Испорченный контракт

«Дом, который построил Вэш»

Музыка изменилась почти незаметно. Грустные аккорды, оставленные Мидасом, растаяли, как дым над пеплом, и на их месте появилась глухая вибрация. Бас, тяжёлый, вязкий, как кровь, начал пульсировать сквозь пол. Он бил прямо в кости. Свет погас, и вспыхнул заново — резкий, беспорядочный, словно кто-то бил кулаком по лампочке. Чужак материализовался, как всегда — без предупреждения, без звука, без разрешения. Просто был. Из воздуха, из тени, из дыры в голове, что не зарастала ни временем, ни алкоголем. Прислонился к перилам рядом с Вэшем, выдохнул медленно и хрипло, будто не воздух выходил, а сама тоска. Глянул вниз, на сцену, где стоял Мидас. — Ну что, гроза соплей, ты у нас весь такой нежный. Плачешь в уголке, как будто хоть кто-то даст тебе за это медаль. Сидишь тут, держишь себя в руках, как будто оно тебе что-то даст, кроме седины и язвы. — Он наклонился ближе, почти касаясь виска Вэша. — Знаешь, чего я не понимаю? Почему ты всё ещё веришь, что достоин быть лучше. Почему ты не сдался, как все нормальные люди. Как весь этот город. Стрелок молчал. Усталый взгляд застыл где-то внизу, на золотом блике от софитов. — Дай мне повод, — прошептал Чужак. — Всего один. Позволь мне взять всё это на себя. Минут на десять. — Он вытянул руку и показал щель между двумя пальцами. — Я не прошу многого. Просто дать телу отдохнуть. А я… ну, я устрою празднество. Пока ты будешь где-то там внутри… спать. Вэш хрипло выдохнул: — Это не твоё тело. — Оно и точно не твоё, пока ты так его носишь. — Чужак усмехнулся. — Ну давай. Слушай. Всё равно ты не знаешь, куда дальше. Планов нет, ресурсов нет, союзников — хуй да нихуя. Только я. И пока ты тут философствуешь, я могу развлечь нас обоих. С кайфом. Вниз, на дно. Прямиком в сердце этой гниющей утопии. Блондин отвёл взгляд. На скулах — напряжение. На губах — горечь. Он знал, что Чужак был прав. Пусть и не по-человечески, не по-моральному. Но… по-настоящему. Он выдохнул: — Если хоть один человек пострадает… — Никто не пострадает, мамой клянусь. — Чужак картинно поднял руку, а потом хрипло хихикнул. — Ну… разве что морально. Чуть-чуть расшатанная психика, пара сорванных тормозов, один-два сломанных запрета. Но ведь все живы. Даже ты. Пока. Молчание. Длинное. Вэш кивнул. Не потому что доверял. А потому что у него больше не было сил спорить. И в ту же секунду его тело изменилось. Спина выпрямилась. Плечи ушли назад. Губы изогнулись в ухмылке, не имеющей отношения к радости. Он встряхнул головой, как пёс, а за очками читалось безумие. — Ну вот и славненько, — выдохнул Чужак сквозь зубы. — Теперь давай развлечёмся. Как в старые-добрые. До того, как ты стал скучным. До того, как всё пошло по пизде. Он лизнул губу. — И может, если повезёт, я даже позволю тебе вернуться обратно. Хотя… не факт. Он спустился вниз, в гущу света и шума, как будто нырнул в кипяток, а не в толпу. Музыка уже не просто гремела — она вибрировала под кожей, как паразит, проникающий в сознание. Стробоскопы били в глаза, как плетью. На сцене кто-то орал в микрофон, пока с него срезали одежду и швыряли в толпу. Блондина это только раззадорило. Он прошёл сквозь толпу. Прямо. Уверенно. Где-то цеплял кого-то плечом, где-то хватал за талию, где-то сам смеялся в лицо мутанту с рожей, усыпанным линзами, как у насекомого. Кто-то предложил ему капсулу. Он взял. Проглотил. Кто-то сказал: «Ты не похож на местного.» Он ответил: «Как и ты». Дальше всё пошло в темпе адреналина и разложения. Он оказался на танцполе — в самом его сердце, где дышать было тяжело, а кожа уже прилипала к соседним телам. Мужчины, женщины, те, кто давно определение «пол» выкинул в унитаз — все крутились, извивались, наслаивались. Пластик, плоть, кибернетика. Рука скользнула по чьей-то обнажённой спине. Кто-то провёл пальцами по его искусственной руке. Один кибернетический тип попытался целовать ему шею — и получил локтем в зубы. Стрелок даже не остановился. Девушка с волосами как провода засмеялась и потащила его за собой. Прямо в одно из боковых помещений. Капсулы. Прозрачные. Полупрозрачные. Он видел внутри — двое, трое, иногда больше. Иногда совсем не людей. Кто-то вдыхал через трубку, кто-то был связан. Кто-то смеялся, даже когда изо рта шла пена. И всё это — в темпе ритма. Того самого, что бил по полу. Бил по сердцу. Вэш — вернее, Чужак — остановился посреди всего этого. Поднял голову. Закрыл глаза. И прошептал: — Вот он… вкус настоящей жизни. Грязной. Больной. Живой. Он зашёл в одну из кабин. К нему присоединились двое — он даже не запомнил их лица. Всё было цветом, светом, телами. Когда он вышел — вспотевший, в крови, не своей, но и не чужой — в ушах всё ещё пульсировал ритм. Чужак шел, пошатываясь, к сцене, не сразу понимая, что именно его напрягает. Воздух казался ещё более тяжёлым, как будто кислород здесь был пропитан чем-то. Здесь и до этого был распылен наркотик. Но сейчас. Все стало по-другому. — Я тебя слышу, — прошептал он сам себе. — Не ори. Я сам немного в ахере. Это совсем не то, че я ожидал. Он сел на бархатный диван у сцены и огляделся, вытирая влажные руки о штаны. Шоу продолжалось, но оно стало другим. Не таким, каким он его запомнил, стоя у перил с Вэшем. На сцене танцевала не девушка и не парень, а нечто, будто сшитое из трёх — кожа, шрамы, волокна. Существо изгибалось под низкий гул баса, вытягивая ноги и ломая пальцы с намеренной театральностью. Кто-то играл на скрипке, заменив смычок на кость с натянутыми жилами. Кто-то, стоя в прожекторе, резал себя, полосами по лицу, по телу, и из открытых ран вытекал не столько цвет, сколько звук. Чужак нахмурился. Он ожидал грязи. Ожидал разврата. Даже крови. Но сейчас — всё это выглядело не как шоу. И публика больше не казалась пьяной. Она казалась… подчинённой. Все эти куклы с модифицированными лицами, эти кибернетические уроды, гладкие тела, изуродованные фантазиями — они смотрели в одну точку. Не мигая. С мёртвыми улыбками. И тут рядом мелькнула фигура. — Господин Вэш! — зашипел Мидас, появившись словно из воздуха. Маска его дёргалась, как картинка на телевизоре с помехами — пиксели прыгали, на секунду даже промелькнуло испуганное лицо. — Вам нужно уходить. Сейчас. Чужак приподнял бровь и усмехнулся: — Да не гони, курьер. Я тут, блядь, душу только распаковал. Дай хоть пару минут кайфа добить. — Нет, вы не поняли. Скоро здесь будет очень плохо, — голос Мидаса сбивался, маска пищала, а на экране начали мелькать тревожные символы: восклицательный знак, черепа, огонек. — Ты всегда такой драматичный или это особенность после представления? — лениво усмехнулся Чужак, потянувшись. — Расслабься! Мидас отпрянул. Он молчал секунду, но затем резко подался вперёд: — Это не вы, — тихо сказал он. — Манера речи. Артикуляция. Выражение лица. Это не вы. Вы другой. Чужак фыркнул, склонив голову на бок, и заиграл голосом почти театрально: — Я просто… накурился дури. Голос просел. В башке дерьмецо. Да и вообще! — Чужак язвительно улыбнулся. — Кто ты, чтоб решать, кто я? Мидас, золотой ты мой, ты знаешь, что бывает, когда копаешь слишком глубоко? Правильно. Земля на башку падает. — Он сказал, что вы можете уйти. Но это было раньше. — Мидас шагнул ближе, сжав кулаки. — Хозяин… он передумал. Он не хочет вас отпускать. Он сказал, что вы теперь часть спектакля. Улыбка сползла с лица Чужака. Не вся — остался злобный оскал, и если бы за очками можно было что-то увидеть, то глаза были бы ледяными. — Ммм… значит черепушка решил меня предать, — процедил он. — Значит, играет в закулисные игры? Устраивает шоу, а потом хочет посадить меня на цепь? Он поднялся с дивана. Медленно. Спокойно. Но в каждом его движении было напряжение, как в тросе, на который вешают пьяного гладиатора. — Я тебя предупреждал, Мидас, — он ткнул пальцем в маску. — Я тебя реально предупреждал. Не порти мне вечер. На секунду воцарилась тишина. Только сцена продолжала жить, как гигантское чрево. Артисты вскрывали себе вены, и зал хлопал, словно всё происходящее было нормой. И тогда Чужак облизнул губы. Усмехнулся шире. — Ну что, малыш, — сказал он. — Хочешь меня на хер послать? Милости просим, сука, давай. Я тебя тогда тоже нахер пошлю. Обнимемся и вместе пойдем. Он не успел сделать и трёх шагов к лестнице, как свет вырубился. Резко, будто кто-то обесточил здание. Всё погрузилось в черноту — за исключением сцены. Её осветили прожекторы, прорезая туман и мрак, как хирургический нож. Всё замерло. Все затихли. Даже ритм в колонках умер. На сцену, не торопясь, вышел Ливио. Он выглядел так, будто всё это было по расписанию. Пиджак свисал с плеч, как императорская мантия. Белая рубашка, наполовину расстёгнутая, раскрывала грудь, покрытую тонкими, хищно-красивыми татуировками. Металлическая половина лица поблёскивала — словно череп вышел на свет, чтобы поприветствовать аудиторию. Он не спешил. Он владел моментом. — Дамы и господа… — голос его разнёсся по клубу, как по храму. Вкрадчивый, спокойный, и от этого — зловещий. — Какие у нас сегодня прекрасные гости. Какие талантливые выступающие. Какая… чудесная атмосфера. Согласны? Толпа отреагировала неистово. Крик. Смех. Кто-то выстрелил в воздух из стимпистолета. Пара тел, не перестав танцевать, продолжала извиваться в полумраке. Кто-то упал на колени, рыдая от восторга. Всё было на грани — между истерикой и экстазом. — Но! — Ливио поднял палец. — Сегодня особенный вечер. Сегодня… в нашем Элизиуме — сам Вэш Ураган. Да-да, тот самый. Он сделал шаг вперёд. Пауза. — Террорист. Убийца. Разрушитель городов. Любимец проклятых. Легенда для сумасшедших. Насильник… если верить старым легендам. Он усмехнулся — искренне, даже тепло. — И знаете, мне, по правде, плевать на эти титулы. Потому что Элизиум — это храм тех, кто не вписался. Тут он развёл руки, будто благословляя толпу. — У нас нет морали. У нас есть только воля. И я рад приветствовать тебя, Вэш, в своём клубе. Его глаза блеснули, когда он указал рукой на одного из осветителей. Тот развернулся, и луч прожектора ударил прямо в лицо Вэша. Чужак мгновенно перестал ухмыляться. Реакция была молниеносной. Толпа взорвалась. Хлопки, визг, крики. Кто-то прыгал. Кто-то аплодировал стоя. Кто-то орал «ДААА!» прямо в потолок, разбрызгивая алкоголь. Воздух был как накалённая медь. Все смотрели на Вэша — на него. Чужак вздохнул, слегка пригладил волосы и скривился в нервной ухмылке. А Ливио, театрально вздохнув, продолжил: — И ради такого гостя… мы не можем просто пустить вечер на самотёк. Это… непростительная грубость.Он щёлкнул пальцами. Мир сдвинулся. Толпа рванулась в движение. Словно дрессированные, словно по сигналу, все — абсолютно все — начали стаскивать кресла, табуреты, раскладные стулья, кто-то даже тащил диван, кто-то — платформу, один тип дотащил металлический скелет от массажного кресла. Они ставили их рядами. Один за другим. Перед сценой. Собирали зал. Вэш стоял как вкопанный. Внутри уже клокотало. — Ну нихуя себе. Тут нужен попкорн! — сказал Чужак, покинув тело стрелка и достав из-под плаща бумажный пакет с лакомством. В центре первого ряда, окружённый орнаментом из стульев и мутных глаз, появился один. Особенный. Вычурный, из белого металла, с гравировкой на спинке и бархатным сиденьем. Трон среди свалки. — Вэш, — снова заговорил Ливио, — я предлагаю тебе место почётного зрителя.Он наклонился к микрофону.— Сегодняшнее шоу ты запомнишь навсегда. Свет погас. Ведущий сделал шаг в сторону и указал на сцену. — Мы расскажем сказку. Из-за кулис вышли они. Мужчина и женщина. Одеты в чёрное и белое, как сама дуальность этой ночи. Он — с оголённой грудью, покрытой металлом, рубашка спущена до локтей. Она — в платье из шёлка и цепей, которые звенели при каждом шаге. Ливио вышагивал между ними, пока звучала первая нота медленной, хриплой скрипки, и говорил, словно читал грешную поэму:

— Он был пёс без ошейника, без страха и совести,

Срывал золото с глоток, стрелял в спину без жалости.

Она — дочь башни и трона, что из стекла и приличия,

Рождена под куполом неба, где кровь — лишь краска в приливе.

Они встретились… ночью. На границе сна и патрона.

Где пуля — это поцелуй, а поцелуй — это приговор.

Но не судите… любовь всегда приходит в маске войны.

Зал замер. Он медленно подходит к ней, его киберруки блестят под светом софитов. Желтые глаза впиваются в её фиолетовые, как будто читая каждый импульс её желания. Он останавливается в шаге — достаточно близко, чтобы чувствовать тепло её тела, достаточно далеко, чтобы напряжение стало невыносимым. Он поднимает одну металлическую ладонь, осторожно касается цепи на её плече. Звон разливается по сцене, как предупреждение. Второй рукой — стягивает рубашку через голову, обнажая напряжённые линии мышц и сияющие швы киберимплантов на груди. Пристально смотрит. Ждёт — даст ли она первый настоящий знак. Она медленно поднимает руку, касается его плеча — пальцы скользят по чёрному металлу, как будто проверяя, жив ли он под машиной. Её губы приоткрываются, дыхание учащается. Цепи звенят, когда она делает шаг вперёд, сокращая дистанцию. Он резко вдыхает — не от боли, а от удовольствия, будто её прикосновение активировало скрытый режим. Он хватает её за талию обеими руками, поднимает, прижимая к себе. Металл греется от её кожи. Его губы почти касаются её уха — дыхание горячее, несмотря на немоту. Ткань, обтягивающая её бёдра, была тёмной, почти чёрной — словно тень, задержавшаяся на теле. И тёплая влага, проступившая сквозь неё, выдавала желание, от которого невозможно было скрыться. Он опускает её медленно, чувствуя каждый изгиб, и рвёт шёлковое платье по шву — вниз, до бедра. Цепи падают со звоном, как обещание. Она запрокидывает голову, её чёрные волосы рассыпаются по плечам. Фиолетовые глаза горят в полумраке, когда она медленно проводит ногтем по его груди — от ключицы до пресса, оставляя тонкую красную полосу. Руки его сжимаются в кулаки, суставы тихо жужжат от напряжения. Он резко поворачивает её, прижимает к себе спиной, обвивает руками — металл скользит по обнажённой коже бёдер. Его губы касаются шеи, медленно, почти почтительно, но с нарастающим голодом. Одна рука поднимается к её горлу — не сжимает, а обнимает, как обещание власти и поклонения в одном. Он опускается на колени позади неё, пальцы впиваются в бёдра, заставляя её изогнуться. Её голова откидывается — звон цепей сливается с её тихим стоном. Он проводит языком по внутренней стороне её бедра — медленно, с обожанием, пока пальцы раздвигают её ещё шире. Желтые глаза вспыхивают ярче, отражая свет софитов, как у хищника в темноте. Его дыхание горячее, почти обжигающее, на самой чувствительной коже. Он не торопится. Сначала — лёгкие поцелуи. Потом — жадный, глубокий, безжалостный. Он склонился ниже. Отодвинув ткань, губы скользнули по нежной коже между ног — не торопясь, с той излишней аккуратностью, которая сводит с ума. Металл его тела был прохладным, и этот контраст заставил её сжаться. Он задержался, вдыхая аромат, влажный, пряный — как первый дождь на раскалённом металле. Его язык скользнул по краю, еле касаясь. Она почти не дышала. Её тело содрогается, бёдра дергаются в ритме его движений. Он поднимается. Оборачивает её, прижимает к груди. Черные руки медленно поднимают её — и он входит. Глубоко. Молча. Глаза не отрываются. Жёлтый свет пульсирует в такт их сердцам. Он двигается в ней — медленно, мощно, каждый толчок как удар тока. Руки держат её бёдра, не позволяя убежать от ощущений. Она запрокидывает голову, губы дрожат, шепчут беззвучное «ещё». Её пальцы впиваются в его плечи, царапины светятся на чёрном металле. Желтые глаза вспыхивают ярче. Жужжание имплантов нарастает, ритм сбивается, становится жестче, глубже. Он прижимает её к стене, ввинчивает в себя, как последний акт поклонения и подчинения одновременно. Она срывается — тело выгибается, дыхание обрывается на крике. Он ловит его губами, заглатывает, продолжая двигаться, не давая отстраниться. Его собственный оргазм приходит без звука — лишь пульсация вены под металлом, дрожь в суставах, и капли пота, падающие на её грудь. Он медленно опускает её, не отрываясь, держа на дрожащих руках. Она обвивает его шею, губы прижаты к его виску — дыхание ещё сбито. Желтые глаза пульсируют, охлаждаясь, будто внутри гаснет реактор. Он берёт её лицо в ладони — металлические пальцы нежны, как никогда. Целует её — медленно, глубоко, с благодарностью. Потом опускается на колени, поднимает с пола ошметки шёлка и одну звенящую цепь. Оборачивает цепь вокруг своей руки — как трофей, как клятву. Поднимается. Берёт её за руку. Ведёт к краю сцены. Не оглядываясь, исчезает с ней во тьме — лишь отблеск желтых глаз и тихое жужжание имплантов растворяются в непроглядной темноте. Из темноты — тихий звон. Цепь скользит по полу. Он появляется один. В руке — её фиолетовая помада. Медленно, почти священно, проводит ею по своему шву на груди — как будто татуирует память. Желтые глаза пылают. Он опускается на колени, кладёт помаду на сцену, рядом — измазанный в её губной помаде палец. Потом поднимает голову к софитам — как будто вызывает её обратно. А за сценой — ор. Публика ревела, корчилась, выла. Один бился в судорогах под вспышками неона, другой ползал по полу, вжимаясь лицом в стеклянную плитку, оставляя за собой след из слюны. Кто-то царапал себе грудь. Кто-то засовывал руку в чужие брюки. Но на сцене были только они. Чужак шепнул: — Ну наконец-то. Хоть немного эстетики. Хоть кто-то здесь знает, как трахаться с душой. На сцене их движения были хореографией плоти. Поцелуи — как укусы. Прикосновения — как вызов. Всё сопровождалось музыкой — тяжёлой, басистой, гулкой, с низким дыханием на фоне.

— Они пылали, не замечая,

Что весь город стонал.

Им было плевать —

Ведь между ними был только крик…

и нож в спину.

Но позже.

Ливио отступил за занавес, оставляя в центре страсть, разлитую по сцене, как вино на белом. Из тьмы — шаг. Шелест шёлка. Она стоит, в том же разорванном платье, но теперь — без помады. Губы обнажены. Она подходит. Молча забирает помаду. Наклоняется. Проводит по его губам — медленно, точно. Он хватает её за затылок, целует — фиолетовый след смешивается. Новый танец начинается без слов. Он подхватывает её на руки, разворачивается — шагает к центру сцены, где свет софитов плавит тени. Она обвивает его шею, её губы скользят по его телу, оставляя влажные следы на металле. Он стонет — звук вырывается сквозь синтезатор голоса, искажённый, животный. Опускает её медленно, спиной на прохладный пол. Его руки раздвигают её ноги, но в этот раз — не задерживаются на внутренней стороне бёдер, пальцы впиваются в плоть. Желтые глаза сужаются, сканируя каждый дюйм её лица — будто запоминает навсегда. Он входит — не спеша, глубоко, с пульсацией. Она выгибается, ногти рвут его спину. Он наклоняется, прикусывает её шею, не отрывая взгляда. Движения — как удары сердца: мощные, точные, без пощады. Свет мерцает в такт их слитому дыханию. Он ложится на неё всем телом, руки впиваются в пол по бокам её головы. Металл скрипит, софиты дрожат. Его движения — резкие, глубокие, без компромиссов. Каждый толчок заставляет её срываться в беззвучный крик, губы шепчут его имя, которого он не имеет. Она обвивает его ногами, цепляется за спину, царапины светятся, как линии кода на коже. Он наклоняется, прижимает лоб к её лбу — желтые глаза пылают в миллиметре от фиолетовых. Дыхание сливается. Ритм сбивается — становится жестче, быстрее, почти болезненным. Она сжимается вокруг него. Второй оргазм рвётся сквозь нервы. Он ловит ее стон губами, продолжая двигаться, не давая вырваться. Его собственный пик — молчащий, лишь судорога в шее, пульсация вен, и тихий, механический стон из груди. Он заваливает её на бок, не выходя — продолжает двигаться, медленно, как последний танец. Одна рука скользит под её спину, прижимает ближе, будто хочет влиться внутрь. Второй — гладит по щеке, палец задерживается на нижней губе. Она кусает металл. Он вздрагивает — и резко ускоряется. Удары становятся громкими, телесными, почти агрессивными. Она смеётся — хрипло, с вызовом. Он хватает её за горло, не сжимает — лишь держит, как пометку своей власти. Свет резко гаснет. Только желтые глаза горят во тьме. Их тела сливаются в единый силуэт — дышащий, дрожащий, пульсирующий. Последний толчок — глубокий, затяжной. Он замирает внутри, лоб на её плече, дыхание — как сбой в системе. Со всех сторон вспыхивают софиты. Он уже стоит на коленях, она на нём — её спина изогнута, голова запрокинута, руки вцепились в его плечи. Он держит её бёдра, последние толчки — медленные, глубокие, как удары колокола. Их тела блестят от пота, дыхание сливается в один порыв. Желтые глаза вспыхивают на максимум — свет режет сцену. Он кричит без звука, грудь вздымается. Она — стонет вслух, первый и последний раз. Цепи, разбросанные по полу, начинают двигаться, как живые, обвивая их тела. Он падает назад, увлекая её сверху. Лежат, не размыкаясь. Тишина. Потом — один медленный хлопок. Второй. Третий. Зал наполняется аплодисментами. Они не смотрят на публику. Только друг на друга. И — медленно, почти незаметно — улыбаются. Аплодисменты гремят, но сцена медленно гаснет. Он поднимается, берёт ее на руки, как после битвы. Её голова лежит на его плече, цепи обвивают их обоих, как опутанная лиана. Он идёт к краю, не оглядываясь. Перед уходом — останавливается. Кладёт ладонь на сердце, потом тянется вперёд — будто дарит залу не себя, а их любовь. Она поднимает руку, пальцы в последнем прощании. Они исчезают во тьме. Только след из фиолетовых искр на полу. И эхо — тихое жужжание киберсердца, бьющегося в ритме её имени. Занавес падает. Свет умирает. Сцена пуста. Но тишина — всё ещё дрожит. Чужак смотрел, не моргая. — Это… даже красиво, — признал Чужак. — Аж жалко, что мы всех тут к хуям подорвём, когда время придёт. Он посмотрел в зал, полный плоти и экзальтации. — Надеюсь, ты смотришь, Вэш. Это — они. Все. Голые. Без масок. Твои люди. Твоя планета. И в этой красоте… было что-то отвратительно человеческое. Сцена выдыхается. Последние вздохи, приглушённые стоны, шелест одежды — всё тает, растворяясь в низком басе клубной музыки и тяжёлом дыхании зала. Лица людей — вспотевшие, одурманенные, стыдливо-самодовольные — медленно возвращаются в реальность. Кто-то перестёгивает ремни на руке. Кто-то смахивает кровь с губ. Кто-то застёгивает платье, будто оно от этого снова станет целомудренным. И тогда — щелчок. На сцену, будто из провала между тактами музыки, возвращается Ливио. Тьма за его спиной становится глубже. Свет прожектора — режущим, холодным кругом — выхватывает его фигуру. Белый пиджак на плечах, полурасстёгнутая рубашка, татуировки на груди шевелятся в полумраке так, словно двигаются сами. Металлическая половина лица ловит бликующее свечение и превращает его улыбку в нечто волчье. Он поднимает руку — зал стихает. Не потому что боится. Потому что слушает. — Дамы… господа… и те, кто между, — его голос скользит, как бархатный нож. — Я искренне надеюсь, что нашему дорогому гостю понравился небольшой… разогрев. Ведь это… всего лишь прелюдия. Слово падает тяжело, как мокрая простыня на голову. На первом ряду кто-то нервно хихикает. Чужак сидя рядом с Вэшем только криво ухмыляется, вытирая уголок рта большим пальцем. — Потому что дальше, — продолжает Ливио, медленно расхаживая по подиуму, — нас ждёт кое-что куда интереснее. Сегодня… мы увидим правду. Правду, которую некоторые из нас отрицают. — Его взгляд скользит по Вэшу. Пристально. Убедительно. Без угроз, но хуже угрозы. — Мы увидим… дом, который был построен собственноручно. И последствия… которые, увы, больше невозможно игнорировать. Некоторые зрители переглядываются. Кому-то становится холодно. Кому-то — слишком горячо. Ливио щёлкает языком, будто пробует вино. — Ах да, разумеется… — он легко поднимает обе руки в примиряющем жесте. — Любые совпадения имён, лиц, судеб… совершенно случайны. Все герои вымышлены. Всё происходящее — лишь театр. Искусство. Аллегория. Никаких намёков. Никаких обвинений. Никакой политики. Он делает паузу. И тихо добавляет: — Наверное. Зал нервно хохочет. Смех режет воздух, как стекло. А потом — вспышка

— Он был Стрелок, что видел в каждом заборе тюрьму.

Мечтал мир выжечь дотла, чтоб вырастила вольную траву.

Он — Похоронщик, что на дне чужих могил

Свою надежду искал, свою судьбу хоронил.

Их свела ночь, что пахла порохом и ложью у костра,

Где каждый выстрел — стих, а тишина — упрёк.

Они сошлись, как штык и плоть в кромешной тьме,

Чтоб в боли выжечь из души и цепь, и тленье, и ярмо.

Свет обрушивается на сцену, будто вторая молния. Яркий, кислотно-белый, из тех, после которых под веками проступают разноцветные геометрии. Со всех сторон срываются софиты, многослойные лучи прорезают дым, визуальные фильтры смыкаются, будто линзы огромного глаза. Музыка меняется резко. Басы исчезают. Сначала — одиночная вибрация. Потом — хор голосов, будто всё здание поёт глухое «аааааа». Первый на сцену выходит «Вэш». Софиты выхватывают из мрака его бледное, почти прозрачное лицо. Голубые глаза, словно покрытые ледяной коркой, полуприкрыты. Он застыл без движения, руки беспомощно вдоль тела, металлический протез отливает тусклым, мертвенным блеском. Тишину, звенящую как натянутая струна, разрезает тяжёлый шаг. «Николас» возникает из темноты — чёрная тень, поглощающая свет. Его движения неумолимы, как судьба. Он подходит вплотную, и его пальцы, грубые и твёрдые, касаются подбородка блондина, заставляя то лицо подняться. «Вэш» беззвучно дрожит. И тогда пастор целует его — не прося и не предупреждая, с голодной яростью. Его губы размыкают чужие, язык вторгается внутрь, как приговор, не оставляющий выбора. Руки «Николаса» впиваются в рубашку, ткань рвётся с треском, пуговицы, словно слёзы, скатываются на пол. Под ней — кожа, испещрённая шрамами, ожогами, целой картой перенесённой боли. Пастор припадает губами к груди, его язык скользит по старому ожогу, оставляет влажный след, а зубы сжимают сосок до боли. «Вэш» запрокидывает голову, и первые слёзы, прозрачные и горькие, уже текут по его скулам. «Николас» видит их — и в ответ стонет, прижимаясь ртом к его впалому животу. Он опускает блондина на колени, пальцы спутываются в его волосах, заламывая голову. Протез, холодный и чужой, со скрежетом скользит по полу, будто обломок его растерзанной души. Пастор расстёгивает свои брюки, высвобождая член — твёрдый, пульсирующий, живое воплощение власти. Он вгоняет его в рот «Вэшу» без намёка на жалость. Тот давится, слюна струится по подбородку, слёзы капают на холодный металл протеза. Николас держит его крепко, двигая бёдрами, трахая этот покорный рот, и его взгляд, тяжёлый и пронзительный, пригвождает блондина к месту. А потом — резко отпускает. «Вэш» падает на спину, и тут же подошва чёрного ботинка прижимается к его горлу. Не чтобы убить, но чтобы напомнить — дыхание свистит, мир сужается до этой точки давления. Блондин смотрит снизу вверх — и в его глазах пляшет дикая смесь обожания, животного страха и полной, ошеломляющей покорности. Пастор наклоняется и целует его в губы, уже разбитые и солёные от крови. Сильной рукой «Николас» хватает «Вэша» за остаток плеча, резко переворачивая на живот. Сорванная рубашка открывает спину, покрытую сетью шрамов, которые вздрагивают под холодным светом. Слышен щелчок — пояс от брюк в его руках. Петля ловко набрасывается на шею блондина и затягивается — не до удушья, но до того предела, когда каждый нерв начинает петь от напряжения, а пульс бьётся в висках. «Вэш» стонет, его пальцы судорожно царапают пол. Пастор наклоняется, его губы касаются уха, а зубы слегка сжимают мочку: «Молчи. Прочувствуй всё до конца». Брюки блондина срываются, обнажая его напряжённый, дрожащий член. «Николас» не удостаивает его прикосновением. Вместо этого пояс со свистом рассекает воздух и с резким хлопком оставляет алый след на ягодицах. «Вэш» выгибается, стон разрывает ему глотку. Второй удар. Третий. Пастор медленно опускается на колени и приникает губами к кровавой полосе на бедре. Он поднимается, дёргает блондина за петлю пояса к себе — лицом к лицу, дыхание смешивается, губы в засохшей крови. Затем резко бросает его на спину, вставляет колено между ног, надавливая. «Вэш» стонет, его бёдра дёргаются в непроизвольном спазме. Протез скользит, пытаясь найти опору, но «Николас» уже вцепляется в бёдра блондина и вгоняет себя внутрь — одним безжалостным движением, до самого предела, вырывая из груди «Вэша» сдавленный крик. Тот извивается, слёзы льются ручьями, его пальцы впиваются в старые шрамы на собственной груди. Пастор движется — медленно, глубоко, с неумолимостью палача. Каждый толчок отзывается судорогой во всём теле. Он наклоняется, слизывает слёзы с его щеки, ласкает висок, а потом — со всего размаху бьёт по лицу. Он выходит, оставляя блондина пустым и беззащитным в его конвульсиях. Переворачивает на живот, прижимает лицом к полу, коленом давя в спину. Протез бессильно дёргается, пытаясь уползти, но «Николас» хватает его — холодный металл и горячая плоть сплетаются в этой немой борьбе. Он входит снова — жёстче, глубже, без остатка. «Вэш» кричит в пыльный пол, глотая собственные рыки и свет софитов. Каждый толчок — как удар кузнечного молота по наковальне его тела, ритм нарастает, свет мерцает в помутнённом сознании. Пастор наклоняется и зубами, с жестокостью хищника, разрывает кожу на его лопатке — выступает кровь. Блондин рыдает, но его бёдра начинают двигаться навстречу. «Николас» вцепляется в его волосы, запрокидывая голову. Видит слёзы, боль, бездонную любовь. И тогда — последний, решающий удар. Он изливается внутрь, его стон вырывается сдавленно и глухо. Медленно выходит. Его силы иссякают, и он падает на колени, охватывая «Вэша» сзади, прижимая его окровавленную спину к своей груди. Пастор с усилием поворачивает блондина к себе — лицо искажено гримасой, губы дрожат. Он хватает его за подбородок, заставляя встретиться взглядом — глаза в глаза, без права отвести. Его член всё ещё влажный, пульсирующий. Он подносит его к губам «Вэша», проводит по нижней — без слов, одним лишь повелительным жестом. Блондин послушно открывает рот. «Николас» входит глубоко, до самого горла. «Вэш» давится, слюна течёт по его подбородку. И в этот момент руки пастора сжимаются на его шее. Пальцы впиваются в горло, перекрывая дыхание, сжимая его в стальных тисках. Блондин не сопротивляется. Его глаза закатываются, слёзы текут непрерывным потоком. Тот трахает его горло, душит, не отрывая взгляда, наблюдая, как сознание «Вэша» меркнет и снова вспыхивает. Вынимает — и блондин падает, хватая воздух с хриплым, свистящим звуком. Пастор смотрит. Ждёт. И снова, без тени сомнения, поднимает его для нового круга. «Николас» вновь вгоняет свой член в рот «Вэша» — теперь глубже, с циничной отточенностью движений. Его пальцы смыкаются на горле — не чтобы оборвать нить жизни, но чтобы держать её натянутой, как струну, готовую лопнуть. Блондин хрипит, его глаза закатываются под веки, а всё тело сотрясает мелкая, прерывистая дрожь. Слюна, густая и бессильная, капает на холодный пол, сливаясь воедино с солёными ручьями слёз. Пастор смотрит сверху вниз — искажённое гримасой боли и экстаза лицо «Вэша» для него — единственный и самый желанный алтарь. Он движется, трахая этот покорный рот, сжимая горло, методично лишая воздуха. Кожа Блондина начинает синеть, его пальцы судорожно впиваются в бедро «Николаса», словно в последней, немой молитве. И вдруг — железная хватка ослабевает. «Вэш» падает, жадно, с надрывным кашлем глотая воздух. Но проходит лишь секунда — и он, движимый глубинным инстинктом, сам тянется обратно, губами ища потерянную связь. Пастор замирает, наблюдая. Затем медленно протягивает руку. Блондин прикасается к ней сначала губами, а потом прижимает её к своему сердцу. И «Николас» возвращает его в рот. Давит. Душит. Любит. Резкий щелчок пальцев пастора рассекает воздух. Вспыхивает новый софит, и его безжалостный свет выхватывает из мрака арсенал: розги, оплетённые стальными шипами, тяжёлые, холодные цепи, кандалы, дыба и зловещее распятие из тёмного, почти чёрного дерева. Он поднимает «Вэша» и ведёт его к этому алтарю страдания. Руки — вверх, щёлк наручников. Ноги — в кандалы, безжалостно разведённые. Блондин повисает, обнажённый и беззащитный, его шрамы пылают в ослепительном свете. «Николас» выбирает розгу — сплетение кожи и металла. Первый удар обжигает грудь, оставляя огненную полосу. «Вэш» выгибается, и стон, разрываемый слезами, вырывается из его губ. Второй удар — по соскам, до свёртывающей душу боли. Третий — между ног, по внутренней поверхности бедра, с особой, выверенной жестокостью. Затем — цепи. Крючки впиваются в воспалённые соски, тянут плоть вниз. Блондин кричит. А пастор в это время наклоняется и целует его в лоб, словно благословляя на муку. Потом его пальцы смыкаются на шипованной розге. Его губы растягиваются в беззвучной улыбке. «Николас» отстегивает стальные ремни и Вэш падает, он волоком тащит его к дыбе, с силой прижимая его к холодному дереву. Не просто ремни, а кожаные ленты с металлическими шипами изнутри впиваются в плечи, бёдра и лодыжки, оставляя кровавые подтёки уже при застёгивании. Блондин растянут до предела, сухожилия натянуты струной, а его прерывистое дыхание смешивается с хрипом. Пастор берёт не просто розгу, а многохвостую плеть со свинцовыми вставками на концах. Он медленно, с извращённой нежностью, проводит ею не просто по хребту, а вдоль каждого позвонка, оставляя багровые дорожки. Первый удар — не просто по ягодицам, а точно в анус, выворачивая слизистую наружу. «Вэш» бьётся в конвульсиях, а «Николас» наблюдает, как алое пятно расползается по дереву под ним. Второй удар — по почкам, с таким расчётом, чтобы вызвать непроизвольное мочеиспускание. Третий — по бёдрам, рвущий мышечную ткань. Затем его руки берут не просто цепь с крючками, а устройство, похожее на ледоруб, которое он не пропускает, а вкручивает в анальное кольцо блондина, пристёгивая к потолку. Натяжение таково, что тело приподнимается, а из растянутого отверстия хлещет кровь. Пастор встаёт перед ним, его член смазан не слюной, а едкой химической смазкой, вызывающей жгучую боль. Он не входит. Вместо этого он берёт электрошокер и прикладывает к основанию эрекции «Вэша» — раз, два, три. Спазмы настолько сильны, что слышен хруст суставов. Блондин не кричит — он визжит, высоко и безумно. В груди Вэша застрял ком, холодный и жирный. Он смотрел на сцену, и сглотнуть не получалось — горло сжал спазм. Пот стекал по позвоночнику ледяными ручейками. Металлический протез защелкал, выдавая мелкую, предательскую дрожь. Чужак закончил есть и скомкав пакет бросил за спину. — Ну конечно, — просипел он. — Даже в постановочной фантазии ты умудряешься быть снизу. Где твой легендарный оскал, бунтарь? Где хоть капля достоинства? Он с отвращением ткнул пальцем в сцену, где «Николас» ласкал по волосам сломанного «Вэша». — Превратили тебя в пидорка. Великолепно. Просто шедевр. Вэша передернуло. Сердце сжалось так, будто его вынимали через ребра грубыми щипцами. По залу прокатился гогот. Стеклянные столики дребезжали от тяжёлого бита. И публика… ожила. Это было не просто внимание. Это был голод. В первом ряду человек с хирургически вшитыми в ладони вибраторами уже засучил рукав, оголив руку, усыпанную стимуляционными электродами. Он водил пальцами по обнажённым проводам, и его тело дергалось в такт ударам на сцене. Чуть дальше пара существ со сросшимися в тазобедренных суставах телами начала синхронно и рывками двигаться, их общая плоть издавала влажные, чавкающие звуки. На балконе существо с множеством щупалецеобразных придатков приковывало себя к перилам раскалёнными цепями, а его партнёр с прозрачным черепом наблюдал, как мозг внутри меняет цвет от возбуждения. Воздух стал густым и липким — смесь пота, антисептика, химического возбудителя и сладковатого запаха горящей плоти. Красота на сцене рождала в зале откровенную, неприкрытую мерзость. Вэш отвел взгляд. Глаза слезились от странного едкого дыма. Вся шея была мокрой. — Что? — ядовито прошипел Чужак. — Стыдно? Не по себе от того, как пахнет твоя правда? Он кивнул на оргию вокруг. — Они ведь не просто наблюдают. Они признают. Каждое твоё падение, каждый стон — для них откровение. Чужак наклонился так близко, что Вэш почувствовал несуществующее дыхание. — Все твои геройства всегда заканчивались вот этим. Чужой рукой на твоём затылке. Вэш зажмурился. Чужак ухмыльнулся, обнажая ряд слишком острых зубов.— И ведь самая горькая пилюля даже не в этом, правда? А в том, что в этой постановке ты снова не занял место у руля. Вечный пассив в чужом спектакле. — Заткнись, — выдавил Вэш, и его голос прозвучал как скрип ржавого металла. Публика ревела. В воздух летели не купюры, а кристаллы данных, чипы с записанными нейро-впечатлениями, капсулы с феромонами. А у Вэша было стойкое ощущение, что со сцены на него смотрит не актёр. Смотрело будущее. Или прошлое. И в груди, там, где должен быть страх или ярость, зияла только густая, бездонная пустота. Чужак коротко хмыкнул. — Философский момент, братец. Каждый видит в тебе то, что хочет вынуть своими руками. Он указал на сцену, где «Николас» поднимал «Вэша» за волосы. — Вопрос лишь в том… когда ты устанешь быть чужим катарсисом и станешь своим палачом? Он отстёгивает «Вэша» от дыбы — тело падает, как мешок с костями, но «Николас» ловит его за волосы, не давая упасть. Снова ведёт к распятию, лицом к себе, и приковывает так, что позвоночник выгибается неестественным образом. Цепи не просто обвивают, а пропускаются через металлические кольца, вшитые в кожу на предыдущих сессиях. В руках пастора — не просто дыбка, а вибрирующий инструмент с вращающимися лезвиями на конце. Он вводит его не просто медленно, а с остановками, каждый раз разрывая ткани изнутри. Блондин бьётся в истерике, его крики становятся клокочущими. «Николас» прижимается к его спине, вылизывая кровавые потоки, а затем вбивает в его рот не просто член, а специальный расширитель с шипами, который не даёт челюсти сомкнуться и рвёт слизистую. Одновременно он включает прибор внутри «Вэша» на максимальную скорость. Слышен звук рвущейся плоти и хруст. Блондин теряет сознание, но пастор приводит его в чувство, выливая на лицо ёмкость с нашатырём и жгучей солью. Он вынимает прибор — с мясом и ошмётками тканей. «Вэш» в полубессознательном состоянии, его анус представляет собой зияющую, окровавленную рану. «Николас» отстёгивает цепи и бросает его на пол. Блондин на четвереньках, его рвёт кровью. Пастор входит в него — он вливает в рану спирт, вызывая новый огненный спазм, и лишь затем вгоняет свой член в это пекло, разрывая ткани ещё сильнее. Его толчки — это не просто движения, а удары, каждый из которых сопровождается ударом кулака по почкам или рёбрам. Потом он не просто душит «Вэша» — он натягивает на его голову пакет, перекрывая кислород, и в этот момент вгоняет в него палец, вырывая кольцо с корнем языка. Блондин захлёбывается кровью, его тело бьётся в агонии, но «Николас» кончает в него, смешивая семя с кровью. И падает на него, вонзая зубы в шею до хруста. Пастор поднимается, вытаскивает «Вэша» за волосы и волоком тащит к новому устройству — металлической рамке с системой лезвий. Он пристёгивает его лицом вниз, так, что лезвия впиваются в грудь и живот. Его член, покрытый запёкшейся кровью, он вводит не просто в анус, а в разрезанную ранее рану, расширяя её. Его толчки — это удары ножом, каждый раз глубже и беспощаднее. Он бьёт блондина — он водит по его спине электроножом, оставляя глубокие, дымящиеся борозды. Кровь не капает — она хлещет фонтанами, заливая пол. «Николас» прижимается к нему, вылизывая раны на лопатках, и кончает в него с таким рыком, будто рвёт его душу на части. Он выходит. Его член почти чёрный от крови. Он становится перед «Вэшем», который уже не шепчет, а лишь хрипит, затем он вгоняет в его горло не член, а рукоять плети, добираясь до желудка, и оставляет её там, наблюдая, как блондин давится собственными внутренностями. Николас срывает его с устройства и швыряет на дыбу, растягивая так, что кости трещат. Он берет раскаленную кочергу и прижигает раны на его спине, затем вставляет в его тело раскалённые докрасна металлические стержни. «Вэш» издаёт звук, который уже не похож на человеческий. Пастор входит в него снова, его движения — это пытка, смесь огня, металла и плоти. Он приковывает цепь к гениталиям блондина и тянет её, пока те не отрываются. Затем он кончает на его окровавленный торс, смешивая семя с пеплом и кровью. Финалом он прижигает раны на теле «Вэша» калёным железом, оставляя свои инициалы. Тело больше не дёргается — оно просто лежит, обугленное, изуродованное, но всё ещё дышащее. «Николас» падает рядом, обнимает этот хрупкий, разбитый остов и шепчет ему на ухо слова, от которых даже мёртвые содрогнулись бы. Свет в зале дернулся пару раз, как сердце умирающего, и погас.На пару секунд тьма была плотной, почти… липкой. Потом в центре сцены вспыхнул один-единственный софит — холодный, белый, до синевы. В нём стоял Ливио.

— Их дороги разошлись у края пропасти глухой,

Где ветер свищет старые мотивы.

Один ушёл — ломать систему любой ценой,

Другой — хоронить призраки, что стали слишком живы.

Теперь Стрелок целится в невидимых тиранов тень,

А Похоронщик роет могилы для прошлых вер.

Их разделила не вражда, а больная совесть дня —

Одному — весь мир спасти, другому — спастись от себя.

Пиджак накинут на плечи, будто крылья. Выражение — сочувственное, но глаза… прожигают. Он хлопнул в ладоши — один раз, громко, театрально. — Браво, — сказал он тихо. — Честно, я… растроган. Публика засмеялась. Нервно. Кто-то вытер подбородок. Кто-то застёгивал брюки. Кто-то стонал ещё, задержав дыхание в последнем приступе эйфории. — Забавно, — продолжил Ливио, подняв палец к потолку, будто читал лекцию. — Ещё недавно Вэш Ураган избивал бедного пастора прямо в залах Августа и в вагонах Сентября. А сейчас… — он развёл руки. — Роли поменялись. Смех. На этот раз — громче. — У жизни, как видите, самое отвратительное чувство юмора. Он фыркнул, словно пробуя вино, и повернулся к зрителям в пол-оборота. — Но! — Голос уколол зал. — Многие могут спросить: почему наш дорогой Вэш… в постановке выжил? Почему от сладостного распада его тело не лопнуло, не высохло, не превратилось в дрожжевую кашу, как это обычно бывает? Справедливый вопрос. Он щёлкнул пальцами. По углам сцены поднялись тонкие струйки газа — почти незаметные, мерцающие в свете. — Позвольте представить: Ева. — произнёс Ливио с любовным придыханием. — Газ, которым Элизиум дышит каждую секунду. Он ласкает нервы, глушит боль, разрывает пороги восприятия. Благодаря Еве удовольствие… не убивает. Форсированный смешок пронёсся по залу. Кто-то упал на спину, продолжая стонать вдогонку к аплодисментам. Ливио наклонил голову, глядя прямо в глаза Вэшу. — Ты только что посмотрел спектакль прошлого… — он начал пальцами считать на воздухе невидимые главы. — Ты увидел свою… интерпретацию настоящего. И тут голос стал мягче, ниже. Улыбка исчезла. — И настало время увидеть будущее. Сцена затрепетала. Софиты щёлкнули, и свет сменился на стерильно-больничный, режущий зрение. Шаги. Два силуэта вышли из тени — медленно, словно против собственной воли. Две девушки. Их тела… были неправильными. Импланты, торчащие под кожей, как незаживающие осколки. Грудные пластины, заменяющие кости. Швы, как паучьи нити. Провода, впаянные в позвоночник и уходящие под кожу головы. Глаза — разной формы, один — стеклянный, другой — шевелился, как живой. Их движения были прерывистыми, словно управляемыми не волей, а сбоями в программе. Их тела представляли собой лоскутное одеяло из плоти и технологий. Стальные пластины грудины, вшитые под кожу, искривлённые неестественным образом, отбрасывали резкие тени. По линиям рёбер, ключиц и позвоночника тянулись паутины свежих швов, словно их только что зашили после вскрытия. Из-под кожи на висках и шее проступали тонкие провода, пульсирующие тусклым светом. Их походка была тихой, но металлический лязг выдавал пересобранные суставы.Одежда на них — лишь намёк, тень былой нежности. Вэш замер. Сначала — просто взгляд. Потом — расширились зрачки. Потом сердце… провалилось. Он узнал их. — …нет, — прошептал он, будто его голос украли. Чужак рядом тоже выдохнул. И впервые — без ухмылки. — Этого я… не видел, — голос шёл без уверенности. — Чёрт. Девушки подняли лица. И одна — чуть улыбнулась. Сухо. Неестественно. Ливио развёл руки, будто представлял труп на аукционе: — Знакомься, Вэш. Это — дом, который построил ты. Это — последствия, что ты бросил позади. Люди, чьи жизни сошли с рельс после твоих маленьких… приключений. Он наклонил голову, улыбка вернулась — тёплая, почти доброжелательная.

— Они просто делали свою работу —

Две тени в серой повседневной пыли.

Но встретили Ураган, что в несколько уроков

Перевернул и сжёг ту жизнь, что прежде они вели.

Он ворвался не с ветром, а с ложью на устах,

С обещаньем свободы, что пахла чужим долгом.

Он сначала дарил — потом менял в сердцах

Любовь на яд, а нежность — на предсмертный хрип.

Софиты щёлкнули, и ослепляющий белый свет стал ещё ярче. Воздух наполнился тихим гудением невидимых механизмов и запахом остывшего металла. Высокая, с длинными русыми волосами и ледяными голубыми глазами, один из которых был мёртвым стеклянным шаром, а второй — слишком живой, влажной и пугающе осознанный. Её накачанное тело, искажённое имплантами, двигалось с механической грацией. Низкая, худая, с короткими тёмными волосами и серо-сиреневыми глазами, в которых не было ничего, кроме пустоты. Её конечности были слишком длинными и гибкими, суставы издавали тихий лязг при каждом движении. Они сошлись в центре с почти нежной медлительностью. Их губы встретились в странном, лишённом тепла поцелуе — и тут же плоть начала терять форму. Из их ртов вытянулись бледные, похожие на щупальца отростки, покрытые мелкими сенсорными узлами. Они переплелись, сливаясь в единый пульсирующий узел, не целуясь, а буквально срастаясь в жутковатом биомеханическом симбиозе. Эта странная нежность быстро переросла в методичное, дотошное исследование. Пальцы с титановыми фалангами скользнули не по коже, а под неё, отодвигая лоскуты искусственного эпидермиса, чтобы добраться до холодного металла рёбер и позвонков. Ногти, больше похожие на хирургические скальпели, с лёгким скрежетом проводили по титановым сплавам, вызывая не боль, а резонансную вибрацию, от которой всё тело вздрагивало, как струна. Их рты, освободившиеся от щупалец, теперь работали с той же безжалостной точностью. Языки — частью биологические, частью шершавые, как надфиль, — проникали в каждое отверстие, которое встречали на своих и чужих телах. Они скользили в ушные раковины, выскребая оттуда скопления смазки и проводя по аудиодатчикам, заставляя их пищать от помех. Они погружались в углубления, оставленные хирургическими болтами на ключицах, в щели между пластинами, откуда сочилась розоватая охлаждающая жидкость, смешанная с лимфой. Низкая, с тёмными волосами, припала ртом к месту на боку высокой, где под тонкой мембраной пульсировал клапан теплообменника. Её язык, гибкий и цепкий, нажал, проник внутрь и принялся ритмично стимулировать чувствительные сенсоры потока, заставляя ногу высокой дёргаться в такт, а из встроенного в горло динамика вырываться нечеловеческий, скрипучий стон. В ответ высокая, её стеклянный глаз, залитый статическим свечением, провела своими щупальцеобразными пальцами вдоль позвоночника низкой, нащупывая порты для зарядки и передачи данных. Найдя один, она с лёгким щелчком вставила в него свой палец, и тело низкой выгнулось дугой от потока raw-данных, хлынувших прямо в нервную систему. Они сплетались в формы, невозможные для биологии, их соединения были не актом любви, а актом функционального слияния. Одна вживила свои пальцы-щупальца в вентиляционные решётки на бёдрах другой, массируя перегретые компоненты изнутри. Другая в ответ провела языком по оптическому кабелю, торчащему из глазницы, слизывая с него капли конденсата. Вэш сидел, поджав подбородок к груди, глаза отчаянно моргали — будто пытался прогнать образ, который сбивать уже поздно. Чужак стоял рядом. Глаза щурились, губы тянулись в ухмылку —но улыбка дрожала. — Ты не мог знать, — произнёс он тихо, почти шёпотом в ухо Вэшу. — Ни ты, ни я, ни кто-то из «умников» наверху… никто не мог предсказать, что Милли и Мерил окажутся в руках этого ублюдка после Июля. Он наклонился ближе. Голос стал плотнее, густым, как машинное масло на губах. — Так что не смей жрать себя изнутри. Это не твоя вина. Их тела продолжили мутировать, подчиняясь какой-то внутренней, извращённой команде. Языки, уже похожие на щупальца, вытянулись до невозможного, став тонкими, гибкими лентами живой плоти, покрытыми микроскопическими рецепторами. Они разделились на кончиках, превратившись в кисти из десятков тончайших, влажных нитей. Этими щупальцами-языками они обвили друг друга, оплели каждый сантиметр искажённого тела. Тонкие, как паутина, отростки проникли под незажившие края швов, лаская оголённые нервы и провода, вызывая спазматические подёргивания и короткие замыкания в оптике, что проявлялось вспышками света в их глазах — и стеклянном, и живом. Один из разделённых языков, холодный и шершавый, обволок глазное яблоко высокой, проник в щель между веком и роговицей. Он нежно, почти с благоговением, извивался на поверхности глаза, слизывая слёзную жидкость, пока зрачок не расширился от перевозбуждения, посылая в мозг волны искажённого, яркого удовольствия. Другие тонкие щупальца нашли отверстия в сосках — не естественные протоки, а хирургически расширенные поры, ведущие к чувствительным сенсорам. Они проникли внутрь, вибрируя, и низкая издала звук, похожий на шипение перегретого процессора, её тело выгнулось, а из имплантированного в горло динамика полился искажённый, цифровой стон. Другие щупальца устремились в ноздри, извиваясь в носовых ходах, царапая хрящ и стимулируя обонятельные импланты, заставляя их ощущать несуществующие, психоделические запахи. Ещё одни, более толстые отростки, без промедления скользнули в вагину и анус, но не как фаллосы, а как тысячи щупалец-пальцев, исследующих каждую складку, каждую чувствительную зону, каждую вживлённую электродную точку. Они двигались внутри с пугающей, нечеловеческой точностью, находя кластеры нервных окончаний и массируя их до тех пор, пока тела девушек не затряслись в немом, непрерывном экстазе. Пупок, превращённый в ещё один порт для подзарядки, также не был оставлен без внимания. Тончайшая нить языка проникла в него, достигая глубинных соединений, и слабый электрический разряд, посланный через неё, заставил мышцы живота обеих дёргаться в унисон. Их пальцы тоже предательски истончились, превратившись в стальные нити, которые оплели конечности, вплетались в волосы, срастались с проводами на затылке. Они стягивали плоть, не причиняя боли, но создавая постоянное, давящее ощущение полного слияния, удушающей близости. Их странная нежность испарилась, сменившись стремительным, механическим насилием. То, что начиналось как слияние, стало вторжением. Щупальца-языки, ставшие твёрдыми и цепкими, вонзились в каждое отверстие с силой, рвущей синтетические ткани. Не было больше ласк — лишь методичное, безжалостное проникновение, насилующее вагины, анусы, гортани, любые полости, созданные природой или хирургом. Их тела, не чувствуя биологической боли, отвечали на грубость лишь усилением экстаза — датчики зашкаливали, динамики хрипели от перегрузки, выплёвывая искажённые волны цифрового наслаждения. Затем их конечности, те самые гибкие руки с титановыми суставами, впились друг в друга. Не в объятия, а в плоть. Пальцы с лезвиями вместо ногтей вцепились в места, где под тонким слоем силикона ещё сохранились островки человеческой кожи на плечах, на бёдрах. Раздался влажный, противоестественный звук рвущихся мышц и ломающихся креплений — и сегмент руки низкой с клоком бледной плоти и торчащими проводами остался в захвате высокой. Без тени шока, низкая, её тело, истекая охлаждающей жидкостью, тут же приникла к окровавленному месту, втискивая в него свои щупальца, насилуя собственную рану, находя в этом акте саморазрушения пиковое удовольствие. Высокая, зажав оторванный сегмент между ног, принялась тереться об него, её стальные бёдра издавали скрежет, а из раны на её собственном плече, оставшейся от её собственной, оторванной кем-то конечности, вырывались снопы искр. Они вырывали друг у друга не конечности, а куски собственной истории, и тут же оскверняли их, превращая в инструменты для нового витка извращённого сладострастия. Это переросло в оргию вурдалаков. Их пальцы, подобные щипцам, разрывали кожу на животах. Из развороченных полостей были вытащены органы — блестящий, частично механический кишечник, почка в нейросетевой оболочке, пульсирующий синтетический мочевой пузырь. Они насиловали и эти вырванные внутренности, обвивая их щупальцами, разрывая их, втискивая в свои ещё функционирующие отверстия, искря электрическими разрядами, пока те не перегорали, испуская последние спазматические сигналы. Глаза Вэша стекленели. Чужак щёлкнул пальцами у его лица: — Эй. Не проваливайся. Он хочет, чтобы ты провалился. В голосе отчётливо слышалось раздражение. И… удовольствие. — Но, надо признать, — продолжил Чужак, медленно, будто смакуя слова, — Ливио попал точно по нервам. Красиво. Филигранно. Взял почти каждую слабую точку и вывернул её наружу… так, чтобы все видели. Он чуть рассмеялся — низко, тихо, неприятно. — Я бы ему аплодировал. Если бы меня не тошнило от этого ублюдка. Финальным актом этого апокалиптического сладострастия их руки, уже обагрённые смазкой и внутренностями, устремились к головам. Острые кончики пальцев вскрыли черепные коробки с хирургической точностью. Кости отъехали с тихим щелчком, обнажив мозг — не совсем человеческий, пронизанный светящимися нейронитными нитями и процессорными блоками. И в этот миг свет на сцене погас. Абсолютная тьма. И в ней — лишь звуки. Нечеловеческий, оглушительный визг, в котором смешались последние остатки биологического отчаяния и триумфальный рёв машин. Громкий, влажный хлюп, хруст, беспорядочные щелчки реле. И свет — не софитов, а снопы искр, вырывающихся из темноты. Короткие, ослепительные вспышки, в которых на долю секунды являлись очертания двух фигур, склонившихся друг над другом, их инструменты-пальцы, погружённые в самое святилище сознания, вырывающие последние, невообразимые волны оргазма прямо из пляшущих, перегорающих нейронов.

— Их мир рухнул, как карточный, под грузом новых правил,

Где выживал не умный, а бездушный и наглый.

Они пытались держаться… но почва ускользала,

И вот уже на дне — их души, что стали шарадой.

Теперь они — игрушки на потеху у толпы,

Что любит смаковать чужое паденье.

Две куклы с выжженной душой, увы,

Проигравшие в Урагане, имя которому — предательство.

Затем — резкая тишина. И одинокий, финальный щелчок, после которого даже искры умирают. Вэш зажмурился — кулаки дрожали. Чужак смотрел на него. Долго. Без мигания. — Слышишь этот хруст? — спросил он неожиданно. Вэш медленно поднял глаза. — Какой хруст? Чужак постучал костяшкой ему по виску. — Вот этот. Твой разум. Он треснул ещё. Пошёл новой, сочной трещинкой. Он произнёс это так, будто описывал треск шоколада на зубах. С удовольствием. — Это радует, — сказал Чужак. — Очень. Пауза. И в эту же секунду — едва уловимое, нервное: — …и раздражает. Он усмехнулся криво, злобно, с завистливой ноткой. — Потому что ломают моё мясо. Мою игрушку. И я делиться этим удовольствием — не хочу. Клуб захлебнулся экстазом. Воздух, густой от испарений наркотиков, пота и газа, звенел, разрываемый нечеловеческими звуками. Толпа не просто наблюдала — она проживала спектакль на сцене, доводя его до логического апокалипсиса. Пара существ со сросшимися позвоночниками бились в конвульсиях, их общая плоть рвалась по швам, обнажая клубки проводов, которые они, рыча, вонзали друг в друга, добиваясь коротких замыканий, от которых их тела дёргались в предсмертных спазмах наслаждения. Человек с грудной клеткой, заменённой на прозрачный кейс, внутри которого пульсировали его собственные легкие, разбил кулаком защитное стекло. Он запустил пальцы в свою же плоть, сжимая и разрывая её, а его сосед с восторгом слизывал тёплую кровь с осколков, смешивая её с химической смазкой, сочащейся из его механических суставов. На балконе существо с гидравлическими конечностями, закатив глаза, с такой силой сжало свою гортань рукой, что раздался хруст. Его тело обмякло, но блаженная улыбка не сошла с лица даже в момент агонии. Это была оргия самоуничтожения. Плоть и хром сплетались не в порыве страсти, а в акте взаимного осквернения. Провода впивались в живую кожу, передавая смертельные разряды. Биологические отростки прорастали в сервоприводы, заклинивая их. Повсюду — хлюпающие звуки рвущихся внутренностей, треск ломающихся имплантов, визг перегруженных динамиков и хриплые, последние вздохи. Клуб превратился в гигантский, пульсирующий организм, бьющийся в финальном, самоубийственном оргазме. Каждый его обитатель, отравленный зрелищем абсолютного распада, стремился превзойти его, уничтожив себя в волне небывалого, запредельного наслаждения. Удовольствие стало неотличимо от смерти, а жестокость — единственной формой существования. Свет софитов сузился, выхватив из мрака у края сценические фигуру Ливио. Его, теперь, черный костюм был безупречен, на лице — лёгкая, почти отеческая улыбка. Он склонил голову в немом поклоне, обращённом к Вэшу, сидящему в первом ряду. — Благодарю тебя, Вэш, — голос Ливио был бархатным и проникающим, как наркотик. — Благодарю за каждый стон, каждую слезу, каждую каплю откровения, которую ты подарил нам сегодня. Это представление… этот прекрасный хаос… был бы невозможен без материала, что предоставил ты. Он сделал паузу, давая тишине стать тяжелее. — Но ведь всего этого можно было избежать, не так ли? — продолжил Ливио, и в его глазах мелькнул холодный огонёк. — Будь ты чуть более разумен. Будь ты чуть менее упрям. Будь в тебе чуть меньше… этого наивного героизма, что всегда приводит к одному финалу. Ливио мягким жестом провёл рукой по воздуху, очерчивая пространство клуба. — И теперь я снова предлагаю тебе выбор. Не между плохим и худшим. А между формой и содержанием. — его взгляд стал пристальным, буравящим. — Я человек слова, Вэш. Ты соглашаешься на наш уговор: убиваешь неугодных мне, и я, так и быть, закрою глаза на твою дерзость, и даю тебе информацию. — Или… — его улыбка стала шире, но в ней не осталось ничего человеческого, — ты станешь частью Элизиума. По-настоящему. Не зрителем, не актёром… а декорацией. Вечным напоминанием о том, что происходит с теми, кто говорит «нет». Газ и это представление уже проделали основную работу. Твой разум висит на ниточке. Осталось лишь дёрнуть за нужные рычаги… и твоё «я» станет лишь набором сценарных ходов в нашем вечном спектакле. Он замолчал, оставив Вэша в оглушительной тишине, нарушаемой лишь тихим гудением аппаратуры и далёкими, приглушёнными стонами клуба.