричал Чужак, с ужасом в голосе. Поздно. Резкий толчок — грудная клетка Вэша вспыхнула болью от удара. Стекло треснуло, хрустнуло, и мир в считанные доли секунды перевернулся вверх ногами. Вокруг — чернота, ветер, неоновые сполохи в темноте, крики сирен и пепел в лицо. Мидас, с пульсирующими сердечками на глазах, прижимал стрелка к себе, обняв, как старого друга, и кричал в ушной ветер: — Вы даже не представляете, как я вас ждал! А город летел им навстречу — пылающий, кишащий, раскрывшийся, как пасть голодного зверя. Воздух рванулся навстречу, как нож в лицо. Вэш едва успел понять, что его кто-то схватил, как пол под ногами исчез. Каменные плиты, массивные стеклянные окна, перила — всё это расплылось в глазах, превратилось в мутную мешанину линий и света. — Чертов псих! — вскрикнул Вэш, крепче схватив парня. — Ебанный псих! — повторил Чужак. Время будто на миг замедлилось. Серебристый кусок луны резал небо над башней, а огни Февраля расплывались где-то внизу, как далекие костры. Он слышал, как воздух выл у ушей, словно кто-то шептал ему на перегонки. Пальцы Мидаса впивались в его плечо, удерживая мёртвой хваткой. И вдруг — что-то хрустнуло, прорвав ткань и плоть. Из спины Мидаса с треском, как будто лопались сосуды под давлением, вырвались крылья. Настоящие, живые. Из золотых перьев, слишком яркие для этого мира, они расправились с механическим щелчком, переливаясь в лунном свете. Каждое перо будто дышало, слегка подрагивало, как у живого существа. — Как красиво! — прокричал курьер, его голос был неестественно радостным. Крылья хлопнули один раз — и их резко дёрнуло вверх. Вэш ощутил, как силы сопротивления воздуха вцепились в его тело, чуть притормозив падение. Он на миг повис в воздухе, чувствуя, как плоть будто тянется вниз, а лёгкие горят от напора ветра. Но затем — рывок вниз. Мидас замер, посмотрел вниз, и его радость сменилась нервной ухмылкой. — А вы тяжелее, чем я думал! Крылья задрожали. Золотые перья начали вихриться в потоках воздуха, шурша как осенние листья, попавшие в бурю. Они уже не планировали — они падали. — Держитесь, господин Вэш, посадка будет очень жесткой! — крикнул Мидас и резко сомкнул крылья, обернув их вокруг себя и стрелка. Кокон из сверкающих перьев сомкнулся, как скорлупа. Воздух взревел вокруг них, и они врезались в бок жилого здания, снеся балкон и проломив окно. Камни и стекло разлетелись во все стороны, люди закричали. Кокон отскочил, расправился на долю секунды — и их отбросило дальше. — Ой! Еще дом! Они врезались в крышу следующего здания, пронеслись по перекрытию, выбив кровлю, и, не сбавляя инерции, рухнули вниз по наклонной поверхности. Крылья уже не работали — только защищали. Мидас сжал Вэша ещё сильнее, свернувшись в живой, дышащий кокон, и… Глухой удар. Они влетели в кирпичную стену, пробили кладку, и, потеряв последние остатки контроля, рухнули прямо на гравийное покрытие старого промышленного двора. Пыль взметнулась столбом. Несколько ворон с карканьем взлетели с близлежащих балок. Всё стихло. Только шорох оседающего щебня и тяжёлое дыхание. Пыль и пепел ещё не осели. Промятая, искорёженная линия падения тянулась от пробитых зданий до серого, замасленного бетона под ногами. Вэш лежал на спине, вдавленный в асфальт, как гвоздь. Мышцы ныли. В лёгких свистело. А сверху падал чёрный снег. Медленный. Тихий. Плотный, как гарь. Он моргнул, чувствуя, как снежинка тает прямо в глазу, и вдруг над ним возник силуэт — Чужак. Он стоял, сложив руки за спиной, сутулый, в своём изношенном пальто и заляпанных сапогах, и злился. Прямо изнутри стрелка — злость, вставшая в полный рост. — Надо было его убить, когда я говорил! — гаркнул он, тыча пальцами в виски. — Думать надо, долбоёб! ДУМАТЬ! Он с яростью ткнул себя в голову двумя пальцами. — Не сиськи разглядывать и «дружить», а стрелять! Он был странным с самого начала, и ты это знал! А теперь смотри, где валяешься, герой сраный! Пальцы, испачканные сажей, ткнули Вэша в грудь, в то самое место, где всё ещё звенело от удара. — Ты вообще умеешь делать выбор, а? Или тебе каждый раз напоминать, КТО в тебе думает за двоих?! С каждым словом Чужак нависал всё ближе, будто хотел вдавить его обратно в землю. Где-то рядом хрустнул металл — это Мидас встал с земли, отряхивая с себя куски штукатурки и обломки стекла. Он оглядел себя, поморщился, глядя на порванный подол пиджака. — Эх, опять. Я же клялся, что больше не буду портить одежду. Новый костюм, между прочим… Заказной… Шеф меня убьет… — протянул он, сдувая с себя пыль. От крыльев остались лишь несколько золотых перьев на земле. Чужак шипел прямо в ухо Вэшу: — Давай. Вставай. Покажи ему, почему мы всё ещё живы. И в следующее мгновение блондин резко вскочил. Стальной рукой он схватил Мидаса за горло, прижал к земле, со звуком лязгающей стали. Вторую, с револьвером, — направил прямо в голову курьера. Мидас дёрнулся было, но тут же застыл, улыбка чуть дрогнула. Они оба слышали, как щёлкнул курок. Вэш навис над ним, сжимая горло Мидаса железной рукой, вторая — с револьвером — почти касалась лба. На маске отразились смайлик со спиралями на глазах. — Что, блядь, это всё было?! — процедил стрелок, будто сквозь зубы ржавый гвоздь. — Ты кто нахер такой?! Мидас захрипел, но не сопротивлялся. Маска мигнула, сменившись на выражение — кривой, напряжённый оскал. — Ну… вообще, я надеялся приземлиться чуть мягче. Маска тут же изменилась на грустное лицо. — Это мой второй полёт, если честно. Не подумал, что вдвоём летать будет настолько тяжело… — Я не про грёбаный полёт! — Вэш толкнул его сильнее, револьвер вдавился в маску. Маска дернулась, на ней вспыхнули «восклицательные знаки». — Ты схватил меня, выпрыгнул в окно, вырастил, мать твою, крылья! ТЫ КТО?! И вдруг, в эту вязкую, будто прострелянное лёгкое, перепалку ворвался нечеловеческий, надрывный рев — настолько мощный, что металлические балки под потолком дрогнули, а висящая лампа качнулась. Звук пришёл будто из недр земли: глухой, первобытный, полон ярости и боли. За ним последовали всплески чужих голосов, будто множество глоток — не человеческих — начали рычать, визжать, скрежетать, словно что-то древнее, погребённое, проснулось внизу под городом. Оба мужчин замерли, не понимая что они услышали. На маске Мидаса появились помехи. — А это еще что было?! — Уже подустав от всего спросил Вэш. — И не затирай мне про мятеж или шахты! На маске промелькнул анимированный смайлик, как человек пожимает плечами. Мидас тяжело выдохнул. — Окей, слушайте… Я не знаю что это сейчас было. Я удивлен не меньше вашего. — Хватит пиздеть. — Блондин прорычал, уже изрядно раздраженный, что каждый встречный обводит его вокруг пальца. — Клянусь! Я правда не знаю что это за звук! Я с рождения в этом городе и не слышал ничего подобного! — на маске появились сложенные в молитву руки. — Ммм… А с окном что? — раздраженно промычал Вэш. — А выпрыгнуть было… чистой импровизацией. — на маске появилось довольное, непринужденное лицо и улыбнулось. — В здании слишком много ушей. И глаз. Да, буквально. Даже стены слушают. Стена, глаз и ухо быстро сменялись на маске. Он немного повернул голову, глядя на небо, где в чернильной мгле кружились редкие снежинки, оседая на земле, покрывая ее копотью и мёртвой пылью. — А нам нужно было поговорить наедине. Без тех, кто наверху. Мой босс хочет с вами встретиться. Маска мигнула с значком рукопожатия. — У него к вам деловое предложение. Один из тех редких моментов, когда это выгодно для всех. Он замер. Блондин не ослабил хватку, дуло револьвера всё так же упиралось в маску. — И если вы сейчас вмажете мне свинцом в лоб… — маска на секунду погасла, а потом появилась табличка: [ВНИМАНИЕ: ПЕРЕЗАПУСК ПЕРЕГОВОРОВ БУДЕТ НЕВОЗМОЖЕН] — …то вечер будет испорчен не только у меня. — Стреляй в этого пиздабола. Сами разберемся что здесь и как. Если придется то вернемся в башню. — Чужак сел рядом на корточки. — Нет. Теперь я буду решать. — неожиданно опрокинул Вэш. — Само собой, но так то гонца не положено убивать, уважаемый. — с ноткой надежды ответил Мидас, с напряженными смайликами на маске. — Я не тебе. — машинально ответил стрелок. — Чего? — удивленно спросил Мидас с синими «знаками вопроса». Нависло неловкое молчание. — Гениально, дэбик! Именно сейчас ты решил отрастить яйчишки и заодно пропалить меня! — разочарованно потер виски Чужак. — Тебя не учили свои мысли держать при себе? У тебя словесный понос? Моча в жопе не держится? — Пошел нахер! — выругался Вэш посмотрев в сторону. — Эээ? — на маске Мидаса появилось еще несколько «знаков вопроса» — ДА ЗАВАЛИ ТЫ ХАЙЛО! — заорал Чужак вскочив с места. — Я У ТЕБЯ В БАШКЕ, А НЕ В ЗАДНИЦЕ! — С вами все в порядке? — беспокойно спросил парень, видя как блондин общается с воздухом. — ЗАТКНИСЬ! — хором ответили Вэш и Чужак. Снова неловкое молчание нависло в переулке. — Начинай думать головой, а не головкой. А иначе это буду делать я. И мне уже будет насрать поплывет твой микромозг или нет. — тихо, словно боясь, что уже его услышат, пригрозил Чужак и исчез в темном покрывале пепла. — Кто твой босс? — осознав, что натворил, постарался сменить тему Вэш. — Лааадно… — напряженно протянул Мидас, на маске которого появилось «многоточие». — Меня прислал госпо… Внезапно голова гонца дернулась, а его маска мигнула, и на ней появились странные помехи: [REX MORTUUS EST. VIVAT REX!]