Испорченный контракт

«Ангел»

— Я… я их больше не слышу, — выдохнул Мидас. Он стоял прямо перед растерянным Вэшем. — Тишина… в голове. Понимаешь? Ничего. Пусто. Я сам. Я сам… я свободен! Голос дрожал, как у ребёнка, потерявшего мать — и вдруг нашедшего свободу в одиночестве. В нём было всё сразу: и смех, и паника, и обнажённая искра эйфории. Он огляделся, качаясь на ногах, как будто не знал, что делать с телом, которое больше не управлялось извне. — Знаешь, каково это — когда тебе говорят, как дышать? Как ходить? Как молчать? Как… смотреть на небо? — Нет, — коротко бросил Вэш, вжимаясь в стену. — Я обычно просто стреляю в таких, как ты. — Да! — Мидас кивнул, хохотнув. — Именно! А теперь… теперь они молчат. Их больше нет. Только я. Я настоящий. Я… Я свободен, — сказал он. — Понимаешь? Свобо... Он не успел договорить. Его голос утонул в далёком гуле. Сначала — низкий бас. Почти вибрация. Потом — вспышки в небе. Огненные купола, поднимающиеся на горизонте один за другим, словно гигантская рука начала отбивать пощёчину за пощёчиной, стирая город. И потом… Пение. Оно не лилось — оно заполняло. Как если бы воздух сам начал звучать. Мелодия без нот, без тона, без языка. Коллективный вопль тех, кто больше не может говорить. И все в Апреле — замерли. Кто-то упал. Кто-то закричал. Сначала пришёл гул. Как землетрясение, только не в земле — в нервах. В зубах. В позвоночнике. А затем — глас. Не звук. Не вой. Это было пение, древнее, гниющее, как сырой хор мёртвых ртов. Оно не доносилось — оно рождалось в черепе. Словно кто-то разжал кулак в твоей голове, и оттуда вылилась чернота. Вэш вздрогнул. Сделал шаг назад. — Что за... — прошептал он, но сам себя не услышал. Звук прорвался в голову, как раскалённая проволока. В один миг всё оглохло. Не было шума — но была боль. И тут началось. Кровь. Тонкие струйки потекли из ушей. Пульсация в черепе усиливалась — как молот. Он рухнул на колени, схватился за голову. Руки дрожали. Сначала хотел прикрыть уши, потом — вдавить их в голову, чтобы заглушить эту песню. — Хватит… хватит, сука… - завыл Чужак появившись и хватаясь за голову. Они завопил. Но звук всё равно был будто внутренним — отражался только в глазах. Мир потемнел. Вены налились. Зрение замылилось. Рядом затрещала маска Мидаса. Он начал метаться, словно загипнотизированная кукла, схватился за голову — маска мигала беспорядочно, символы мелькали беспорядочно. — Сделай, чтоб замолкло… — захрипел Мидас. — Сделай... сделай… сделай... отключи меня! И тогда небо вспыхнуло. Где-то в стороне, прямо над промышленными зонами, взорвался завод. Гриб пламени. За ним — ещё один. И ещё. Волны дыма поднялись в воздух, как пальцы какого-то чудовища, рвущегося к небу. На горизонте раздался рёв. Не крик. Не рев двигателя. Нечто среднее между трубным звуком, мольбой и искажённым эхом тысячи голосов. Город начал сходить с ума. По улицам понеслись люди. Кто-то бежал, кто-то полз. Кто-то стоял, как вкопанный, и пел — одними губами, без звука. Кто-то вскрывал себе уши, кто-то вбивал ногти в глаза, кто-то выпрыгивал из окон. Февраль начал звучать. А Вэш, сквозь боль, сквозь свист в ушах и черноту в глазах, с трудом приподнялся, глядя на всё это. Пальцы дрожали. Механическая рука сжималась сама по себе. — Что… что это…? Дым не поднимался. Он полз, как паразит, пробирающийся в лёгкие города. Он уже не был просто гарью — он был веществом. Нечто между гнилью, ядом и пеплом, вплавленным в атмосферу. Он стлался по улицам, проникая в носы мёртвых, в лёгкие выживших, в поры асфальта. Он не просто щипал — он оставлял ожоги. Воздух звенел — не от звука, а от эха чужого горя, прошедшего сквозь каждое здание, как мясорубка сквозь черепа. Люди были… разобраны. Один ползал, вырывая ногти о камень. Кожа на пальцах — слипшаяся, обугленная, будто варёная. У другого отсутствовали губы, а язык болтался, как тряпка, обвивая подбородок. Он смеялся, как сломанный автомат. Женщина у стены сжала себе лицо до деформации — глаза вылезли из орбит, щеки были продавлены внутрь, будто она пыталась вдавить себя в стену. Ещё один — сидел, вжавшись в угол, с головой, расколотой пополам, но мозг продолжал пульсировать. Он пел. Сквозь разорванное горло, которое только свистело. Один мужчина стоял и рвал на себе кожу полосами, как ленты с подарка. У него под ногтями застревали собственные нервы. Мидас стоял на коленях, качаясь вперёд-назад, как покалеченный робот. Маска его глючила, мерцала, как старый голографический призрак, застрявший между частотами. Изображения сменялись судорогами — страх, боль, истерический смех, помехи, пустота. Он вжал ладони в голову, будто пытался загнать мозги обратно в череп. — Я… я… — прохрипел он. — В голове… пусто… Пусто. Они замолчали… Все… Вэш стоял, прислонившись к стене, в его глазах не было фокуса. Кровь из ушей уже подсохла, но один глаз начал слезиться мутной жижей. Металлическая рука дёргалась, как при эпилепсии. — Что это, блядь, было… — выдавил он, сквозь стиснутые зубы. Мидас поднял на него взгляд. Маска стала плоской. Без эмоций. Как камень. Как могила. — Всё замолчало, — сказал он. — Я… один. Я остался… один. — Добро пожаловать в реальность, — прохрипел Вэш. — Здесь всегда пусто. И никто не аплодирует. Он посмотрел направо. Там ребёнок. Он был… не просто мёртв. Он был вывернут. Как будто из него сделали бумажный журавлик и забыли сложить обратно. У стены — женщина, с рваным животом, в котором всё ещё шевелилось нечто. В её глазах была осознанность. И только в них. Её губы были распахнуты, но звука не было. Только дрожащий язык, выбивший изо рта два зуба. И тогда — раздался голос. Изнутри. Как будто чужая мысль лизнула мозг Вэша ледяным языком: — Надо идти. К его боссу. — напомнил Чужак, голосом в голове. — Ты же говорил, что босс хочет со мной встретиться? — зашипел Вэш, напрягаясь, сжимая пальцы. — А? — пробормотал Мидас, очухавшись. — Д-да. Надо в… клуб. В Элизиум. — Ты, сука, серьёзно? В клуб? — заржал Чужак, материализовавшись сбоку. Он ткнул пальцем в Мидаса. — Мы только что выжрали симфонию, которая выносила мозги через задницу, а этот, блядь, хочет в клуб. — Зачем нам туда? — устало и зло спросил Вэш, вытирая кровь с лица. — Хозяин Элизиума… господин Ливио. Мой босс. — И почему я, блядь, не удивлен. Клише на клише. — усмехнулся Чужак, покачивая головой. — И что он хочет от меня? — процедил Вэш, пальцы сжались. Мидас пожал плечами. На маске появились три больших, жирных, дрожащих вопроса. — Моя задача — доставить вас в целости и сохранности… — Пфф. Где-то я уже это слышал, — фыркнул Чужак. Вэш молчал. Смотрел на небо. Над Февралём плыли клубы дыма. Откуда-то доносился вой. Не крик. Вой. Как будто песня всё ещё вибрировала в останках города. — Не тупи, — прошипел он же, в ухо Вэшу. — Его шеф по любому знает, где они. Он знает, как попасть туда, куда нам надо. Добровольно… или с разбитой пастью. — Ладно. Попробуем еще раз. Куда идти? — спросил стрелок, изрядно подустав, что его каждый раз куда-то пытаются доставить. — Тут недалеко, — просиял Мидас. Маска вспыхнула сердечками. — Пара кварталов. Главное — не смотреть по сторонам. — Ага. И не наступать на тех, кто ещё шевелится, — добавил Чужак. — Вперёд, ковбой. Сегодня мы идём танцевать. Под звук, от которого умирают. И ты ведёшь. Улицы Февраля были уже пусты. Или точнее — обезумели. Где-то вдали доносились звуки погромов, горели витрины, взвывали сирены. Воздух был чёрным от копоти, а по асфальту стекала густая красная жижа, которая, возможно, когда-то была человеком. Но здесь, ближе к центру, царила иная жизнь. И вот они вышли из переулка — и увидели его. Здание возвышалось, как осколок другого мира, торчащий из гниющей плоти Февраля. Огромная структура из стекла и чёрного металла, поднимающаяся над всеми остальными зданиями, как проклятый храм удовольствия. Его крыша была зеркальной — настолько гладкой, что в ней отражались даже вспышки пожаров с других концов города. На этой поверхности отражалось небо, искажённое, растянутое, будто само пространство гнулось от того, что находилось внутри. — Вот он, блядь. Святилище греха, — буркнул Чужак, плюнув в сторону, но даже он чуть замедлил шаг. У самого входа стояли двое — высокие, полностью кибернетические охранники без лиц. Вместо них — пустые маски с нарисованными усмешками. Их движения были чересчур плавными, как у театральных марионеток. Но стоило Мидасу приблизиться — они отступили в стороны, открывая путь. Мидас, сияя маской, сделал широкий жест рукой. — Accueil в Элизиум! Где даже пиздец — это стиль! Они вошли. И ад распахнулся. Внутри было светло, но не по-человечески. Свет бил со всех сторон — лазерные лучи, прожектора, голограммы, софиты. Пол переливался цветами, потолок — экраны, на которых менялись сюрреалистичные картины: голые люди с крыльями, горящие города, машины, что плачут кровью. Музыка. Гремела. Билась. Трахалась с твоим мозгом. То была не просто электроника — это был сплав рёва, меха, боли и желания. Бас вибрировал так, что казалось — у тебя дрожит позвоночник. Где-то внутри пел женский голос, но слова его ломались, будто кто-то пытался спеть через сломанный голосовой аппарат. По клубу ходили, ползали, танцевали… твари. Или люди. Или что-то между. Полностью кибернетические тела в виниле и стекле. Полуобнажённые девушки и парни, у которых светились кости. Старики с молодыми лицами. Дети с голосами взрослых. Кто-то танцевал, изгибаясь, как ртуть. Кто-то лежал на полу, под кайфом, с глазами, в которых вращались сотни окон. Вэша чуть не сбил мужчина с голым торсом и зеркальным лицом. За ним прошла женщина, у которой вместо кожи была живописно наложенная латка из фольги, мяса и золота. Она улыбалась — но на лице не было ни рта, ни глаз. — Пиздец, — выдохнул Вэш и Чужак. Нижний этаж Элизиума не был просто клубом. Он был пастью. Огромной, вечно голодной пастью, распахнутой навстречу любой душе, которая решится войти — не потому что надо, а потому что хочется. Даже если это желание — из тех, что потом не отпускают и грызут изнутри до смерти. Когда ты входишь тебя встречает резкий запах — пота, железа, прогорклой спермы и синтетических духов. Запах не порока — запах природы, если бы природа работала на чипах и шлюзах, а не на ветре и траве. Пол был стеклянным, но под ним — не просто лампы. Там, внизу, под стеклом, извивались тела. Обнажённые. Иногда покрытые неоном. Иногда — бинтами. Иногда — схемами, прямо по коже. Они двигались, дёргались, лежали в странных позах. Кто-то пытался трахаться. Кто-то умирал. Кто-то снимал всё это на кибер-глаз и стримил в прямом эфире в зону за перегородкой, где сидели зрители в черных капюшонах. Стены были жидкими. Не в буквальном смысле — визуально. Голограммы, живые картины, разваливающиеся окна в чужие миры. На одной — город, разъедаемый кислотным дождём. На другой — женщина с тысячами глаз, которая плакала хромом, и её слёзы превращались в людей. Кто-то пытался лизнуть стену. Кто-то уже застрял в ней. Играла музыка. Не в ритме — в пульсе. Каждая нота будто долбила по затылку. Тебя не звали танцевать — тебя заставляли. Пульс был внутри. Барабаны били прямо по грудной клетке. Вставал протез — вставала душа. Кто не выдерживал — падал. Кто выдерживал — ломался. И они танцевали. Танцевали до костей. До крови. До пены из рта. Над всем этим — клетки. Десятки. Подвешенные на цепях, как мясо на бойне. В каждой — тело. Иногда танцующее. Иногда бьющееся в конвульсиях. Иногда — два. Или три. Или больше. Они не разговаривали. Только визжали. Или стонали. Или пели что-то на несуществующем языке. С потолка капала влага. Может, вода. Может, пот. Может, что-то ещё. Кто-то раскрывал рот — ловить. Бар — гигантская стойка, похожая на консоль управления атомной подлодкой. За ней стоял мужчина с шестью руками. У него не было глаз, только микроскопические камеры вбиты в лицо. Он мешал коктейли, клал в них лоскутки кожи, капли слюны, порошки, о которых лучше не спрашивать. Один коктейль светился фиолетовым, второй шипел, как ядовитый змей. Один шёл дымом — в нём плавал палец. Бармен не говорил. Только кивал. Иногда — спиной. Кабинки для секса были слева. Полупрозрачные, как обещания. Внутри — силуэты. Иногда один. Иногда трое. Иногда — слишком много, чтобы пересчитать. Одна кабинка была полностью залита кровью, а на двери написано: «Не беспокоить. Платят по подписке». У другой — дверь была распахнута, и на полу валялась пара протезов, снятых аккуратно, как туфли. Мимо Вэша прошёл человек с рогами, изо рта которого торчала трубка, соединённая с чем-то у него на спине — возможно, с резервуаром удовольствия. За ним — пара: девушка в латексе, с живыми глазами, и парень с лицом, заменённым экраном, на котором бегал текст: «СОГЛАСИЕ ПОДТВЕРЖДЕНО. ВРЕМЯ: 23:47. СТАТУС: ЛЮБОВЬ» Они поцеловались. Точнее, он ткнул лицом в её зубы. Она — куснула. Сильно. На сцене — танцоры. Полностью модифицированные. Один был как змея — не имел ни одной кости. Другой — весь в зеркалах, отражал всех и всё, танцуя как чёрт. Их движения были слишком точными, слишком нечеловеческими. В какой-то момент кто-то закричал — и толпа ответила аплодисментами. Чуть дальше — подиум для перформанса. Сейчас на нём стоял человек без кожи. Прямо без кожи. Он говорил в микрофон: — Я чувствую всё… И его ебали молнией из электрошокера. Толпа визжала. Кто-то дрочил. Кто-то пил. Кто-то рыдал от счастья. Элизиум был как грех, который сняли на камеру и поставили на повтор. И в этом аду — шёл Мидас. С сияющей маской, на которой отражались крики. С лёгкой походкой, будто этот пиздец — его дом. — Здесь можно всё, — сказал он, почти ласково, склонив голову к Вэшу. — Твоя боль, твоя плоть, твоя память. Здесь — ты становишься собой. Или теряешь себя навсегда. — Не знаю, чего тут больше — порнухи или бреда, — пробурчал Вэш, отталкиваясь плечом от стены, к которой прилипал. Потолок дрожал. Пол вибрировал. Люди больше не были людьми. Они были голограммами своей похоти. Между первым и вторым этажом, словно застрявшая в межреальности, находилась сцена. Не просто сцена — святилище.Она была подвешена в воздухе, без видимых креплений — тонкая платформа из полупрозрачного материала, мерцающая, как лёд под кожей. Доступа к ней не было. Ни лестницы, ни лифта. Только взгляд снизу вверх. Или сверху вниз. Но никогда — в упор. Здесь выступали Звёзды Элизиума. Не артисты. Не проститутки. Не модифицированные шоу-гоблины. Это были те, кого не трогали даже владельцы. Те, кого тронуть — значит заплатить чем-то больше, чем деньгами. Они выходили редко. Почти никогда. И только тогда, когда публика нуждалась в напоминании: вы — никто. Каждое их появление становилось событием. Перформанс длился от трёх минут до нескольких часов. Но за эти минуты — кто-то рождался. Кто-то умирал. Кто-то забывал, кто он. Сегодня сцена была пуста. Но даже пустая — она вибрировала. Как будто знала, что скоро будет использована. Вэш заметил, как кто-то рядом с ним прошептал имя: — Солара. И у него дрожали пальцы. — Кто это? — хрипло спросил стрелок. Мидас слегка повернул голову, на маске зажглось: «Тот, кто однажды спел, и город на сутки замолчал». Вэш не ответил. Он смотрел вверх. Долго. И в этот момент — хотел. Хоть раз. Хоть мгновение. Увидеть. Того, кто заставляет петь стены и замирать психику. Того, кто доказывает: рай и ад бывают на одной сцене. Мидас указал вверх — и даже в его движении было что-то театральное, как у экскурсовода в музее извращений. Широкая полукруглая лестница уходила ввысь, подсвеченная снизу мягкими золотистыми огнями. Перила были из стекла, по которым, будто по венам, текли капли света — синие, алые, фиолетовые, как жидкий неон. Каждая капля исчезала в верхней точке, будто умирала, дожив до апогея. — Второй этаж, — проговорил он чуть тише, чем обычно. — Зона тех, кто привык получать удовольствие… без крови. Без лишнего шума. Только вкус. Только власть. Когда они начали подниматься, музыка изменилась. Внизу ещё доносились ритмы техно, крики, басы, — но с каждым шагом вверх всё больше оставалась лишь музыка, вычищенная от человеческого. Струнные вибрировали, будто тянулись через тело. Медные трубы звучали, как голос умершего Бога, который всё ещё хочет быть услышанным. А фортепиано — ломалось. Иногда играло чисто, иногда — будто его топили. И это было частью замысла. Наверху не было крика. Не было крови. Не было даже людей, которых можно было бы назвать людьми. Только существа, давно забывшие, что значит быть чем-то одним. Второй этаж встретил их тишиной, в которой шепот звучал бы, как выстрел. Свет — мягкий, тёплый, как будто натянутый поверх фильтра старого кино. Но всё — в деталях. Пол — из чёрного зеркального камня. Потолок — экраны, на которых скользили абстрактные формы: лики без лиц, очертания городов, взрывающихся вспять. Здесь никто не танцевал. Здесь наблюдали. У столиков, обтянутых чем-то, напоминающим человеческую кожу, сидели мужчины и женщины в одежде, выглядевшей так, как будто её шили не для тела, а для самой гордости. Костюмы — с острыми плечами, с переливающимися вставками из чего-то живого. Они сидели прямо, ели медленно, говорили шёпотом или вообще не говорили. На боковых подиумах стояли девочки и мальчики — юные, но выточенные, как экспонаты. Глаза у некоторых были синими, но не радужкой — полностью. У других — вообще отсутствовали. Взамен у них были маски, на которых отражались эмоции тех, кто смотрел на них. Некоторые из гостей бросали игральные кости — они издавали звуки, как падающие зубы. Карты из черепов. Игры шли на память, на чувства, на внутренние органы. Проиграл — и ты уже не помнишь, кто ты. Или у тебя больше нет способности чувствовать запах. Или у тебя забрали левую руку — не физически, но навсегда. Тут ничто не кричало. Но всё — страдало. Красиво. Молча. Гордясь этим. За огромным овальным столом сидела группа — семеро. Все разного возраста, разных рас, полов — если у них вообще ещё были пол. Но каждый в их взгляде нёс череду сломанных городов. Они не пили. Они вдыхали. Через специальные маски, вставленные в бокал. Внутри клубилась густая зелёная смесь, похожая на растопленный изумруд. — Это интеллектуалы, — прошептал Мидас, обернувшись. — Они не говорят друг с другом, но играют в игру, где проигрывает тот, кто вспомнит своё имя. Рядом — длинная стойка бара. За ней стоял мужчина, похожий на скульптуру из чёрного мрамора. В костюме, который был вплетён в кожу. Его лицо казалось нарисованным. Он наливал жидкость в кубы — не бокалы, не чаши, а гранёные фигуры, которые клиент потом раскручивал, чтобы получить вкус. В одной из ниш сидел кто-то, кого Вэш сразу не заметил. Женщина? Мужчина? Оба? Ни то, ни другое? Существо закуривало трубку от кончика пальца другого человека, который стоял рядом, подставляя руку, будто это его долг. А за прозрачной перегородкой, словно в стеклянном аквариуме, проходила сцена: длинноволосый мужчина играл на рояле, чьи струны были из жил. За его спиной — шесть девушек с виолончелями. Все слепые. Все в белом. Все двигались, как один организм. Запах тут был особый. Дорогой. Алкоголь, табак, духи из кожи и страха. Всё здесь было пронизано сладкой гнилью власти. Люди не дышали воздухом — они вдыхали амбиции друг друга. Один старик ел клубнику из ложки, которую ему подавал ребёнок в форме монаха. Одна женщина смеялась, зажав в кулаке карту с изображением собственной дочери. Двое мужчин спорили, у кого в сейфе больше настоящих сердец. Не метафорически. Физически. Здесь играли — за столами из чёрного дерева и жидкого стекла. В карты, в кости, в абстрактные симуляции, где ставки были частями тела или личной памятью. В углу — женщина в белом платье держала на коленях человека, которого кормила клубникой. Его глаза были пустыми — зрачки заменены дисплеями, на которых отображались ставки. И всё это — под музыку. Нечеловеческую, но завораживающую. Ты не хотел слушать. Но слушал. Ты не хотел смотреть. Но смотрел. Ты хотел уйти. Но ноги сами несли дальше. И через стеклянный пол, по которому они шли, было видно, как внизу кто-то кричит, смеётся, рвёт себя на части. — Они знают, — шепнул Мидас. — Они смотрят всегда. Он указал на потолок. Там, едва заметный, был логотип в форме глаза.— Даже когда ты думаешь, что тебя никто не видит — Элизиум видит. — Прошу, господин ждет. — курьер указал на дверь в конце зала. Офис Ливио находился за массивной дверью, утопленной в стене из полупрозрачного стекла, за которым пульсировал свет — неоновый, красный, почти как кровь, пробегающая по сосудам небоскрёба. Когда она распахнулась, Вэша словно втянуло в совершенно иной мир. Роскошь здесь была не просто роскошью. Она была вызовом. Потолок — стеклянный купол, через который был виден мертвенный свет спутников, кружащих над Февралём. По краям — живые растения, нетронутые пылью и радиоактивной гарью этого мира. Настоящие. Зелёные. Из земли.На полу — ковёр ручной работы, алый, с узорами в форме стилизованных черепов. Ткали его, наверное, где-то в храме. Или на костях. Огромный кожаный диван — цвета засохшей крови. Стол из чёрного дерева и стали, с инкрустацией, напоминающей сеть нейронов. В углу — камин. Настоящий. В другом — стеклянный миниатюрный сад с ручейком, в котором плавали прозрачные рыбы с имплантами. Вода журчала… человеческим голосом. Пахло: кожей, дорогим табаком и чем-то химическим, сладким, как от испорченного вина. И в центре всего этого — сидел он. Ливио. Белый пиджак был накинут на плечи небрежно, как плащ триумфатора. Под ним — рубашка расстёгнута, показывая рельефное тело, сплошь покрытое татуировками: стилизованные руны, лица, пейзажи, урбанистические кошмары и фрагменты старинных текстов, пробегающие по телу, как строки кода. Лицо — наполовину живое, наполовину — металл. Левая сторона — вырезанная с хирургической точностью маска черепа. Челюсть — двигается, как настоящая, излучая холод. Глаз — из синего стекла, механический, но спокойный. Вторая половина — человек. Красивый. Чуть измождённый. Волосы серебряные, собранные в длинную косу, а спереди несколько прядей падают набок, подчёркивая плавность черт. С улыбкой, не переходящей в ухмылку. И голос — как обёртка от яда: мягкий, тёплый, доверительный. — …Мидас, — произнёс он, не вставая, но подняв взгляд. — Ты выглядишь… так, будто пережил похороны самого себя. Мидас, как всегда, слегка поклонился, вытянувшись перед шефом, как актёр перед выходом на сцену. — Я привёл его. Вэша Урагана. Ливио посмотрел на Вэша. Медленно. Пристально. С интересом, но без враждебности. — Надеюсь, путь прошёл честно? Без... проблем? — Прошло без особых проблем, — отозвался курьер. — Пришлось немного импровизировать, но ничего критичного. — Инцидент в городе вам помешал? — с небольшим интересом спросил владелец. — Лишь немного задержал. Ливио кивнул. — Хорошо. Молодец. Можешь идти. Подготовься к шоу. Сегодня нужен фейерверк. — С огоньком? — с надеждой спросил Мидас. — С огоньком, — подтвердил Ливио, улыбнувшись. Курьер исчез, растворившись в полумраке. В кабинете воцарилась тишина. Вэш стоял у порога, плечи напряжены, взгляд — прямой. Он явно готовился к неприятной беседе. — Ну, наконец-то. А то я думал, ты не доживёшь. — Чужак шагнул сбоку, прямо из стен. — А вот и наш местный гламурный дьявол. Ливио, мать его, первый на подборе «сам себе хозяин». Стрелок ничего не ответил — ни голосом, ни телом. Он привык. — Ты знаешь, кто я? — мягко начал владелец клуба, отходя от стола и поднимая бокал с золотистым напитком. — Мужик, который строит красивые здания из гниющих костей, — пробормотал Чужак. — Не много. — Вэш говорил вслух. Хрипло. Спокойно. Мужчина улыбнулся. — Я Ливио. Владелец Элизиума. Держатель наркотрафика Февраля. Да и всего Гансмоука в целом. Когда другие видят грязь — я вижу товар. Когда другие бегут — я торгую. Я не вор, не политик и не пророк. Я — возможность. — Ты часто так начинаешь речи? — спросил Вэш. — Только перед теми, кто мне интересен, — с лёгкой усмешкой ответил барон. — И что ты от меня хочешь? Чужак засмеялся, ткнув Вэша в плечо: — Ну давай, сейчас скажет: «убей ради меня и я дам тебе золотой билет на выход». — Убей ради меня двух человек, — спокойно сказал Ливио. — Госпожу и её верного пса — Господина. Вэш не удивился. Ни капли. — И зачем мне это? Я не наемник. — Я дам тебе координаты. Все данные о станциях. Доступ. Инфу. Всё, что ты ищешь. Всё, ради чего ты здесь. — Я могу просто вырвать это из тебя, — сказал стрелок, прищурившись. Ливио усмехнулся, отхлебнув из бокала. — И что тогда? Снова будешь вырезать людей направо и налево? — Я не хотел их убив… — Но-но-но-но-но-но-но! Я замечательно знаю, что ты не хотел никого убивать, и что все это просто череда совпадений, неудач и всего остального, во что никто не поверит. — владелец не дал договорить стрелку, будто уже заранее знал каждое его слово. — люди верят в то, что видят, а не в бредни человека, который стоит с пушкой в руках на руинах и телах. Но сейчас подумай логически. Ты ведь понимаешь, что если я умру — информация исчезнет. Никто не знает, кроме меня. Я не настолько глуп. Ты хочешь остановить бойню? Я предлагаю убить только двоих. Не сотни и тысячи. Не как в Апреле. Не как в Июле. Не как в Ноябре. В кабинете стало немного холоднее. Даже воздух как будто понял — ставки выросли. — Взамен… — продолжил Ливио. — Ты получаешь всё, что тебе нужно. Чужак кивнул. — Ну, звучит-то логично. Базара ноль. — Что думаешь? — Я хочу без жертв, — отрезал Вэш. — Насколько это возможно. — Тогда убей их, — ответил барон, отступив к своему креслу. — И, быть может, тебе больше никого не придётся. Он протянул руку. Без угрозы. Без лжи. Просто рука. — Всё просто. Союз. Или одиночество. Выбирай. И воздух в комнате — застыл. — Мне нравится план, — произнёс Чужак, как только Ливио закончил говорить. Он обошёл Вэша полукругом, провёл пальцем по воображаемой карте на воздухе и довольно хмыкнул. — Убить двух старикашек, которые уже давно превратились в опухоли на шее этого города? Да это легче, чем ссать под дождём. Тем более, нам заплатят не деньгами, а инфой. Вэш не ответил. Даже не моргнул. Только сжал кулак, будто пытался этим движением придушить голос в собственной голове. Он знал — Ливио ничего не слышал. — У меня вопрос, — хрипло сказал он, наконец поднимая взгляд. — Ты и так один из баронов. У тебя есть власть, деньги, весь Февраль лижет твои подошвы. Зачем тебе смерть этих двоих? Барон не удивился вопросу, но выдохнул чуть тяжелее. Он подошёл к столу, налил себе ещё — и в этот раз медленно, с расстановкой, сделал глоток. — Глупый вопрос, — сказал он, даже не глядя. — У меня есть власть, но она… делится. А я не люблю делиться. Я хочу всю.Абсолютную. Единоличную. Без господ и госпож. Без совета. Без кукловодов. Он поставил бокал, развернулся обратно. — Я — не лживый идеалист. Я не хочу спасать этот мир. Я хочу управлять им. И чтобы никто больше не шептал за моей спиной. Вэш молча смотрел. Его взгляд был острым, как лезвие. Но внутри... в нём бушевало. — А что насчёт Харлока? — наконец спросил он. Ливио слегка пожал плечами. — Харлоку... плевать. Он здесь не ради власти. Ему неинтересен совет. Он торговец, охотник, философ — называй, как хочешь. Но он не игрок в эту партию. Он клинок. И если ты не стоишь у него на пути — он не вынимает его из ножен. Наступила пауза. В воздухе всё ещё витал запах дорогого алкоголя и сигар, которые владелец не курил — просто держал рядом, как напоминание о пороке. — Нет, — наконец выдавил стрелок. — Я не стану твоим убийцей.Политика — не моя сцена. Чужак взвыл. — ТЫ, БЛЯДЬ, СЕРЬЁЗНО?! — его голос резанул по черепу. — У тебя был идеальный шанс. Два гнилых трупа в обмен на спасение всего, что ты ищешь! Ты же не святой, Вэш! Хватит играть в пастушка! Резня уже началась — ты её не остановишь моралью! Вэш слегка поморщился, но молчал. Он не мог снова спорить с самим собой при других. Он держал лицо. Даже если под ним — рвался страх. Ливио внимательно наблюдал за ним. И вдруг… он усмехнулся. Не издевательски — с любопытством. — Знаешь, Ураган… Ты удивил меня. Серьёзно. Я ожидал угроз, ультиматумов. А ты просто сказал: «Нет». Это… освежающе. Он сделал шаг назад, вернулся к креслу, сел. Рука на подлокотнике, взгляд стал мягче. — Хорошо. Не хочешь играть — не играй. Я тебя не держу. Отдохни. Выпей. Насладись выступлением Мидаса. У него сегодня премьера. Он сам писал музыку. Смешал её с… ну, скажем так — со своей тишиной. Он жестом указал на боковую дверь, ведущую на балкон с видом на сцену между этажами. Оттуда уже слышался гул толпы, грохот басов и нарастающий звенящий ритм. — Иди. Расслабься. Пока тебе ещё есть куда возвращаться. Вэш молча кивнул. Он поднялся и направился к выходу, ни разу не оглянувшись. А Чужак всё шёл рядом, всё ещё недовольно бормоча: — Ты идиот. Не просто идиот. Ты король идиотов. Я даже не знаю, как в тебя влезаю, если ты такой узколобый. Ливио даёт всё — а ты сидишь тут и строишь из себя святого... Блондин не ответил. Он уже выходил из роскошного офиса в преддверии спектакля, где музыку играл человек, забывший, как звучит голос в голове. Над сценой повис густой, почти бархатный полумрак. Свет заливал выступающего мягким, почти святым сиянием. Всё остальное — утонуло в тенях. Мидас стоял в центре. Один. Он был в белом, с золотыми нитями на плечах. Хрупкий, словно фарфор, он держал микрофон, как будто боялся разбудить что-то внутри себя. За его спиной — струнники, мягко щиплющие нити, и клавишник, чьи пальцы порхали, будто в трансе. Музыка лилась, как холодная вода, но оставляла ожоги. И Мидас запел.

Smoke is clearing out

All the circling lights, blind me

I’ve been running out

Now it’s all just a fight, to breathe

I gave it all, yeah

I gave everything

Голос — чистейший, почти невыносимо прекрасный — разнёсся по залу. Не звучал — проникал под кожу, в плевру, в самое сердце, там, где давно уже пусто. Вэш застыл. Стоял у перил балкона, глядя вниз. Без движения. Лицо каменное, но правая рука будто онемела. А левая — железная — дрожала. Чужак рядом прошептал: — Ну всё. Пошло. Музыкальное вскрытие. И правда: будто нож прошёлся по груди.

I will never break the silence

When I look inside

I don’t have to hide

If you’re looking, you won’t find it

Who’s the enemy?

Don’t know what to believe

Living in the shadows

Living in the shadow

Слёзы выступили у стрелка без разрешения. Просто… потекли. Тихо. Он даже не вытер их — зачем? Ни один человек на первом этаже не шевелился. Ни проститутка, что только что дрочила под софитами, ни мужик с капельницей в шее и двумя нарко-жнецами на поводках. Даже бармен замер — с бутылкой на весу. На втором — в зоне элиты — тоже было тихо. Карты в руках замирали. Кубки зависали над бокалами. Никто не говорил. Как будто зазвучал не голос курьера, а что-то древнее, настоящее.

Light is breaking through,

the dark that is underneath

I know the truth

but for you it’s just out of reach

You took it all, yeah

You took everything

Чужак прошептал тише: — Ебаный ты свет, он что, реально ангел? И потом, уже с ноткой грусти: — Нет. Просто голос у него такой, будто внутри него что-то умерло, но красиво. Финальные строки прозвучали мягко:

I will never break the silence

When I look inside

I don’t have to hide

If you’re looking, you won’t find it

Who’s the enemy?

Don’t know what to believe

Living in the shadows

Living in the shadow

Эхом отозвались последние слова песни.

Living in the shadows

Living in the shadows

Living in the shadows

Living in the shadows

Living in the shadow

Звук затихали, как последние вдохи умирающего. ...И тогда Мидас расправил крылья. Золотые, сияющие, будто вырезанные из солнечного света, растянулись за его спиной, как символ чего-то святого в глубине этого грешного логова. Весь зал зааплодировал. Внизу — танцующие, пьяные, заблудшие. Наверху — изысканная знать и искалеченные миллионеры. Все. Каждый. Курьер стоял в их внимании, как будто рождён был для него. И только тогда он снял маску. Один плавный жест — и гладкая поверхность упала в ладонь. Вэш едва не моргнул. Перед ним стоял симпатичный юноша. Очень даже. Чистые, тонкие черты. Мягкие щёки. Светлая кожа. Небольшая родинка под нижней губой, словно последняя нота в совершенстве образа. И тишина — внутри стрелка. Будто воздух замер. Но потом он увидел глаза. И сердце дрогнуло. Глаза Мидаса были пустыми. Не в переносном смысле. Не «грустные». А буквально. Он был слеп. Два мутных, матово-белых зрачка, будто из стекла. Без жизни, без фокусировки, без возможности увидеть хоть что-то. Глаза, которыми не смотрят — через которые только поют. — Он… — пробормотал блондин. — Ага, — кивнул Чужак, шепча прямо в мозг. — Он ничего не видел… — тихо сказал Вэш. — И всё равно знал, что ты плакал, а? Вот это было страшно. По настоящему страшно. Потому что Мидас стоял на сцене, улыбался, и будто глядел… прямо в самую душу. (В глубине подземного комплекса) Потолок уже начинал оседать. Сыпался пепел и пыль, будто здание начинало чихать собственными легкими. Твари — те, что остались — разбежались в панике, некоторые вонзили себе когти в череп и умерли в попытке заткнуть уши, которых уже не было. Комплекс стих, будто боялся слушать. А может — затаился, как зверь перед финальной агонией. Здесь, под землёй, между оплавленным металлом, дымящимися трубами и влажной, чёрной, как нефть, кровью, остались лишь две фигуры. Харлок шагнул из пролома, оттолкнув ногой голову хирурга, что катилась по полу, оставляя за собой кровавую дорожку. Его ботинки были чисты. Костюм — без единой складки. Ни одной царапины. Он выглядел так, будто только что сошёл с витрины. Даже волосы не пылились. Он не торопился. Не всматривался. Он знал, кого увидит. — Здаров, Ники, — раздался его голос. Спокойный. Пронзительно-яркий на фоне гробовой тишины. — Как жизнь? Глаза его на миг вспыхнули неоново-розовым. Николас лежал у стены, в луже собственной крови, что уже кипела. Его грудная клетка была вогнута, как прогнившая цистерна, но всё равно поднималась и опадала. Дыхание рвалось наружу хрипами, будто ему приходилось выталкивать воздух из лёгких вручную. Кожа — серо-белая, с багровыми прожилками. А лицо... оно всё ещё было его. Почти. — Х… Хар... — прохрипел он. — Я… слышу её. — Кого её? — прищурился Харлок, всё ещё идя вперёд. — Песню, — прошептал пастор. Голос его трещал, как радио из умирающего танка. — Она… внутри меня... Он всматривался в потолок. Как будто что-то видел. Или ждал. Руки — тонкие, уже не совсем человеческие — дрожали, пальцы с отросшими когтями подрагивали в такт с пульсом подземья. — Мне так больно… Но её пение… оно так успокаивает… Харлок остановился рядом. Сел на корточки. — Эй, давай не дури, — он смотрел на него без страха, но с долей недовольного участия. — Я тебя спасать пришёл. Ну, как "пришёл"... случайно оказался, но уже раз пришёл — спасу, — он склонил голову. — Работы, конечно, до жопы, но твой новый петушиный прикид мы уберём. Перья — не твой стиль, брат. Не к лицу. Он дотронулся до одного из черных перьев и фыркнул. — Если только ты, сука, не решил стать богом куриц. Похоронщик поднял глаза. И в этих глазах мелькнуло всё: и память, и боль, и вина, и что-то чужое. Что-то, что не должно было быть внутри. — Я подвёл его… — выдохнул он. — Я подвёл его… И тогда... Это началось. С потолка начали срываться куски бетона. Стены дрожали. Воздух зазвенел, будто ударила молния прямо в лёгкие комплекса. А потом — изо рта Николаса вырвался звук. Песня. Но не человеческая. Ни одна глотка не могла издать такое. Это был не голос — это был аккорд боли. Он состоял из тысячи голосов, наслаивавшихся друг на друга, визжащих, поющих, рыдающих, умирающих. Это была агония, оформленная в звук. Комплекс завыл. Пол потрескался. Бетонные балки лопались. А из каждого динамика, что когда-либо был встроен в стены — зазвучала та же песня. Нота. Пульс. Удар. Город — наверху — дернулся. Люди начали падать. У кого-то просто взорвались уши. У кого-то кровь пошла из глаз. Те, что выжили — повалились, как выбитые изнутри, корчась на полу, крича, не понимая, почему не могут разорвать собственный череп. Но Харлок стоял. Он поморщился. Достал мизинец. Ковырнул в ухе. — Халтуришь, брат, — процедил он. — Похож на рэпера с похмелья, поющего на толчке. Где душа, Ники? Из горла Николаса продолжала валиться песня. Его тело начало меняться. Кожа трескалась, а под ней — новая, блестящая, перламутровая, с наростами. На груди — вспухшие глаза, открывающиеся в такт голосу. Из шеи уже росло нечто похожее на крылья — костяные, в чешуе, и чёрные как гудрон. — Я… не могу… — с шипением прошептал он. — Она… поёт через меня… И тут что-то сломалось. Внутри пастора зашевелилось. Не метафорично, не на уровне поэтического "что-то внутри перевернулось", а буквально — под кожей, в гортани, между рёбрами начало ползти нечто чужое. Он дернулся, захрипел, как будто захлебнулся воздухом. Пальцы с хрустом вонзились в плитку, грудная клетка начала пульсировать — не как у живого, а как у чего-то, что не должно было существовать. Глаза закатились, будто их резко дёрнули за нитку изнутри. Сухожилия в черепе затрещали, как старая древесина, и на миг стало слишком тихо. Только потрескивание мускулов и скрежет кожи о бетон. А потом — рот. Он начал разъезжаться. Расширяться. Как будто челюсть больше не знала, где у неё есть предел. Кожа пошла трещинами, губы лопнули, и изнутри, будто из цветущего гнойника, начало вылезать новое лицо. Детское. Нежное. Абсурдное на фоне всего происходящего. Гримаса плачущего младенца, с золотыми кудряшками, крошечными перьями по краям шеи, с белыми, бездонными глазами, в которых отражалась тьма — не вокруг, а внутри. Старое лицо похоронщика схлопнулось внутрь, как будто кто-то выдрал его, оставив за собой только расплывшееся мясо. Шея вытянулась, словно кто-то тянул его вверх за позвоночник. Руки... руки начали ломаться, удлиняться, из плеч, бёдер, рёбер, позвоночника начали прорастать новые. Они были искривлённые, будто наспех собранные из чужих частей. Ладони раздувались, пальцы раздваивались, расщеплялись, обрастали когтями. Некоторые росли назад. Некоторые — вбок. Ни одна не была человечной. Туловище стало раздуваться, как дрожжевое тесто в печи. Кожа покрывалась язвами, в которых что-то ползало. По грудной клетке, как по театральной сцене, начали распахиваться глаза — голые, мясные, с неподвижными зрачками. Один из них мигнул. Остальные — нет. Они просто смотрели. Без смысла. Без запроса. Без желания. Только боль, отливающая тусклым блеском, как у прокажённых рыб в океанской впадине. Крылья прорвались сквозь лопатки с влажным звуком рвущейся материи. Перья — гниющие, стеклянные, некоторые будто выжжены кислотой. Они росли рывками, рвали мясо, словно спешили вырваться наружу быстрее, чем тело успевало их вытолкнуть. Из ран сочилась густая чёрная слизь, стекала по бокам, смешивалась с кровью, и всё это начало застывать в тяжёлых потёках на полу. Николас — уже не человек. Он возвышался. Его грудь теперь могла бы вместить машину. Его спина — выгнута, как у сломанного зверя. Голова — расплющенная, снова вытянутая, спаянная во что-то между ангелом и змеёй, между богом и падалью. Он вдохнул. Как-то сразу всем телом. Все легкие, все рты, все глаза. И тогда он посмотрел на Харлока. Сотней глаз. Киборг, стоящий перед ним, только хмыкнул. — Ты теперь вторая самая стремная херня которую я видел. Тварь не ответила. Она двинулась. Один взмах руки — и Харлока вынесло. С такой силой, что он влетел в стену как артиллерийский снаряд, разнес её на куски и пробил следом ещё одну. Металл визжал. Камень крошился. Обломки посыпались, как кости в мясорубке. Он вылетел в тёмный коридор. В темноте сияли два розовых огня. И он встал, как ни в чём не бывало. Ни одной царапины. Серьга на месте. Галстук растрепался. Вид чуть потрёпанный, но, скорее, эстетически. Главарь отряхнулся. Скинул с плеча кусок бетонной крошки. Протёр ладонью лацкан жилетки. — Неплохо, — сказал он, кивая в сторону дыры. — Прямо молодец. Только, сука, не делай так больше. А то, гляди, костюм порвёшь. Я ж не на распродаже его брал. Он поднял взгляд. Пение… усиливалось. Громче. Глубже. Как будто в стенах начали петь кости. Сами стены пульсировали. Свет мигал в ритме голоса. И из прорехи в стене, где он только что был, полез он. Николас. Теперь — тварь. Хор. Падший. Он пытался взлететь, крылья вздымались за спиной, вены пульсировали, перья сыпались, но что-то внутри его ломалось. Механизм, мясо, желание — всё конфликтовало. Он дёргался, вздрагивал, рвал воздух когтями. Но полз. Как многоногий демон, он рванулся вперёд. Все руки. Каждый сустав. Как многорукий голодный бог, он прыгал по стенам, карабкался по потолку, бил крыльями — и всё сыпалось. Провода, плитка, мёртвые лампы. Из его пасти продолжала литься песня. Она вибрировала, не звенела — давила. Харлок пошатнулся от баса, прошедшего через грудную клетку, но усмехнулся и поманил Николаса рукой: — Ну давай, мой ангелочек, покажи чему обучен. Тварь, что когда-то носила имя Николас, взвыла, и на этот раз — не песней. Это был сдавленный, судорожный визг, как если бы тысячи младенцев одновременно задыхались, захлёбываясь в общем крике. Из пролома стены оно вылетело, как снаряд, выбрасывая из себя куски бетона и железа, словно внутренности. Её лапы, щупальца, раздутые суставы и изломанные пальцы месили воздух, цеплялись за пол, стены, потолок. На теле мигали глаза, без зрачков, все повёрнутые в разные стороны — кто-то смотрел на киборга, кто-то в небо, кто-то, кажется, вообще в себя. Кожа у чудовища дёргалась, как сырая ткань на ветру, а каждая часть тела двигалась по своей траектории. Оно не просто шло — оно расползалось. Главарь стоял. Как будто зашёл покурить на крыльцо. Мутант подскочил. Вся туша рванулась вперёд — челюсть, раскрывшаяся в крике, лапы, похожие на мясные грабли, потянулись вперёд. Но Харлок только шагнул в сторону, поймал одну из щупалец за основание и, даже не замахиваясь, обрушил похоронщика в стену с такой силой, что бетон не выдержал — треснул, вывернулся наружу, и разлетелся облаком серой пыли. — Ну, если б не твоё лицо, я б даже испугался, — бросил он вполголоса, вытирая щеку от куска слизи. Николас снова взвизгнул — на этот раз, яростнее. Как раненый зверь, которому не нравится, что его не боятся. Он полез вперёд — уже на четвереньках, перебирая всеми своими руками. Когти оставляли следы в металле, как нож по сливочному маслу. Конечности двигались вслепую, как щупальца кальмара. Куски тела продолжали расти — из бёдер вылезали новые лапы, из спины — дополнительные кости. Он стал чудовищем, у которого не было формы, только импульс. Только жажда рвать. Главарь не вынимал руки из кармана. Просто в нужный момент дёрнул одной и отбросил мутанта прочь, как мясной мешок. Пролетев по воздуху, тварь смачно ударилась о трубу, проломила её, и прокатившись, оставила на полу густой след из чёрной крови и слизи. Крик. А затем… полёт всей туши. Николас больше не пытался сражаться. Он пытался подавить. Он вцепился — всеми руками, всеми лапами, щупальцами, как огромный паразит. Он обвил главаря, как гнездо, как хищная лоза, пытаясь сжать, раздавить, стереть. Когти сверкали, мышцы пульсировали. Пар валил от перегретых суставов. Стены комплекса шли трещинами от напряжения. Всё вибрировало. Где-то наверху обрушился потолок. На заднем плане орали твари — не от возбуждения, от ужаса. Они разбегались. Кто-то выпал из вентиляции и, зацепившись за лестницу, сам себе свернул шею, лишь бы не быть рядом. Харлок не вздрогнул. Он просто… вырвался. Как если бы тело твари не имело на нём давления. Плечами, спиной, грудной клеткой — он вырвался из хватки, как человек, скидывающий надоевшее пальто. И уже в следующую секунду схватил мутанта за торс. — Ууу, тяжёленький стал, — пробормотал он и в следующую секунду влепил тушу в пол. С грохотом они пробили покрытие, ушли вниз — в нижний этаж. Бетон взвыл. Колонны рухнули. Пыль ударила в потолок. Обломки фонтаном вылетели в стороны, засыпая всё вокруг. И тут началось. Пастор попытался встать. Киборг — не дал. Он швырнул его в стену — с хрустом, с гулом, как если бы сбрасывал машину с пятого этажа. Потом об другую. Потом — об потолок. А затем — с разворота — в пол. Опять. Снова. И ещё раз. Каждый удар отзывался в конструкции здания, как выстрел из гаубицы. Стены деформировались. Лампочки взрывались. От ударов дрожали даже полы этажом выше. Вентиляционные трубы падали, искры били в пыль, поджаривая остатки тварей. Писк стоял, как на бойне. — Чет херня твоя песня, Ники! — заорал главарь, швыряя его уже в воздух и снова ловя. Из обломков выполз похоронщик. Его уже нельзя было узнать. Величие ушло. Осталось что-то, что было между истерикой и бессилием. Он рыдал. Он визжал. Он пытался снова вцепиться, рвать, разрывать. Но снова получал по детскому личику. И снова — отлетал. Главарь встал на балку, развернулся, посмотрел на разнесённый в хлам уровень комплекса. Повсюду — кровь, кишки, перья, тлеющая ткань. Стены текли. Пол сыпался. Даже экраны начали моргать. Где-то капал мозг. — Эээ… — он поправил галстук. — Ники, душновато тут как-то, да? И в следующую секунду он подошёл к тварюке. Без подготовки. Без блока. Просто — встал под прыжок. Мутант прыгнул. Харлок встретил. Он схватил его за лицо. Тот самый младенческий лик. И вдавил туда пальцы. До хруста. До треска. — Пора на воздух. Хватит сидеть в подвале, — процедил он. Он развернулся, размахнулся… и со всей силы метнул Николаса в потолок. Как пушечное ядро. Прямо в железобетон. Тот разлетелся, словно был из гипса. Мутант полетел вверх, к небу, пробивая слой за слоем, сквозь технику, сквозь провода и трубы. Киборг поставил ногу на край пролома, посмотрел вверх и со всей дури пнул летящую тушу по заднице, отправив её ещё выше. — Сорян, Двойка, — хмыкнул он. — Придется на твоей земле подраться. Он отряхнулся и, как человек, вышедший покурить за угол, медленно полез за ним. Асфальт под ногами зашевелился, как будто город сам начал дышать. Поверхность вибрировала, выпирала, стонала, и вдруг — хрустнула, как череп под сапогом. Из трещин вырвались горячие клубы пара, дым, пепел и бетонная крошка. Улица взорвалась, взлетела вверх, как будто под ней проснулся вулкан. Из недр выбросило не лаву — тело. Монструозное, чёрное, чудовищное, с разлохмаченными крыльями и хором голосов, поющих в одном горле. С рёвом, похожим на истеричный крик младенца, разрывающего себе лёгкие в кипятке, он вырвался наружу, швыряя в небо арматуру и куски улицы. Его тело раздувалось прямо в воздухе — из живота лезли щупальца, из рёбер — кости, из спины — новые крылья, как мясные флаги. Волна звука прокатилась по городу, как бомба: сирены машин взвыли, голограммы на фасадах лопнули, дроны посыпались с неба. Вибрация пробежала по бетону, и в домах, что стояли ближе всех, началась паника — окна лопались, люди орали, но уже было поздно. Харлок вылез следом, пепел оседал ему на плечи, как пепел погребального костра. Он только открыл рот, чтобы выдохнуть, как позади раздался хруст. Воздух перед ним сжался — и его с такой силой вмазали, что он ушёл в стену боком. И не в одну. Его тело прошило два здания подряд, как артиллерийский заряд. Кирпич сыпался, стекло лопалось, балки гнулись, и город стонал, как живой. Где-то на крыше закричал человек — и его тут же затянуло в обвалившуюся конструкцию. Главарь, раскинув руки, лежал в груде пыли. На лице — ни царапины. Только досада. — Даже интересно, какие нотации читал бы Тройка, — фыркнул он. — И кстати, ещё один такой удар — и я потребую оплату за химчистку. Он поднялся, стряхнул бетон с плеча и посмотрел вперёд. И увидел его. Николас. Точнее, то существо, которым он стал. Тварь теперь была вдвое выше, чем раньше, и росло на глазах. Крылья вытянулись в три чёрных ряда, как у какой-то плотоядной химерической бабочки. От каждого взмаха воздух стонал — улицы накрывало ударной волной. Рекламные панели срывались и падали, как стеклянный дождь. Стены шли трещинами. Здания рушились, как карточные. — Ну ты и разожрался, брат, — прокомментировал Харлок. Ник взлетел. Разворот, взмах, и — вниз. Он пронёсся по воздуху, задевая крыши, срезая антенны, разнося балконы и воздух. И вцепился в главаря с размаху. Рёв был не от боли. От восторга. Они поднимались всё выше и выше. Город исчезал внизу, оставляя после себя только пятна дыма, сползающего снега и огни, похожие на умирающие звёзды. Тварь рвалась выше — не от отчаяния, от гордыни. Она хотела быть богом. А главарь — просто висел у него на спине. — Ну давай, покажи мне, насколько ты теперь божественный, — усмехнулся он и вцепился сильнее. Его пальцы вошли в плоть — вязкую, как варёная кожа, но внутри было нечто живое, пульсирующее. Он рвал мясо руками, выдёргивал из тела мутантские отростки — на их месте тут же вырастали новые. Одна рука — две. Две — четыре. Как сорняк из чужого ада. Существо визжало, размахивало конечностями, как разъярённый осьминог, но киборг продолжал лезть вверх. Он добрался до головы. До той, что сверху. Лик младенца, выдавленный, с крылышками, слезами и пустыми глазами, в которых не было даже тени человечности. Харлок прижался к нему лбом. — Ники… если ты там, — сказал он. — Слушай внимательно. Это не ты. Это говно внутри тебя. Ты не это. Ты — это ты. Борись. Ответа не было. Только скрежет. И рёв. Существо захрипело, вывернулось, и… рвануло вниз. Они пикировали, как горящий дирижабль, полный проклятий. Земля приближалась со скоростью снаряда. Дома, люди, улицы, целые кварталы — всё летело им навстречу. — Твою мать, — выдохнул главарь. — Ну извини, Ники. Будет больно. Он схватил его за шею. Сжал. И оторвал крылышки. Те, что на шее. С треском, с мясом, с кровью — как будто выдирал хрящи из младенческого черепа. Николас закричал. Голос сломался. Он завизжал, как всё проклятие этого мира, вобранное в один вопль. Харлок не остановился. Он запрыгнул на спину и начал рвать основную пару крыльев. Каждое — как автобус. Каждое — из мышц, стеклянных перьев и хрящевой ткани. Разрывал их, ломая руками, как тесто из мертвечины. Кровь хлестала, как из артерии вулкана. На последнем рывке — он оттолкнулся. Изменил траекторию. Тело твари ушло вбок. Оно врезалось в здание — чёрный рынок. То самое место, которое знал киборг до каждой балки. В то самое место, которое он когда-то называл своим. Башни начали складываться. Этажи — проваливаться. Витрины, торговые платформы, склады с нелегалом — всё погреблось под падающим телом. Они врезались в рынок с таким грохотом, что удар прокатился по городу. Здание сложилось внутрь, как позвоночник под сапогом. Крики, взрывы, лязг. Всё умерло за секунды. Главарь встал. Жилетка разорвана на лоскуты. На лице пыль и кровь — не его. Он вытер кулак о бедро. — Оооо, как же я давно здесь не был! — Немного радостно отозвался киборг. — Это ж мой рынок! Он подошёл к телу Ника, которое всё ещё шевелилось. Брызгало, скреблось, рвалось. И схватил. Одной рукой — за шею, второй — в живот, сжав кожу словно кусок ткани. Поднял. Массивная тварь попыталась вырваться, но Харлок поднял её как мешок с дерьмом и, развернувшись, врезал в мостовую. Асфальт пошёл кольцевыми волнами, как будто это был не город, а вода. Осколки костей, стекла, зубов и ошмётки прежних обитателей разлетелись на десятки метров. Он прыгнул сверху. Приземлился коленом на грудь твари. И начал бить. Каждый удар звучал, как глухой взрыв. Каждый оставлял вмятину. Каждый вызывал хлестание крови и мяса в стороны, как если бы он месил мешок с кишками. — Просыпайся, Ники! — удар — Харе херней страдать! — удар — Ты мне костюм попортил! — двойной удар — Надо заканчивать… — он поднял кулак выше головы. Но Николас взревел. Грудная клетка выгнулась. И с такой силой ударил в грудь главаря всеми руками, что тот полетел в воздух. Удар был не отталкиванием — удар был попыткой расчленить. Главарь пролетел двадцать метров, сбив по пути двух несчастных, стоявших не там, где надо — одного превратило в мяч из костей, второго разорвало на три части. Он приземлился на бок, кувырком, поднялся… и рассмеялся. — Ух. Ну ты, Ник… — Он выпрямился, хлопая себя по плечам. — Давненько я так не веселился. Думал, что совсем со скуки помру. Пастор ринулся вперёд. Пение уже не звучало — оно вибрировало. Каждое движение порождало ударную волну. От ударов рук тварь вызывала миниземлетрясения. Пыль. Песок. Камень. Кровь. Люди бежали. Ник вцепился в киборга. Он обвил Харлока множеством рук. Рвал. Давил. Тянул. Драл его, как если бы пытался вырвать скелет наружу. И всё же — на главаре не было ни царапины. Только рваная одежда. Он повернул голову. Медленно. С едва заметным хрустом. И посмотрел — в сторону. Киборг скривил губы в ухмылке: — Ну и долго ты там пялится будешь?