Испорченный контракт

«Горькая правда»

Тяжёлые сапоги гулко отдавались в коридорах, где каждый звук разносился, словно плеск воды по пустому черепу. Металл под ногами был ржавым, местами вспученным от жара или времени. Из стен сочилась чёрная плесень, воняющая болотной тиной и гнилыми зубами. Иногда из труб, торчащих из потолка, капало что-то липкое — медленно, с хлюпаньем, будто сама станция дышала и плевалась ядом. Он двигался без света. Знал, куда идти, как будто чувствовал направление нутром. Огонёк в глубине сознания — смутная догадка, а может, нечто большее. Что-то… звало. Или стонало. Иногда казалось, будто стены едва слышно шепчут — не на языке, а в подсознании, будто он слышал сны мёртвых, запертых в этих коридорах. Ламп почти не осталось. Некоторые лишь мигали в потолке, давая тусклый отсвет на облезлую краску. Воздух был пропитан чем-то кислым, химическим, что жгло ноздри. Где-то шевелилось мясо. Бугор под стеной, покрытый слизью, дышал. Действительно дышал — то сдуваясь, то поднимаясь вновь. Мужчина не обращал внимания. Не здесь был его интерес. Он остановился у развилки. Слева тянулся проломанный коридор, засыпанный трубами и мусором. Справа — лестница вниз, на ступенях которой лежали переплетённые кости, будто из них кто-то собирал узор. Он выбрал лестницу. Внизу была тишина, но не пустота — гул. Отдалённый, вибрационный. Звук чего-то огромного и тёплого, пульсирующего, как сердце. Шаг за шагом он погружался в утробу комплекса, пока свет совсем не исчез. Остался лишь глухой мрак, вязкий, как масло. Пахло железом и мясом. Один раз, где-то далеко, раздался глухой скрежет — будто кто-то провёл когтями по внутренней стороне трубы. Мужчина не остановился. Он шёл молча, с опущенной головой, будто бы бездумно, но каждый шаг был точным, выверенным, без малейшей ошибки. Пальцы едва касались стен, будто считывали направление. Дверь с ржавой табличкой «Палата 17» скрипнула сама собой, отворяясь в его сторону. Не от сквозняка — от страха. Внутри лежали тела. Множество. Одни были человеческими только наполовину — из груди торчали распухшие щупальца, искривлённые суставы пробивали кожу, как побеги больного дерева. Другие — сморщенные, будто засушенные, с пустыми глазницами, челюстями, раздутыми до размеров головы. Кто-то висел на трубах, вплавившись в металл, словно пытался убежать, но остался здесь навечно, вмерзший в структуру. Некоторые ещё двигались. Едва-едва. Конвульсивно, будто во сне. Один такой зашевелился у стены — существо, скрученное в клубок из тел, явно бывших разными людьми. Четыре головы, все с разными выражениями лиц — плач, крик, ужас, и пустота. Оно пыталось тянуться к мужчине, хрипло, без звука, через вспухшее горло. Но едва его тень пересекла порог, оно замерло. Затаилось. Так было в каждой палате. Существо, плесень, гной, трепещущие остатки плоти — всё это умолкало, чувствовало его приближение. Казалось, сам воздух пятился, пытаясь дать дорогу. В одной из комнат на стене кто-то оставил кровавые следы пальцев. Их было семь. Каждый — размером с запястье. Ниже — растянутое пятно, будто кто-то сполз вниз и оставил за собой шлейф органов. Мужчина даже не замедлился. Мимо него пронёсся глухой треск — как будто за стеной сломалась челюсть. Треск ушёл прочь, затих в глубине. Иногда, по коридорам, он замечал отпечатки — крупные, не человеческие. Мужчина присел у одной такой отметины, провёл пальцем по полу. Затем посмотрел вверх. И пошёл дальше. Его шаги не ускорялись, он не искал — он шёл навстречу. Сквозь коридоры, где кровь давно высохла и стала частью металла. Где кости служили дверными ручками. Где стены шептали на забытых языках. Всё здесь дышало, гнило, металось — но стоило ему появиться, как тьма затаивалась. Он был чужим даже для ужаса этого места. И всё же что-то в глубине продолжало следить. Не с яростью. С опаской. Мужчина шагнул под арку, в гигантский коридор, где мрак был почти вязким — тягучим, как деготь. Свет не проникал сюда вовсе, но он не нуждался в нём. Пространство впереди раскрывалось вширь, как раскрывается пасть хищника: потолок терялся во тьме, а вдоль стен, уходящих вдаль, тянулись гигантские двери, каждая в человеческий дом высотой. Над входами висели таблички: "Июль 1", "Июль 2", "Июль 3"... дальше — "Август", "Апрель", "Март", "Ноябрь". Между ними мелькали другие — названия селений, мёртвых городов и заброшенных станций, где ещё недавно бились сердца. Всё здесь выглядело так, будто кто-то методично каталогизировал смерть. Мужчина остановился у одной из таких дверей — "Июль 8". Тёмный металл, обугленный, вдавленный внутрь, с отпечатками ладоней, что остались, будто кто-то бился с другой стороны, пока их плоть не превратилась в пепел. Огромные петли скрипнули, как будто задыхаясь, но дверь подалась под его рукой так, словно была лёгкой, как воздух. За ней — преисподняя. Пол был усыпан телами. Сотни тысяч, может, больше. Мужчина не считал. Они были навалены в беспорядке — как груды мусора, как выброшенное мясо. Мужчины, женщины, дети. Некоторые — в грязной, когда-то белой, одежде. Другие — обнажённые, с содранной кожей, скрученные в неестественных позах, с переломанными суставами. Кто-то был лишён лица — череп просто зиял голой костью, будто маску сняли с мясной головы. Некоторые тела висели — на крюках, пробитых сквозь рёбра или шеи. Их раздутые животы лопались под собственным весом, выпуская клубы мошкары и трупный смрад, вязкий и кислый, как рвота. Изодранные ногти цеплялись за металл — кто-то умирал не сразу. Кто-то ещё был тёплым, когда его поднимали. В дальнем конце зала висело нечто — массивная фигура, собранная будто из обрезков разных людей. Грудь мужчины, ноги женщины, руки младенца, шея с двумя головами — одна спала, другая смотрела. Лицо было сшито, неумело, иглой или проволокой. Оно едва шевелилось, и на губах застывала кровавая ухмылка. Ниже по полу тянулись длинные борозды — кого-то волокли, когти скребли по железу, выцарапывая жалобные траектории страха. Влага капала с потолка. Где-то в глубине гнилой кучи медленно вздувался живот — газы. Тело взорвалось, с хлюпающим хлопком разметав гниющую жижу. Рядом с этим клубилось чёрное пятно из насекомых — миллионы гнильевых жуков, слепых, но чутких к присутствию. И всё же… даже здесь, среди этого кладбища смерти, стоило мужчине переступить порог — и всё замерло. Жуки слились в чёрную массу и поползли обратно под тела. Хлюпанье и треск стихли. Висельники перестали раскачиваться, как будто страх остановил даже ветра. Даже трупы... казалось, будто их пустые глазницы отворачивались от него, стараясь не глядеть. Мужчина сделал ещё шаг. Сапог чавкнул во внутренностях, но он не обратил внимания. Он продолжал идти сквозь плоть и тишину, в которой слышно было, как рушится где-то внутри черепа от гнили. Мужчина ступал сквозь внутренности и полураспад, будто был не человеком, а чем-то, что само по себе отвергало смерть. Плоть под его ногами отзывалась влажным чавканьем, а воздух вокруг был густым, как гниющее масло. Он двигался вдоль стены, между груд тел, мимо крюков, на которых продолжали висеть остатки когда-то живых. Некоторые тела ещё подрагивали — не от жизни, а от паразитов, копошащихся внутри. Но ни один из них не осмеливался показаться наружу при его приближении. Он открыл следующую дверь. За ней был зал меньшего размера, но не менее зловещий. Здесь тела были аккуратнее разложены — штабелями, как дрова. Мужчины — с вырезанными языками и выколотыми глазами. Женщины — со вскрытыми чревами и зашитыми ртами. Дети — без конечностей, лежали вперемешку с грудными куклами, на которых были пришиты человеческие лица. Кожа отслаивалась от костей, мясо сыпалось, как гнилая пыль, а стены были исписаны детскими каракулями… сделанными ногтями. Мужчина не замедлялся. На потолке зала двигались сущности — биомеханические твари, напоминавшие смесь летучих мышей и кишечника. У них были рты, наполненные иглами, и длинные отростки, которыми они слизывали гной с трупов. Одна из них спикировала вниз, но на полпути остановилась — её тело задрожало, и она в панике скрылась обратно в тени. Остальные шевелились, но не осмеливались даже шелохнуться, пока он проходил. Он открыл следующую. Здесь была бойня. Твари, напоминающие обугленных собак с человеческими руками вместо морд, жрали тела — вгрызаясь в них, издавая мерзкое хрюканье, будто бы топились в мёде и кости. Их позвоночники были наружу, глаза — чёрные, словно выжженные. Но стоило мужчине бросить на них взгляд — они визжали, как опалённые дети, бросались прочь, бросая обглоданные конечности, и шмыгали в вентиляционные шахты, разрывая собственные тела о края металла. Он прошёл ещё. Каждый зал был разным, как эпизоды безумия: комната с распиленными пополам людьми, чьи нижние тела всё ещё были пришиты к стенам; место, где стояли клетки, и в каждой был живой, но молчаливый человек — с выколотыми зубами и ломаными пальцами; дальше — зал, где гниль капала с потолка в точно очерченные чаши… из черепов. И всё же он не торопился. Он знал, что его здесь нет. В конце колоссального зала коридор разветвлялся на три направления. Правый утопал в тенях, будто вгрызался в недра самого ада — стены там были сожжены, изуродованы, осыпаны обугленными обломками костей и скальпелями. Левый казался мёртвым, но хранил в себе странную зыбкость, как туман на границе сна и смерти — из него доносились едва уловимые стоны, будто кто-то пытался говорить, не имея языка. Но взгляд мужчины упал на среднюю дверь. Она не была как остальные. В отличие от десятков и сотен отмеченных "Июлем", "Августом", "Ноябрем", здесь была всего одна табличка. Всего одно слово. "Январь" Дверь возвышалась, будто вратарница старого собора, чёрная, гладкая, почти без пыли. Рядом не было ни тел, ни крови, ни остатков одежды. Порог перед ней был чистым, как будто за ним не ступала ни одна живая нога. Или ступала… но уже не возвращалась. Мужчина остановился. Замешкался. Он всмотрелся в глухой металл, затем опустил руку к краю и мягко, с почти беззвучным усилием, приоткрыл створку буквально на ладонь. Щель была едва заметной — из неё потянуло сухим холодом, старым, первородным, мертвенно-сухим. Как если бы на другой стороне двери лежал не воздух, а… пустота. Или память о нём. Из темноты на него глянуло… нечто. Без глаз, без лица, без формы — но в этой темноте была воля. Осознанная, тяжёлая, безвременная. И она смотрела. Мужчина стоял неподвижно. Несколько секунд. Может, минуту. Затем — без слова, без жеста, не меняясь в лице — медленно закрыл дверь обратно. Щелчок замка прозвучал в коридоре громче, чем взрыв. Он отвернулся и пошёл прочь. Его шаги снова зазвучали в пустоте, уверенные, тяжёлые. Он свернул в левый проход — тот, где воздух был сырой, а стены покрыты зеленью и плесенью. Над дверью висела табличка — выцветшая, но ещё читаемая. «Терапевтическое отделение» Мужчина шагнул внутрь, оставляя позади тишину "Января", и чёрную, как зрачок бездонного глаза, щель, из которой на мгновение выглянуло нечто, что не принадлежало этому миру. Теперь он шёл по коридору, где стены снова стали «человеческими» — если можно так назвать серо-зелёный кафель, покрытый следами ржавчины, слизью и расползающейся органикой. Это было терапевтическое отделение, но само слово звучало здесь как издёвка. Здесь уже давно никто не лечил. Здесь удаляли. Здесь консервировали страдания. Вдоль прохода, за металлическими дверями — палаты. Некоторые с матовыми окошками, другие — наглухо запаяны, с выжженными номерами. Мужчина шёл мимо, не замедляя шаг. Его взгляд не искал, он знал — «его» здесь нет. Но место всё равно шевелилось. За одной дверью кто-то завыл — тонко, как пробудившийся котёнок, которому пришили лёгкие крысы. Мужчина даже не повернул головы. За другой — массивный удар. Стена слегка вздулась, и из щели полилась тёмная жидкость с вкраплениями костяной стружки. Через пару секунд — затишье. Там что-то билось, механическое, но живое. Как протез, внутри которого осталась душа ампутированного. Одна из палат была приоткрыта. Он остановился у порога. Внутри — прикованные. Существ, которые уже не были людьми. Их тела были сплетены из трубок, шестерней и плоти. Механизмы — не функциональные, а мучительные. Один лежал с открытым черепом, в который была вставлена ампула с бурлящей зелёной жидкостью. Его глаза вращались по кругу, не мигая. Из его рта выходила трубка, уходящая в потолок, и при каждом вдохе она издавала скрежет, словно пыталась втянуть саму смерть обратно. На стене рядом кто-то гвоздём написал: "Пожалуйста, не чините нас снова." Мужчина прошёл дальше. Воздух стал гуще. Медицинский, но тухлый — запах разбитых ампул, формалина, крови, которую никто не отмывал. Всё это вело к одной двери. Металлической. На ней табличка, кривая, покрытая плесенью, но надпись читалась: "СКЛАД" Дверь была открыта. Он вошёл. Внутри пахло старыми медикаментами, давно разложившимися. Шкафы были полуразваленными. Из одного выпал флакон, ударился о пол, разбился — изнутри вылилось нечто гелеобразное, почти чёрное, и тут же начало разъедать плитку, оставляя дымящийся след. На полу — пятна крови. Недавней. Она успела подсохнуть, но не выцвела. Значит, здесь кто-то был. Недавно. Мужчина присел у одного из следов, провёл пальцами по тёплому мазку. Растирая подушечками вязкость. Да. Это был он. Рядом — следы возни. Сброшенные коробки, опрокинутый стол, куски пластика и бинтов. Пыль на них — сбитая, кое-где свежая. Он провёл взглядом по помещению, пока не заметил то, что жило даже сейчас. У дальней стены — масса. Чёрно-серая, невыразимая. Не ткань, не мясо, не металл — всё сразу. Как результат неудачного слияния человека и машины, слепленного в один рвущийся клубок. На ней были следы — удары, порезы, прожоги. Но она шевелилась. Едва. Медленно. Как если бы в неё загнали что-то, и теперь оно умирало… или спало. Мужчина подошёл ближе. Масса дёрнулась. Не от страха. От узнавания. Из неё вышел звук — не рык, не хрип. Что-то... вопросительное. Как будто оно не понимало, что он ещё жив. Именно в этот момент — всё завопило. Мир встряхнулся, как при подземном толчке. Из глубин комплекса — рёв, расколовший воздух. Глубокий. Раненый. Первобытный. Он ударил по структуре всего здания. Стены дрогнули, лампы взорвались, клетки в соседних палатах застонали. Кто-то — или что-то — завыло в ответ. Живое, мерзкое, без рта. Плитка под ногами пошла паутиной трещин, а потолок заскрипел, будто на нём навалилось что-то многотонное. Масса у стены затихла, сжавшись. Остаточные рефлексы превратились в судороги, в страх. Она хотела сбежать, но не могла. Кровь на полу закипела. Где-то там, что-то проснулось Мужчина ускорил шаг. Мир дрожал — стены, воздух, сами коридоры вибрировали, будто под кожей комплекса зашевелились сосуды. Но он не обращал внимания. Шёл, как пуля в замедленной съёмке. Уверенно. Без пауз.За ним тянулась тишина, пронзённая только хлюпающим звуком сапог по влажному полу. На его пути попадались… существа. Иногда — тени, иногда — целиком. Те, кого сюда привели не лечить. А превращать. Из левой палаты вывалилось нечто, похожее на грудного младенца, вытянутого в длину и обросшего наростами — как если бы его кости пытались расти быстрее, чем плоть могла вытянуться. Оно ползло, захлёбываясь в собственных щелочах, шевелило пальцами, которые больше напоминали паучьи лапки. Но когда мужчина подошёл ближе — оно свернулось в клубок. Без звука.Просто спряталось в себя, как слизь, которую слишком долго варили. Он прошёл дальше. Следующее помещение — наблюдательная. За стеклом с засохшими багровыми пятнами, извивались тела. Не жили — корчились. Один сидел в углу, связанный трубками с остальными — изо рта торчала трубка, которая тянулась в грудную клетку соседа. Они дышали попеременно. Но стоило мужчине ступить за линию освещения — все трое замерли, а одна из камер потекла изнутри, как будто из неё вытек разум. На стенах — надписи. Кровью. Гвоздями. Зубами. "Он идёт" "Сломай меня первым" "Никто не должен видеть Январь" "Они вылупятся" "Доктор был прав. Но ошибся в расчётах." Почерк — от детского до истерически аккуратного. Он миновал коридор с подвесными клетками. Некоторые были пусты. Другие — наполнены чем-то, что хранило форму только ради извращения. Одно существо — сплошное мясо — шевелилось лишь тогда, когда мужчина прошёл мимо. Оно пыталось дотянуться до него… но в последний момент вжалось в стену, будто касание вызвало у него ужас. И тогда он вышел к лаборатории. Дверь была приоткрыта. Без замка. На ней — выцветший логотип мед корпуса и надпись: «ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНЫЙ ОТДЕЛ» Мужчина вошёл. Свет. Яркий. Белый. Как в операционной. Неестественный, будто здесь продолжала работать система, которую давно должны были отключить. От него болели глаза… если бы мужчина вообще моргал. Помещение было широким, с потолком, уходящим вверх, в спираль вентиляции. Вдоль стен — огромные стеклянные колбы, залитые мутной жижей, подсвеченной снизу. Внутри — существа. В одной — эмбрион, человекоподобный, но весь покрытый волдырями. Он моргал. Веки были прозрачные. В другой — комок конечностей, где руки заканчивались руками, а те — пальцами с глазами. В третьей — нечто, похожее на младенца, но с хоботом, торчащим из шеи. Он шевелился судорожно, будто вечно задыхался. А в четвёртой — был человек. Или его остатки. Лицо расплавлено, внутренности — обвиты трубками, вместо ног — сеть нервов, скрученных в спираль. Он пытался что-то сказать, губы двигались. Но звук не проходил сквозь жидкость.Самая дальняя колба была треснута. Внутри — пусто. Только сгусток чёрной массы, тянущийся к трещине. Он пульсировал. Мужчина не остановился. Лишь оглядел. На стенах — плакаты. Анатомические. Человеческое тело в разрезе, рядом — подписи от руки, стрелки, даты, примечания. Один из постеров изображал… человека, превращающегося в насекомое. Фазами. Как будто это была эволюция. У последнего — вместо головы капсула, в груди — личинки. Пара мониторов ещё мигали. На одном — изображение позвоночника с подписью: "Фаза 3: Устойчивый симбиоз. (ПРИ УСЛОВИИ ТРАНСПЛАНТАЦИИ УЗЛА РЕГЕНЕРАЦИИ)" Полки были завалены: — Муляжи жуков, приклеенные к костям. — Скелеты младенцев с добавленными отростками, собранные в чучела. — Колбы с органами, подписанными как "дополнительные". — Тело, разделённое по горизонтали и сшитое заново, но с перевёрнутыми участками — сверху вместо лица был пах. Мужчина дошёл до стола. Он был завален бумагами. Большинство в крови. Некоторые — отчёты. Другие — заметки. "Субъект 71: Поведенческая ломка на 36 часах, каннибализм." "Субъект 13: Симбиоз не удался. Реакция отторжения: взрыв." "Субъект 96: Спонтанное превращение в форму B/22. Уничтожен." И рядом — магнитофон. Старый, с хрипящими катушками. Вокруг него — разбросанные кассеты. На одной написано от руки: "Сентябрь-1" На другой: "Проект «Ангел». ДЕНЬ 291" Мужчина нажал кнопку. Лента зашуршала. А в лаборатории стало… еще тише. Плёнка пошла. Шорох. Монотонный гул аппаратуры. Затем — голос. Чёткий. Без эмоций. «Запись 42. Его звали …. Сын …. Молчащий гигант с разумом ребенка. Мальчишка родился с телом, которое не поддавалось разрушению. Его кости были плотнее титана, а мышцы — как волокна под напряжением. Только одна проблема. Опухоль. В центре мозга. Растущая. Я пообещал ... что вылечу его. Сказал, что спасу. Что операция будет быстрой. Безболезненной. Я солгал. Когда мы начали, сердце …. не остановилось. Даже под наркозом. Оно боролось. Мы извлекли его. Очистили. Сшили с кабелями и трубами. Протянули нервные стволы к двигателям. Так родился Сентябрь. Тепловоз, в котором бьётся детское сердце, выросшее в машине. Он двигается сам. Слышит голос рельсов. Он чувствует, когда его боятся. И он помнит, что обещали его отцу. Его дыхание было как звук трубы. Его сердце — как котёл. Его кожа — как металл. Но он не остановился у станции. Никогда.» «Запись 58. После Сентября... мы знали, что возможно больше. Возможна структура, обладающая не только телом, но и коллективной волей. Мы собрали материалы. Пограничные тела. Отбракованных. Погружённых в кому. Приговорённых. Вырезали у них всё лишнее: имена, истории, надежду. Сшили. Сложили. Соединили трубками, биополимером, электросинапсами. Сердце ... родилось не случайно. Оно было спроектировано. Мы не знали, чем оно станет. Только догадывались. Сначала — пульсация. Потом — голос. Не слова. Стон. Крик. Молитва. Тысячи горящих глоток, поющих один и тот же звук. Оно не говорит. Оно разрушает язык. Один из техников попытался записать его шум. У него лопнули барабанные перепонки, и он засмеялся. …очень долго. Мы называем это "пением". Я считаю — это искусство.» «Запись 95. После двенадцати неудачных циклов я пришёл к выводу: Разум обычного человека — не выдерживает. Они сгорают. Тела разрываются. Психика уходит в коллапс. Но учёные...…мы уже сломаны. Мы готовы отдать себя делу. Я начал использовать персонал. Не сразу. Сначала добровольно. Потом — по необходимости. Некоторые не сопротивлялись. Один даже попросил: “Сделай меня частью чего-то, что не умрёт.” Я сделал. Его кости теперь держат основную ферму нервных банок. Его лицо — растянуто на экране, который больше не работает. Но, думаю, он бы гордился.» «Запись 67. Один был. Только один. Единичный организм. Не человек. Не насекомое. Переходное. Его тело жило иначе. Его разум... был разложен на части, как ульи. Он не чувствовал боли. Он поглощал её. Он не страдал от голода — он перерабатывал свет. Его рёбра были живыми, и в них жили яйца. Его кровь — фермент. Мы не создали его. Он появился сам. Вопрос не в том, как. Вопрос — почему один? Если природа уже сделала шаг, то почему не сделать второй — осознанно? Я пытаюсь. Я не воссоздаю. Я усиливаю направление.» Плёнка затихла. Мужчина стоял неподвижно, как изваяние. Ни тени на лице. Но в воздухе что-то изменилось. Как будто само помещение осознало, что записи прозвучали не тому, кому они предназначались. На одном из столов в лаборатории мужчина нашёл тубус с чертежами. Бумага была старая, хрупкая, но аккуратно свернута. Он развернул первый лист. «Живой поезд» "Сентябрь" — так было выведено в верхнем углу размашистым, как будто дрожащим, почерком. Схема показывала гибридную структуру: стальной остов с вживлёнными мышечными волокнами, кабели вместо нервов, сотни труб, проходящих сквозь жилое мясо. В центре — сердце. Подпись: «Узел автономного контроля. Поддержка сознания: фрагмент-ядро.» Ближе к хвосту — что-то похожее на череп. Не машиностроительный. Детский. Мужчина медленно провёл пальцем по ребристой дуге конструкции. Он не удивился. Просто отложил в сторону. Следующий лист — наброски Сердца ... Неряшливо. Как будто рука сама отказывалась рисовать это. Извивающиеся массы, пронзённые трубками. Мельчайшие детали подписаны, будто чтобы не забыть, где что: — «вторичная мембрана» — «ротовые пучки (неактивны?)» — «человеческие спинномозговые отростки — 73 шт.» — «функциональная зона? хранилище памяти?» На последнем листе — вид сверху. Размеры занимали бы половину комплекса. Подпись: "Не допускать прямого контакта. Резонанс психики подтверждён. Петь начинает при температуре выше 14°." Он аккуратно свернул бумаги и подошёл к терминалу. Карта комплекса, едва живая, вспыхнула тусклым светом. Отметки были размыты, но одна зона выделялась красным: «Операционный театр» Он вышел из лаборатории. Коридор, ведущий к операционной, был… мучительно живым. Стены — изодраны. Краска сорвана до бетона. Местами — чёрные перья, вбитые в штукатурку, как будто нечто пыталось взлететь прямо сквозь бетон. Пол — покрыт следами когтей, широкими, тяжёлыми. Некоторые — в форме полукруга, как если бы существо разворачивалось на месте. Всё вокруг пахло свежей смертью. Не трупом — бойней. Воздух был тёплым. Но не от температуры. От того, что здесь недавно было живое. Одна из ламп свисала на проводах, раскачиваясь без ветра. По стенам тянулись следы — жирные, маслянистые, как если бы их оставили кишки, волочащиеся за чем-то огромным. Мужчина вошёл. «ОПЕРАЦИОННАЯ» Она возвышалась, как амфитеатр, но без зрителей. Тишина здесь была… сопротивляющейся. Зал огромный. Всё в полутени. Но центр — идеально освещён. Как будто само здание хотело, чтобы он видел. Скамьи, наполовину разрушенные, были покрыты засохшими пятнами, чёрными, въевшимися в древесину. Кое-где на них валялись инструменты — ржавые, изогнутые, с волосами между зубцами. Хирургический стол — внизу, как алтарь. Металлический, но надломленный. Одна половина провисла. Ремни — в клочья. Как будто не перерезаны — разорваны изнутри. Поверхность — покрыта вмятинами, следами зубов, когтей. Свет бил прямо на него, но был мертвенно-белым, лишённым тени. Всё это — немое. Но не мёртвое. У одной стены — горка отрубленных ног. Скрученные, покрытые чёрной кровью и все правые. На полу — тёмные перья. Кровь — кипела. Нет, не кипела — шевелилась. Как если бы под ней дышал кто-то, кто хотел сбежать через поры бетона. Стены — исцарапаны. Буквально. Не буквами. Когтями. Над столом — лампа. Она мигнула. Один раз. И затаилась. Мужчина дошёл до самого центра. Свет над хирургическим столом всё ещё горел — мёртвый, режущий. На металле — вмятины. Глубокие, как если бы в него били костяным молотом. Пахло железом, формалином и чем-то, что было ближе к страху, чем к химии. Он обвёл взглядом окружение .Гора ног. Следы когтей. Потёки крови, которая не застыла, а словно вросла в плитку. И тогда он заметил её. Колба. Маленькая. Вмурованная в стену, рядом с пультом управления освещением. Покрытая пылью, но не разбитая. Слабое свечение внутри. Мужчина подошёл ближе. Внутри — нечто. Нечто мелкое. Паразит. Полупрозрачное, личинкообразное, с остатками хитина. Тонкие лапки прижаты к груди. Рот — раскрыт, как в безмолвном крике. Он мертв. Но недавно. Внутри всё ещё тлела память движения. Мужчина медленно наклонился. Сделал шаг ближе. Поднял колбу. И — сжал с ней кулак. Колба треснула. Хрустнула. Стекло осыпалось, жидкость вытекла. Паразит выпал на металлический пол. Он не шевельнулся. Мужчина присел. Взял его двумя пальцами. И, не торопясь, опустил на пол, аккуратно, почти… бережно. Паразит остался лежать, как засохший кусок плоти. Он не сказал ни слова. Не сдвинул брови. Но в этом молчаливом движении была тяжесть, которую сам воздух воспринял как траур. И тогда он встал. Развернулся к выходу. На стенах — глубокие царапины, следы зубов. Кровь на полу застывала не в лужах — в тропах. Как будто существо не просто сбежало — оно прорывалось сквозь архитектуру. Мужчина вышел из операционной. Коридор за дверью уже не был частью здания. Он выглядел… вытесненным. Потолок — проломан. Арматура торчит вниз, как рёбра. Стен нет — они разорваны наружу. В некоторых местах — просто зияющая чернота, как если бы куски коридора выпали из реальности. Пол — в трещинах, покрыт пятнами масла, крови и перьев. Некоторые из них шевелятся. Не от ветра. От памяти движения. Следы — огромные, когтистые, идущие неровно, местами со скользящими полосами. Как если бы существо не влезало в проход. Как если бы оно ломало саму структуру под себя, растягивало коридор, вытягивало себя вперёд и внутрь, как гвоздь в вену. Мужчина двигался вперёд сквозь коридор, в котором сама реальность будто застонала под весом того, что тут пронеслось. Потолок местами провалился, не рухнул — именно разодрался, как если бы чудовище, пробираясь через узкие участки, не лезло — продавливалось, выламывая арматуру, распахивая стены. Камень был вмят, исковеркан. Следы когтей вели вдоль стен, широкие, с заусенцами, будто вырваны куски из конструкций. Везде большие черные перья. А пол... пол был превращён в кладбище. Тела были везде. Но назвать их телами — лесть. Это были останки. Мешки с костями и плотью. Некоторые — раздавлены так, что грудная клетка выстрелила наружу, а позвоночник вбился в бетон. У одного мутанта — вырван торс, и шея, как растянутый канат, тянулась метра на два, пока не обрывалась, оставив после себя рваную дыру, из которой текло нечто дымящееся. Лицо — разорвано пополам, язык вывален, глаза отсутствуют — на их месте клочья шкурки, будто их высосали. Другой труп — растянут между двумя стенами, как пластилин. Его конечности — не просто разорваны, а расплетены, как верёвки, в которых застряли обломки когтей. Один глаз закатился вбок, второй был вдавлен внутрь черепа так глубоко, что пробил мозг и вышел через затылок. Всё тело в ссадинах, но не от оружия — от давления. Его буквально размазало по коридору, а остатки соскоблились с пола, как гниль с лезвия. Вдоль стен валялись отломанные руки, куски ног, уши, рваные челюсти, до сих пор сжимавшие зубами обрывки чужой плоти. Один из обитателей комплекса, судя по сохранившемуся кителю, был вырван из собственного тела. Его спина лежала отдельно от рук, как оторванная крышка. Внутренности выброшены, как мусор. Кто-то выскребал всё это изнутри, когтями или пастью, просто на ходу. У ног мужчины покачивался глазной нерв, тянувшийся за сохранившимся глазом, который всё ещё дёргался, как будто пытался моргнуть. Тела были втоптаны в пол. Не просто убиты — вмешаны в архитектуру. У одного из погибших лицо было расплющено о стену так, что зубы выступали наружу, как гвозди, а между ними торчал чужой палец. Кто-то пытался отбиться. Кто-то — закрыться. Никому не помогло. Жертвы были порваны на куски, затоптаны, сожраны частично. У одного из тел отсутствовали ноги, но не оторваны — откушены, с идеально полукруглым краем, как будто работал резак или пасть. Кровь — не просто лужами. Она стекала в борозды, оставленные когтями. Она застыла, а сверху — следы чёрной сажи и пепла. Там, где тварь ступала, плавились материалы. Один из обгорелых — сплошной кокс. Его грудная клетка треснула, и через неё видно, что сердце вспучилось, лопнуло, как мешок. Возможно, он сгорел изнутри. И всё это было свежим. От тел поднимался пар, как от выброшенных наружу органов. Запах — тухлого железа, варёной кожи и чего-то кислотного, режущего мозг. Где-то в углу всё ещё шевелился язык. Только язык. Без рта. Мужчина шёл по этому коридору, как по ковру боли, не сбавляя шага. Воздух стонал, стены дышали, но никто не осмеливался появиться. Всё живое, что осталось, уже забилось в щели. Те, кто умел двигаться — уползли. Те, кто нет — умоляли, чтобы он их не заметил. Он знал: всё это — след одного. Того, кто пронёсся через комплекс, как наказание, как ярость, в которую воплотилась сама боль. Он просто шёл по её пути. Коридор обрывался — не заканчивался, а именно обрывался, словно существо, пронёсшееся по нему, просто вырвало последнюю стену вместе с фундаментом. За разорванным проёмом открылся зал — гигантский, гулкий, с потолком, исчезающим во мраке. Пахло гарью, жаром и… чем-то ещё. Тем, что даже смерть обычно не хочет трогать. По полу растекались массы. Кровь, да, но не простая — почерневшая, пузырящаяся, с прожилками, похожими на живые вены. В ней плавали ошмётки тел — без начала, без конца, будто их не разорвало, а размололо и выплюнуло обратно. В самом центре зала лежало нечто огромное. Тварь. Или то, что от неё осталось. Мясная гора с торчащими отовсюду конечностями — и неясно, где её спина, где брюхо, а где было лицо. Всё было перемешано, как в дурной шутке Бога. Череп — треснувший, грудная клетка раскрыта, как челюсти, из которых торчали прожжённые кости чужих жертв. Внутренности распластались, как сеть, по полу, а среди них — остывающее железо. Где-то между рёбер теплился последний жар. И у дальней стены, на фоне всего этого ужаса, стоял человек. Сгорбленный, в рванине, с головой, опущенной, как у провинившегося раба. Он не двигался. Он не прятался. Он просто… стоял. Перед ним. На фоне гибели, будто её часть. Мужчина вошёл в зал. Шаги отдавались не эхом — ударом. Каждое «чавк» был как приговор. Тело на полу шевельнулось, но не потому что ожило — внутри кишели насекомые. Один труп приподнялся на полсекунды — и тут же распался пополам, будто и не держался уже. Старик в лохмотьях вздрогнул. Повернул голову. Медленно, как будто у него её никогда не было. В глазах — страх, но не от боли. От узнавания. Он сделал шаг назад. Попятился. А мужчина — шаг вперёд. Раз, два. И старик заскулил. — Это… недоразумение… Я… это всё… ради… Мужчина подошёл вплотную. Поднял руку. Медленно. Без ярости. Без злобы. Просто — как должно быть. На мгновение — затишье. И тишину разрезал только хрип. Пальцы сомкнулись на голове старика — целиком. И он одной рукой вырвал ее вместе с позвоночником.

***

(Где-то на Гансмоуке) — Слушайте. Сказку вам расскажу. Почему бы и нет. Всё равно, кроме моей морды, вы тут смотреть ни на что не сможете. Мужчина закурил. Дым пошёл медленно, лениво, как и голос, в котором слышалась ирония, но с привкусом гнили. — Давным-давно, в одном густом-густом лесу, где деревья шепчут на забытых языках, жил маленький, отважный жук. Жука никто не знал по имени — да и кому он нужен, когда ты размером с ноготь и живёшь под корой? Но был он… храбрый. Тупо храбрый. По-своему честный, глупо прямой. Знаете, таких обычно первые и сжирают, но с этим повезло — он выжил. Пока. Он помогал всем, кто ползал, летал, скребся, кто умел пищать и умирать без звука. Он не был героем. Он был… нужным. И однажды до него донёсся слух: в далёком королевстве, за семью болотами и одной, довольно хреновой, горой, жила принцесса. Прекрасная. С глазами, как у мокрой мыши, и лицом, которое даже у жаб вызывало симпатию. Проблема в ней была одна — она не улыбалась. — Типа депрессии? Нет. Просто… она знала, где живёт. Король, её отец, устав от унылой рожи дочери, объявил, что кто разгонит её печаль — тот получит всё. И трон, и дочь, и, может, полцарства в придачу. Приползли все. Принцы, маги, один даже на змеях приехал. И ничего. Ноль. Она смотрела сквозь всех, как сквозь грязное стекло. А потом появился он. Рассказчик сделал глоток из фляги, не спеша, и продолжил, глядя мимо сидящих. — Злой волшебник. Старый, как плесень в бункере. Носил мантию из чужой кожи и говорил, будто каждое слово — проклятье. Он воспылал к принцессе. Да, жуткое зрелище, но любовь — она и не такое сносит. Он предложил ей руку. А она — отказала. Без крика. Без театра. Просто: «Нет». И он… сломался. Воспользовался чёрной магией, заколдовал всех, кто был рядом, и унёс её. Запер в башне, что стояла на утёсе, где даже птицы падали вниз. Башню обвил лес — тот, что шепчет. Башню стерёг мрак. А жук… он узнал. И, сука, пошёл. Один. Шёл долго. Сквозь чащи, в которых даже свет молился. По пустыням, где песок был с привкусом крови. Лазил через горы, где под камнями пульсировала плоть. Он не боялся. Он просто знал — она ждёт. Мужчина затянулся. Пламя отразилось в зрачках. — Он пробрался в замок волшебника. Через трещину в стене, сквозь капающие потолки и комнаты, где шепчут тени. Слуги вышли. Первые были кривые, слабые, больше страдали, чем нападали. Жук их… обошёл. Других — пронзил. Одного — сжёг изнутри. Да, у него был клинок. Маленький. Но, если честно, он бы справился и без него. У него был смысл. А смысл — куда острее стали. Наконец, он нашёл принцессу. Камера — с плесенью на потолке. Цепи — на ногах. Глаза — пустые, но ещё живые. Он сломал замок. Взял её за руку. И… они пошли. Но не успели. Волшебник встал у выхода. Громадный. С пламенем в зрачках, с тенью за спиной, как задвинутый бог. И тогда жук — взлетел. Маленький. Но быстрый. Он не метил в сердце. Не в глаза. Он срубил бороду. Да, именно её. В ней была вся его сила. Все заклинания. Срезал. Одним движением. Волшебник упал. Тихо. Не с криком. С осознанием. Рассказчик прикрыл глаза, будто вспоминая, как это выглядело на самом деле. — Принцесса и жук выбрались. Шли долго. Устало. Без слов. Когда вернулись — в городе зазвонили колокола. Она… улыбнулась. Поцеловала его в щёку. И тогда произошло чудо. Жук — стал человеком. Прекрасным. В сиянии. С лицом, на которое можно было повесить королевство. Все ликовали. Сыграли свадьбу. Танцевали три дня и три ночи. Позже у новых короля и королевы родилась дочь. Самая прекрасная в королевстве. И жили они долго. И счастливо. Рассказчик замолчал. Дал тишине повиснуть. Кто-то завыл. Кто-то сжал кулак. Но никто не перебил. И только тогда мужчина поднял сияющие желтым глаза. Голос его стал тише, глуше. Уже не рассказывающий — предупреждающий. — …всё было бы идеально. Если бы не одно слово. Рассказчик сделал паузу. — …НО, — сказал он, и загорелось в тишине. Так, чтобы внутри хрустнуло. Мужчина сделал глоток, медленный, будто запечатывая паузу, которую никто не осмелился заполнить. — Не исполнилось ещё дочери и пяти лет, как случилось оно. Жука тогда не было дома. Шёл по своим делам. Собирал травы? Нет. Убивал очередную тварь ради чужого спокойствия? Возможно. Он всегда кому-то помогал. И вот — пустой замок. В котором его жена осталась ждать. Принцесса. Та самая. Которая верила, что добро побеждает. Рассказчик затянулся и сказал тише: — На них напали. Те, кого жук знал по именам. Те, с кем он пил, с кем делил кровь и хлеб. Те, кто называл себя его братьями. Они… забрали всё. Жену — изнасиловали. Убили. Медленно. По частям. Для веселья. Дочь — увезли. На цепях. На продажу. В какой-то южный город, где за детей платят как за вино двадцатилетней выдержки. Королевство… Сдохло. Хаос. Разрушение. Пепел и гниль. Все, кого жук когда-то спас — разбежались. Или предали. Никто не пришёл. Мужчина не повышал голос. Он делал больно тем, что не кричал. — Знаете, что сделал жук? Никто не ответил. Даже не дышал. — Он сжёг лес. Не фигурально. Не в стихах. Он разжёг пламя и прошёл по мху, как карающая рука. Каждого — кто участвовал. Каждого — кто знал. Каждого — кто молчал. Он находил. И заставлял молить о смерти. Не всех убивал сразу. Некоторым — давал выбрать. Кто-то пытался выбрать… Жаль, что у него не было вариантов. Рассказчик выдохнул через нос, и пламя в костре качнулось, будто испугалось. — И вот, когда осталась только гарь, только угли от того леса, где он когда-то жил…Он нашёл дочь. Старый рынок. Пыль. Кандалы. Но она его узнала. Даже спустя всё. Даже после… Он поднял её. И они… вернулись. В руины замка. Похоронили мать. На холме, где когда-то стоял сад. Сложили могилу из камней. Вознесли крест из мечей. А он остался. Отец-одиночка. Да-да, вот так. Сам, без нянек, без прислуги. Только он. И она. Мужчина смотрел прямо перед собой. Молча. Кто-то в темноте сглотнул, но не перебил. — Девочка росла. Из маленькой — в девицу. Из девицы — в женщину. Потом — старушку. Глаза поблёкли. Шея сморщилась. Ходила с палкой, но всё ещё смеялась в голос, когда вспоминала, как отец в детстве гонялся за тараканами с тапком. А он… Рассказчик провёл ладонью по лицу, как будто смахнул что-то, что не было видно никому. — …не изменился. Ни морщинки. Ни седины. Он жил. Просто… жил. Смотрел, как всё вокруг гниёт. Как любимая дочь стареет, а он — нет. Как время обходит его стороной, как чуму. И вот однажды он снова стоял на холме. Перед двумя могилами. Жена. Дочь. А он — всё ещё жук. Мужчина посмотрел на тех, кто слушал. А может, смотрел сквозь них. — Конец сказки. Пауза. Никто не двинулся. Ни один звук. Даже огонь трещал тише. И только тогда он добавил, без тени улыбки: — Добро, как вы понимаете… победило. Рассказчик стоял молча. Долго. На фоне надломленного света, под потолком, который трещал, будто от старости мира. Перед ним — тринадцать человек. Связанных, изломанных, с повязками во рту и телами, на которых живого места было меньше, чем пепла в золе. Кто-то хрипел, кто-то дёргался. Один просто смотрел в никуда, как будто уже был по ту сторону. Он подошёл к одному. Не торопясь. Тот, к кому он склонился, был совсем молод — или просто лицо у него было ещё не до конца разорвано. Глаза — полные. Не страха даже. Вины. Такой, что тяжела даже для куска мяса. Мужчина сел на корточки. Медленно. Почти с заботой. Его глаза вспыхнули фиолетовым. Он протянул руку и погладил по голове. Осторожно. Как родных гладят перед расстрелом. — Скажите, — начал он негромко, и голос его звучал… тепло. Почти отечески. Почти. — Кто, по-вашему, в этой сказке был чудовищем? Пауза. Молчание. Только треск огня в углу. Только дрожь, от которой проволока на запястьях резала глубже. — Тот злой волшебник? Старый, одинокий… который просто хотел быть любимым?Или может… Маленький, отважный жук, который уничтожил целый лес, разорвал сотни жизней, оставил за собой пепел… и по вине которого убили королеву и увели ребёнка? Рассказчик заглянул в глаза. — Кто чудовище? Тот, которого он гладил, заплакал. Без звука. С закрытым ртом. Мычание — хриплое, прерывающееся, как будто лёгкие пытались не дышать, чтобы не жить. Рассказчик кивнул. — Правильный ответ. Хоть и не вслух. Мужчина встал. — Советую поберечь силы. Подошёл ближе, чуть наклонился к уху. — Вспомните тех, кого любите. Потому что от вас… не останется даже костей. И в этот момент… За его спиной вспыхнуло пламя. Яркое, как небеса в день, когда они сгорели. А затем — взрыв. Огромный. Мощный. Он врезался в здание, в ткань мира, в кости тех, кто даже не успел осознать. Огонь залил комнату. Вспышка вывернула тени. А рассказчик просто стоял. Как часть всего этого. Как жук, у которого давно не осталось ни сказки, ни принцессы, ни прощения.