Испорченный контракт

«Киборг»

(Несколькими днями ранее) Сначала было только жужжание. Глухое, нудное, как будто в черепе поселился рой пчёл и никак не мог выбраться. Николас медленно пришёл в себя, чувствуя, как под ним дрожит пол. Он лежал на чем-то твёрдом, холодном и липком. Металл? Кожа? Мясо? Он не был уверен. С потолка сочился тусклый красноватый свет, больше похожий на внутреннее свечение умирающей лампы, чем на настоящий источник света. Воздух был густой, пах железом и чем-то тухлым — как если бы ржавая труба сгнила изнутри, перемешавшись с гниющей плотью. Он пришёл в себя медленно, словно выныривал из вязкой смолы. Пальцы дрожали, как у больного лихорадкой, тело отзывалось тупой, глухой болью, будто кто-то методично бил по нему тяжёлой дубиной. Мутный, ржавого оттенка свет струился с потолка, искажаясь застарелыми трещинами в матовом стекле. Воздух был тёплый, влажный, с неприятным металлическим привкусом — как в гниющем трюме корабля. Пастор попытался приподняться — и ощутил, как что-то тянет его вниз. Его руки были стянуты к койке ржавыми кожаными ремнями. Запястья саднило, грудь тяжело вздымалась, как жабра у рыбы, выброшенной на берег. Голова гудела, в ушах звенело. Пастор дёрнулся, но ремни были крепко затянуты — впрочем, кто-то торопился, правая пряжка была не до конца зафиксирована. Он начал раскачиваться всем телом, дергая руку туда-сюда, пока, наконец, металл не лязгнул, и ремень соскочил. Освободив правую руку, он быстро — насколько позволяли обожжённые мышцы — разодрал остальные застёжки. Грудь пронзила острая боль, будто от свежего шва, и он зашипел сквозь зубы, прижимая ладонь к боку. Его тело было в бинтах, грязных и влажных, но не насквозь промокших. Под ними чувствовалась плотно притянутая к коже липкая ткань — возможно, кто-то пытался остановить кровотечение. Не важно. Он встал на ноги, покачнулся. Всё казалось чужим: тело, голос, сознание. И это место... Палата — если это можно было так назвать — была небольшая, но потолок уходил высоко вверх, теряясь в паутине труб, кабелей и проводов, свисавших, как кишки мёртвого зверя. Одна из стен, казалось, шевелилась, словно за ней кто-то царапал или скребся. Пыль, как седой туман, висела в воздухе, и каждый шаг Николаса оставлял лёгкие следы на полу, выложенном старой мозаикой. Он поискал взглядом свой крест — но ничего. Ни креста, ни сывороток, ни даже одежды, кроме рубашки, наспех накинутой на него кем-то. Дверь была одна. Угрюмо поблёскивавшая засовом. Похоронщик подошёл, толкнул её — заперта. Он осмотрел стены — ни окон, ни вентиляции, кроме узкой щели в потолке, откуда сочился жёлтый свет. Где он? Снаружи что-то промелькнуло. Тень? Нет, скорее движение, как будто кто-то прошёл по коридору. Быстро, почти неслышно. Он прислонился к двери, затаив дыхание. Никаких шагов. Только далёкое жужжание — то ли машинное, то ли живое. Он начал искать, где можно выбраться. Одна из стен была чуть темнее других. Он подошёл — и обнаружил старый шкаф, покосившийся, будто вот-вот развалится. Рядом стоял стол — на нём хирургические инструменты, покрытые ржавчиной и чем-то засохшим, красно-бурым. Внезапно свет моргнул. Несколько раз. Потом снова загорелся, теперь тусклее, будто наблюдал за ним. Этих пары мгновений хватило, чтобы увидеть за шкафом небольшую дверь с давно затертой табличкой «Выход». Дверь с небольшим усилием и скрипом поддалась. — Где я... — выдохнул он. Голос прозвучал чуждо, хрипло. Не было ответа. Он был один. Пока. Коридор за дверью был пуст… на первый взгляд. Он напоминал внутренности заброшенного организма, который продолжал медленно умирать, но почему-то не сдавался. Гниющие, облезлые стены были изрыты глубокими трещинами и коррозией, словно сами пытались сбежать изнутри. Местами штукатурка отваливалась огромными пластами, обнажая гниющую арматуру и тёмные, подвижные наросты, будто сросшиеся с конструкцией. Свет моргал нервно, то вспыхивая, то погружая всё в густую, вязкую тьму. Иногда он гас полностью, и в этой черноте слышался чей-то неровный, захлёбывающийся хрип — не то техника задыхалась, не то кто-то ещё, забытый, цеплялся за жизнь. Из вентиляционных решёток капала мутная жидкость, пахнущая гнилью, вонью дохлого мяса и старых медикаментов. На полу иногда можно было заметить засохшие следы — не следы ног, а будто что-то ползло, цепляясь за края стен и оставляя за собой слизистый, чёрный след. Николас шагнул за порог, придерживаясь за стены. Металл под ногами дрожал под каждым шагом, как будто весь уровень жил своей жизнью — или мучился в затянувшейся агонии. Свет тусклый, словно не хотел полностью разгонять темноту, будто боялся показать то, что прячется в углах. Провода висели, извиваясь по стенам как мёртвые лианы. Лампочки потрескивали. Где-то в глубине прозвучал металлический гул, словно что-то огромное двинулось в темноте. Он чувствовал — не один. Тело болело, голова кружилась, руки дрожали. Лекарств нет. Крест исчез. Но даже без них, инстинкт охотника не притупился. Тонкий шорох слева. Шорохи были постоянны. Что-то карабкалось, что-то царапалось, где-то хлопала створка. А где-то, прямо над головой, раздался металлический лязг, словно кто-то огромный пробежал по вентиляционному ходу, и вся система задрожала. Пыль сыпалась сверху, словно пепел с могилы. Никто не говорил вслух, но каждый, проходя по этим коридорам, знал: что-то здесь не просто живо — оно наблюдает. Он обернулся резко, но коридор был пуст. Только вентиляционная решётка качнулась — чуть-чуть, но достаточно, чтобы сердце ухнуло вниз. Там что-то было. Или есть. Или только что ушло. Шаги. Легкие, почти неслышные. Где-то далеко, по правому коридору. Или за спиной? Он обернулся — и снова ничего. Но… перед тем как он повернулся, он поклялся бы, что видел тусклое отражение в мокром полу. Что-то ползло. Из дальнего прохода доносился слабый детский хрип. Словно кто-то плакал. Или смеялся. — Кто здесь?.. — с трудом прошептал он. Ответом был слабый скрежет по металлу. Как когти. Или… зубы? Он двинулся вперёд, ведомый инстинктом выживания. Его тело кричало от боли, но что-то в мозгу удерживало его на ногах — может, страх, а может, чистое упрямство. Справа была смотровая палата — за мутным, потрескавшимся стеклом что-то шевелилось. Пастор подошёл ближе, заглянул сквозь мутную гладь — и встал, как вкопанный. На металлическом столе, залитом ржавой жёлтой лампой, бился человек. Или... нечто отдалённо его напоминающее. Его конечности были вывернуты под неестественными углами и при этом жёстко зафиксированы тяжёлыми, наскоро ввинченными металлическими обручами, вонзёнными прямо в кость — не кожу, не плоть — кость. Каждое движение сопровождалось не хрипами, а хлюпающим визгом, потому что вместо голосовых связок у него из гортани торчала живая трубка — с проводами и пластинами, пульсирующая, как вшитое сердце. Николасу показалось, что всё тело бедняги было вскрыто и заново сшито, как мешок. Кожа срезана лоскутами, сложена по бокам, как ненужный материал, грудная клетка не распахнута — а именно выломана, словно грубо разломанная дверь, и держалась на толстых штырях, удерживающих кости в постоянном раздвижении. Внутри... не было лёгких. Не было сердца. Всё было заменено на нечто механическое, склизкое, обвисшее, испускающее ржавые капли. По венам текла не кровь, а густая, чёрная, маслянистая жидкость, местами свернувшаяся, как грязь в сточной трубе. Одна нога... её не было вовсе. Вместо бедра росло что-то наподобие тонкой руки с множеством фаланг, и оно медленно шевелилось. Само по себе. Не координированно — просто... дёргалось, будто осколок сна, который всё ещё бьётся в теле, не зная, что оно мертво. Из-под рваной кожи живота наружу вылезали медные трубки и шланги, уходящие в стену. Видно было, как по ним гонят что-то тёмное, сгустки — словно внутренности бедняги теперь питали кого-то другого. На лице — полумаска, впаянная прямо в череп. Один глаз — человеческий, живой, судорожно дёргался и метался, как у затравленного животного. Второй — стальной, с линзой, что щёлкала и щелкала, наводя фокус, как у камеры. Изо рта свисала лента из проводов и сухожилий, скрутившаяся в подобие языка. Он дёрнулся. Словно узнал Николаса. Он бился, рвался, рычал... издавая звуки, которые нельзя было бы назвать ни человеческими, ни механическими. Это было... нечто третье. Из боков тела начали вытекать ручейки чёрной жижи, из которой поднимались пузырьки — и с каждым лопающимся пузырём издавался вонючий, липкий всхлип, как будто само тело плакало за него. И тут похоронщик увидел: под столом лежала старая табличка. Почти стёртая, но всё ещё читаемая: «Ассистент. Этап 2. Наблюдение: 48-й час». Глаза твари метнулись к нему. И засветились. Пастор попятился, рухнул на пол, пытаясь не закричать. Оно дёрнулось всем телом, забилось в путах, и в ту же секунду, будто среагировав на движение, по потолку что-то просвистело. Он успел заметить только три красных глаза, пробежавших по вентиляционной трубе, как по позвоночнику живого зверя. Всё тело Николаса покрылось липким потом. Он поднялся, не веря, что ещё может стоять. Стук сердца оглушал. Он продолжил идти. Коридоры будто становились уже. Слышались то ли шёпоты, то ли перешёптывания — но не человеческие. Словно голоса тварей, передающих его местоположение. Коридор был затянут плотной пеленой испарений. Плесень липла к стенам, капли вязкой жидкости стекали по трубам, изредка падали на ржавый пол. Вдруг раздался металлический лязг — будто кто-то уронил целый шкаф. Пастор замер за перекошенной дверью. Из тьмы выползло нечто: На первый взгляд — просто человек. Или бывший человек. Обнажённый, худой, с плотно сжатым ртом, залитым воском. Кожа натянута, будто склеена. Глаза — закрыты кожей. Он ходит медленно, шаркая ногами, но каждый его шаг оставляет кровавый отпечаток. Когда он подходит ближе, из его горла раздаётся хриплый визг, и тогда по телу расходятся трещины, из которых начинают вылезать скользкие, кишкообразные щупальца. Существо принюхивалось. Шагало медленно. Все ближе к Николасу. Пастор не отрывая взгляда попятился назад и, нащупав дверь, спиной вошел в помещение и закрыл дверь. Ожидая когда существо уйдет. Но ждать никто ему не позволил. Со всей силы в дверь что-то влетело и чуть было не отшвырнуло пастора вглубь комнаты. Еще удар. Понимая, что двери сдержать это нечто не получится, пастор воспользовался моментом и нырнул под ближайший стол. Похоронщик сжался под металлическим столом в, как оказалось, бывшем анатомическом классе. Свет мигал, выхватывая из темноты облезшие столешницы, покрытые пятнами крови. Поначалу казалось, что наступила тишина. Но потом в комнату ввалилась фигура, будто сложенная из разорванных глоток. На её груди зияла пасть, наполненная дрожащими голосовыми связками, вокруг шеи обвивались тонкие трубки, соединенные с динамиками, вживленными в рёбра. С каждой секундой оно кричало громче, вибрации шли по полу. В углу под столом кровь Николаса будто замерзала. Существо судорожно ходило по комнате, оборачиваясь на мельчайшие звуки, издаваемые ото всюду. Пастор прикрыл рот и наблюдал. Надо его отвлечь. К счастью на полу была разбросана куча банок и пробирок, что сыграло на руку. Он кинул одну из них вглубь комнаты, и та разбилась. Тварь завизжала и рванула к месту звука. Спотыкаясь и тараня все на своем пути. Этого хватило, чтобы выбраться из класса и аккуратно закрыть дверь. Надо двигаться дальше. Тише. Аккуратнее. Проходя по бесконечным коридорам, сквозь провал в полу Николас увидел зал, заваленный останками мебели и труб. Из люка вылезло нечто — громоздкое, как промышленный бак, обмотанное плотью и шлангами. У него не было ног — вместо этого оно ползло на мясных колесах, сливаясь с трубами, а за ним тянулась длинная кишка с засасывающим звуком. Голова представляла собой воронку с вращающимися лезвиями внутри. Из неё доносилось гудение, сопровождаемое звуками всасываемой плоти — будто кто-то перемалывает и одновременно сосёт кости. На потолке запрыгали крысы, спасаясь от него, а чудовище лишь повернуло к ним своё отверстие и втянуло несколько тел в один хриплый, отвратительный глоток. - Я попал в ад… - прошептал сквозь губы пастор, стараясь лишний раз не наступать на сетку арматуры, чтобы не потревожить мусорщика. Большинство палат были брошены в спешке — кровати вывернуты, каталки перевёрнуты, шприцы валялись повсюду, некоторые торчали из стен, как иглы, вонзённые в гниющий организм. На одном из столов лежала хирургическая маска, покрытая запёкшейся плёнкой, рядом — пустые баночки от препаратов, покрытые плесенью. Матрасы были прорваны, их внутренности выблеваны наружу, в них копошились чёрные пятна — неясно, были ли это насекомые или просто сгустки грязи, которые двигались от сквозняка. На стенах — надписи, нацарапанные чем-то острым. В них не было смысла, только повторяющиеся фразы, будто человек сходил с ума: «они смотрят», «где выход», «он всё ещё там», «это не врач». Иногда что-то резко падало в соседней комнате. Неясно — то ли баллон, то ли катушка. Иногда — слышался плеск. Будто кто-то медленно шагал по воде… или по слизи. Но когда подходишь ближе — ничего. Только тишина. И тени, которые не стояли на месте. Дальше по пути он наткнулся на детскую куклу. Она лежала посреди прохода. Без головы. Из её шеи торчал кабель. Он не дотронулся до неё. Просто прошёл мимо. Но… когда он обернулся — её не было. Лестничные пролёты были почти полностью обрушены. Некоторые вели в тупики, другие — в дыры, покрытые металлическими обломками. Где-то на полпути можно было заметить детский ботинок. Один. Маленький, розовый, давно потерявший цвет. Рядом — ручка от инвалидной коляски. Колесо валялось чуть дальше, среди обломков. На стенах — следы скольжения, как будто кого-то волокли, упрямо, с усилием, оставляя на краске длинные полосы тёмной жидкости. Что-то щёлкнуло. За спиной. Как фотоаппарат. Он повернулся медленно. Но снова ничего. — Кто здесь… — прошептал он в тишине. Вместо ответа — шаги. Тяжёлые. Скрипучие. Ритмичные, словно механизм. Идущий с клюкой. Он замер, дыхание сбилось. Но коридор был пуст. Шаги прекратились. А где-то в тени — засветились чьи-то глаза. Эти глаза во тьме… Сначала Николас подумал, что существо просто прячется. Но нет — оно поднималось. Медленно, бесшумно, по стене, затем — к потолку. Липкие клешни оставляли за собой следы, словно горячий воск стекал по металлу. Глаза… Нет, уже десятки глаз — вспыхивали то тут, то там, вспыхивали и гасли, как гниющие фонари. Существо было огромным. Оно не двигалось — оно скользило, напоминая перекошенную многоногую массу, придавленную к потолку чужими руками. Пастор понял: он не готов к такому. Не в том состоянии. Рана на боку всё ещё кровоточила, тело дрожало от слабости. Он медленно начал пятиться, но стоило только пятке заскрипеть по полу — как глаза щёлкнули, повернулись в его сторону. Все. Одновременно. Он развернулся и побежал. По коридору, обратно, туда, где хоть что-то знакомо — пусть даже этот ужас с изуродованным телом. Позади послышался влажный хлопок — как будто многоногая туша сорвалась с потолка. Затем второй. И третий. Оно двигалось. За ним. И тогда всё проснулось. Из-за стен, сверху, снизу — послышалось шевеление. Клекот. Щелканье, словно челюсти щёлкали в безумной последовательности. Далеко впереди, в темноте — взрыв стекла. Словно кто-то, или что-то, рвануло изнутри. Вокруг зашевелились тени, тени с кривыми руками, с челюстями, похожими на высохшие клешни, с выпадающими глазами и раздутыми животами. Николас бежал, цепляясь за стены, с трудом удерживая равновесие. Его тело не слушалось. Сердце билось в ушах. Он мимоходом увидел, как один из «пациентов» в палате сорвался с креплений, при этом вывернув себе плечо до кости, разодрав его до сустава — и вылетел через разбитое окно, оставляя за собой жирную полосу крови. Другой, без обеих ног, полз, как скорпион, держа себя на штырях, вбившихся в грудь, и орал: — Н-н-назад... н-назад... Н-не иди... Он не слушал. Он бежал. Справа хлопнула дверь, и из-за неё вылетело нечто. Оно было похоже на человека, если бы человека срезали по вертикали и сшили заново, но с добавлением лишних конечностей, торчащих во все стороны. На месте рта — щель, усеянная костяными иглами. Это существо врезалось в пастора, сбив его с ног. — Твою мать…! — зашипел он и с трудом ударил его локтем, отпихивая, но существо лишь зафыркало, выпуская из «рта» облако тумана. Он вскочил, схватил тварь обеими руками и с криком — ОТЪЕБИСЬ! — изо всех сил впечатал её в стену. Треск. Хруст. Что-то лопнуло. Пасть, больше похожая на моллюска, разлетелась на куски. Один глаз выскочил из орбиты и стек по щеке. Казалось, всё. Он победил. Но существо, взвизгнув, снова ожило и вцепилось в его руку. Зубы. Иглы. Металл. Плоть. — Сука...! — Николас зажал рот, чтобы не закричать от боли, и с остервенением размахнулся, ударяя тварью об пол, затем об стену — и, наконец, откинул её прочь. Она завизжала, заскребла по полу, но пастор уже мчался дальше, зажимая укушенную руку, по которой текла горячая кровь. Свет замигал. Впереди — табличка. Складское помещение. Он вылетел внутрь, не разбирая, что там, и захлопнул дверь. Через пару секунд в неё врезалась масса, будто стая крыс одновременно ударилась о дерево. Он нащупал ближайший стеллаж и, скрипя зубами, повалил его, прислонив к двери. Затем ещё один. И ещё. Всё, что нашлось. Тишина. Только тяжёлое дыхание и капли крови, падающие на пол. Он отполз в угол, сквозь боль, и только тогда позволил себе вздохнуть. Николас тяжело дышал, зажимая рану на руке. Горячая кровь сочилась сквозь пальцы, капала на грязный бетон, впитывалась в пыль и паутину. Его глаза метались по темному складскому помещению — тусклый, мигающий свет лампы вырывал из мрака лишь отдельные куски реальности. В углу валялась сломанная каталка, опрокинутый шкаф высыпал наружу пачки просроченных медикаментов и шприцев с почерневшими жидкостями. Здесь пахло старым железом, заплесневевшими бинтами и смертью. Николас осел на пол, тяжело выдохнул и, стянув с себя нижний край рубахи, порвал ткань зубами. Рука дрожала, но он туго перетянул укус. Место опухало, кожа пульсировала и чернела прямо на глазах — как будто яд, нечто живое, уже бежало по венам вверх. Он не знал, сколько времени у него осталось. Он поднялся. Склад был забит хламом: старые панели, искореженные аппараты, ящики с засохшими пиявками, исписанные метками, которые он не мог прочитать. На ржавом столе валялись какие-то ключи, что-то вроде маленького разводного инструмента — он схватил один, потяжелее, надеясь, что в случае чего им можно будет ударить. Он подошёл к полке с лекарствами — ржавые ампулы, разбитые флаконы, просроченные на десятки лет. Он вытащил пару и вскрыл одну — внутри плескалась густая, мутная жижа. — Блять, — прошипел он, и бросил флакон об пол, где он с треском разлетелся. И тут… Из темноты донеслось: — Беги. Он замер. Шёпот был детским, но странно глухим, будто прошёл сквозь воду. Прозвучал снова, чуть ближе: — Беги… беги… Звук начал двоиться. Затем троиться. Раздался хрип. Что-то затрещало, словно зубы по стеклу. Похоронщик попятился, сжимая ключ так сильно, что тот врезался в ладонь. Из тени, протянувшись из-под сломанной тумбы, вытянулась маленькая рука. Николас вздрогнул, но не отшатнулся. Он сглотнул, сердце колотилось. — Эй… — сказал он севшим голосом. — Всё в порядке… Я не обижу тебя. Я просто… я тоже не знаю, где мы. Хочу выбраться. Поможешь мне? Рука слегка дрогнула. Из-за металлического стеллажа медленно, будто боясь, показалась фигура — ребёнок, мальчик лет восьми, с взъерошенными волосами, в рваной рубашке, покрытой пылью и засохшей кровью. На щеке — ссадина, на лбу — синяк. На вид обычный ребёнок… слишком обычный для этого места. От этого — страшнее. Он стоял и смотрел на пастора, выдавливая: — Беги… быстрее… — Мы выберемся вместе, — тихо сказал Николас, подойдя ближе. — Всё хорошо. Ты в безопасности. Мальчик всхлипнул и вдруг подбежал к нему, обнял за бедра, вцепился руками. Пастор застыл, не зная, что делать. Сердце заныло — впервые за долгое время в этом аду он ощутил что-то человеческое. — Всё хорошо, — повторил он. — Я вытащу нас… Он замер. Сначала — странное ощущение на ноге. Сдавленное, болезненное. Мальчик сжал ногу сильнее. Слишком сильно. С такой силой, что Николас начал терять равновесие. — Эй… эй! — дернулся он. — Ты… слишком… И тогда он посмотрел вниз. Изо рта мальчика тянулось нечто. Тонкое, влажное, словно вытянутый язык или щупальце, покрытое мелкими присосками. Оно уже обвилось вокруг его бедра и вонзилось в плоть. Через секунду пастор увидел, как его штанина темнеет — ткань пропитывалась его собственной кровью. — Ублюдок!.. — выдохнул он, и схватился за то, что было в руке — ключ. Он ударил. Один раз. По голове. Глухой удар пришёлся об череп, но мальчик не закричал, только зашипел, как разъярённая змея. Его глаза распахнулись шире. Белки покрылись чёрной плёнкой. Из глазниц, из ноздрей, из ушей начали вылезать тонкие, полупрозрачные нити. Щупальце сжалось и рвануло. Николас прикусил язык, чтобы не заорать. Он снова ударил. И ещё раз. Со всей силы. Щелчок. Трещина. Челюсть мальчика разлетелась на куски — кость, плоть, зубы разлетелись по полу, но он не упал. Он, или оно, лишь взвизгнуло, и его внутренности вдруг начали выходить наружу — внутренности не человека, а что-то иное, скользкое, мясистое, с шипами. Оно попыталось вцепиться сильнее, но пастор, на одной воле, оторвал тварь от своей ноги и швырнул через весь склад. Оно глухо ударилось о стену, оставив кровавый след, но даже тогда, даже лежа на полу, продолжало двигаться, как будто его тело жило отдельно от разума. Похоронщик рухнул на колени, сдавленно дыша, глаза налились страхом и ужасом. Он не понимал, что это было. Он даже не хотел. Он просто рванул к двери, вбил в щель стеллаж, перегородил её полностью, и только тогда позволил себе упасть, задыхаясь, держась за ногу, откуда всё ещё текла кровь. А за дверью снова послышался шорох. Много шорохов. Царапанье. И чьё-то хихиканье. Николас тяжело дышал. Кровь на ноге всё ещё сочилась, но боль немного утихла — адреналин притупил ощущения. Он сжал зубы и стянул с себя ещё один кусок ткани — последний, оставшийся на рубашке, и плотно перевязал укушенное место. Щупальце оставило за собой глубокую рану, плоть опухла, края дергались от каждого движения. Простой узел — и никакой гарантии, что это поможет, но другого выбора у него не было. Он замер, прислушиваясь. За дверью стало тише. Больше не было воплей, ударов по стеклу, рычания. Лишь редкие шорохи — как будто кто-то царапался по стенам вдалеке. Живое молчание. Николас аккуратно встал. Тело ныло, рана пульсировала. Он подтащил стеллаж, стараясь не издавать ни звука. Металл скрипел, но он удержал его, опуская с предельной осторожностью. Затем медленно, миллиметр за миллиметром, он приоткрыл дверь и высунулся в коридор. Пусто. Он вышел, держа ключ в руке, словно нож, и, хромая, зашагал по коридору. Свет моргал, тени плясали по стенам. Каждый шаг отдавался эхом. Он старался не смотреть по сторонам, знал — если встретится взглядом с теми, кто был в палатах, если вызовет хоть какой-то интерес, он не доживёт до выхода. В окнах мелькали силуэты — одни просто сидели, раскачиваясь, другие дёргались, били себя в грудь, шептали. Один, заметив пастора, просто начал царапать стекло ногтями, оставляя на нём мутные следы, будто молил, чтобы его выпустили… или, возможно, наоборот. Николас вжался в угол, увидев, как по коридору, залитому тусклым светом, на четвереньках выползает жуткая масса — словно слипшиеся младенцы с проваренной кожей. Они шевелились в унисон, издавая сдавленные хлюпающие звуки. Центральное тело состояло из множества ртов, соединённых пуповинами, которые пульсировали и дергались. Некоторые «головы» были металлическими — их черепа заменили на гладкие, блестящие шлемы с трубками и иглами. Существо всхлипывало, как дитя, зовущие мать, при этом ползло, оставляя за собой тягучий след из гноя и машинной смазки. Пастор ощущал, как в животе заворачивается холодный страх. Он знал, что если оно услышит — побежит... но пока оно шло мимо, будто в поиске чего-то своего. Чего-то родного. Чего-то утраченного. Похоронщик повернул за угол и ускорился. Каждый шаг по полу отзывался гулким эхом, который не возвращался, как должен, а словно растворялся в чужом дыхании. С потолка доносилось щёлканье — будто кто-то лизал провода. Потом — шелест, как будто по стенам ползали детские ладони, цепляясь за каждый миллиметр. Иногда казалось, что шёпот доносится прямо из стен, и это был не язык, а сдавленные, гортанные, изувеченные слова. Бывали моменты, когда вдруг всё замирало — звуки гасли, лампы вырубались, и наступала такая мёртвая тишина, что сердце начинало биться громче обычного. В такие мгновения каждый чувствовал — что-то в здании слушает. Оно ждёт. И когда эта тишина рвалась, например, грохотом обрушившегося потолка в другом крыле или воплем чего-то нелюдского — это почти приносило облегчение. Потому что тишина была хуже. В ней — было оно. И вдруг — посреди жуткой тишины — он услышал мелодию. Нет, не музыку. Мычание. Хриплое, гортанное, но удивительно… мелодичное. Кто-то пел. Протяжно, размеренно. Как колыбельную, спетую языком, утратившим слова. Он замер. Сердце застучало. Это был голос. Живой. С надеждой, вцепившись в стену, Николас двинулся на звук. Чем ближе — тем яснее становился мотив. Песня не была агрессивной. Она была спокойной, почти ласковой. Убаюкивающей. И от этого — страшнее. Он увидел арку. Над ней, почти стертая временем надпись: "ОПЕРАЦИОННАЯ" Двери — полупрозрачные, измазанные чем-то бурым, почти непроглядным. Николас толкнул створку и зашел внутрь. Операционная возвышалась подобно амфитеатру без зрителей, огромная и будто предназначенная не для спасения, а для наблюдения за чьими-то страданиями. Пыль лежала даже на лампах, но свет всё ещё работал — тускло, слепо, мертвенно. Деревянные скамьи были наполовину развалены, на некоторых виднелись тёмные, засохшие пятна, будто кто-то пытался смыть кровь и сдался. Лестницы скрипели от малейшего прикосновения. Хирургический стол внизу, металлический и ржавый, стоял как алтарь — окружённый тенью, но отчего-то особенно хорошо освещённый. Воздух здесь был плотный, тяжёлый, словно пропитан годами боли и химией. Даже пустая комната казалась наполненной шёпотом. В помещении царил полумрак, но достаточный, чтобы спокойно работать. Несколько ламп под потолком мигали вразнобой, как если бы кто-то пытался моргнуть через боль. На металлическом столе лежало тело — располосованное, вскрытое, как учебный манекен… но кровь здесь была настоящей, сгустившейся, пахнущей железом и смертью. Перед ним, спиной к Николасу, стоял человек. Сгорбленная, костлявая фигура в обрывках одежды, похожих на хирургический халат, теперь уже серо-бурого цвета, вся в пятнах. Он аккуратно что-то делал руками, как будто собирал сломанный прибор. Мычал себе под нос. И двигался с пугающим… вниманием. Пастор застыл. Он не знал — затаиться или говорить. Он сделал шаг назад. Но голос раздался сам: — Рад вас видеть в здравии, Вульфвуд. — Говоривший не оборачивался. Голос был приятный, с бархатистыми нотками, но сквозь них чувствовалось… что-то глубоко гнилое. — Я боялся, что мои дети заигрались с вами. Они, знаете ли, не всегда понимают разницу между интересом… и обедом. — Он мягко хохотнул. Николас замер. Пальцы сжались в кулак. Голос узнал его имя. — Я бы пришёл за вами сам, — продолжил тот, всё так же не оборачиваясь, всё так же работая с телом на столе, — но, как видите… — он наклонился, сделал точный, хирургический надрез в области груди, — у меня тут… производственный процесс. А когда ты творишь, дорогой пастор, нельзя отвлекаться. Что-то влажное капнуло на пол. Пастор увидел, как от тела свисают жилы, одна из которых была прикреплена к самому хирургу — словно он подсоединён к нему, как к живому аппарату. — Я… не знаю, кто ты, — наконец выдавил похоронщик. — И не хочу знать. Где мои вещи? Я ухожу. Хирург замер. Несколько мгновений — абсолютной тишины. Даже лампы перестали мигать. Вся комната застыла. И потом голос стал ниже: — О, Николас… Фигура медленно повернулась, словно старый механизм, скрипящий в суставах. И когда лицо оказалось перед пастором — он не смог сразу понять, где заканчивается человек и начинается безумие. Это был старик. Пожилой, измождённый, с почти полностью отсутствующей кожей на лице — только шрамы, зажившие порезы, воспалённые швы, и странные участки, будто бы вышитые металлической нитью. Глаза... горели. Не образно — буквально. Из-под нависших век светились два тускло-красных огня, будто из глубины черепа сочилась жара. Из-под капюшона выбивались клочья почти выгоревших волос, седых, ломких. Но больше всего похоронщика поразили его руки и ноги — безобразно механизированные, даже не кибернетические в привычном смысле. Это были инструменты. Из локтей торчали шприцы, крючки, зажимы. Вместо пальцев — щупальца с насадками, гибкие, как кабели, с кончиками в виде пил и хирургических ножей. Импланты были отвратительны. Не гармоничные, как у городских техников, а как будто собраны из хлама и живой плоти, словно он вырезал их из кого-то и вживил себе. Николас отступил на шаг. Хирург повернулся обратно к телу, отсоединил несколько трубок, впившихся в плоть пациента, с мокрым шлёпаньем. Из ран брызнула кровь, и одна из трубок дрожала, словно змея, вытекала жидкость мутного цвета. — Прошу простить за… хаос, — сказал он. — Мои дети слишком любознательны. Иногда они проявляют инициативу. Неправильную. Он прошёл к стеллажу, открыв выдвижной ящик. Изнутри, среди множества флаконов и грязных инструментов, он достал колбу — маленькую, с дымящейся голубоватой жидкостью. Протянул её пастору. — Уверен, рана болит. Я не врач в традиционном смысле, но… это должно помочь. Николас уставился на колбу, сжав челюсти. — Что это? — выдохнул он. — Антисептик, стимулятор, местный регенератор… немножко обезболивающего. Коктейль, так сказать. Примитивный, но эффективный. — За идиота меня держишь? — пастор прищурился. Старик мягко усмехнулся. — Если бы я хотел вас убить, Николас… вы бы не добрались до этой комнаты. Вы вломились ко мне со спины. Я чувствовал, как вы дышали, я слышал ваше сердцебиение. Если бы я хотел, вы бы уже лежали на этом столе. — Чёрт... — выдохнул пастор, и, поколебавшись, выпил. Жидкость жгла. Гортань обожгло, как будто он проглотил горящий лед. Но почти сразу — тепло разлилось по телу. Раны начали стягиваться, боль ушла, только зуд остался. Укус на ноге уже не кровоточил — кожа стягивалась коркой, словно внутри него включили процесс регенерации. — Впечатляет, не так ли? — тихо сказал хирург и, прихрамывая, подошёл к старому, сломанному креслу. Опустился в него с кряхтением, кибернетические суставы скрипнули. — Старость… берёт своё, к сожалению. Даже с такими усовершенствованиями. Эти кости… они всё ещё мои. Он медленно потёр затылок металлической рукой, с которой свисали два капельника. — Что… здесь происходит? И где мои вещи? — похоронщик нарушил молчание, глядя на него. — Что я видел в коридорах? Эти пациенты, эти… твари. Это всё твоё? Он шагнул вперёд, голос стал твёрже. — Это не выглядит как клиника. Это не выглядит как помощь. Это похоже на… на ад. На то, что псих творит с людьми, чтобы… чтобы просто поиздеваться. Он почти выплюнул последние слова. Старик не сразу ответил. Он просто смотрел в потолок. Потом медленно повернул голову к пастору и… улыбнулся. — Может быть… — проговорил он. — А может, вы просто не понимаете замысла. — Ты называешь это замыслом? — Николас шагнул ближе. — Там ребёнок пытался меня сожрать, старик. Я отбивался, как от зверя, а ты сидишь здесь, как король на троне, окружённый... монстрами. — Ребёнок? — хирург усмехнулся. — Ах… он всё ещё играет в человека? Забавно. Я его не программировал. Он... сам так решил. Он откинулся в кресле, и взгляд его стал почти печальным. — Понимаете, Николас… я не делаю людей хуже. Человек — такая хрупкая машина… Так легко ломается. Столько усилий необходимо приложить, чтобы жизнь не угасла. Он повернулся обратно к похоронщику, и его глаза снова сверкнули багровым светом. — И всё ради чего? Чтобы страдать. Чтобы прожигать короткие жалкие годы в грязи. Я не ломаю их. Я — исправляю. Николас молчал, сжав зубы. Он чувствовал, как внутри всё холодеет. И не только от страха — тело снова начинало нудно болеть. Тяжесть нарастала в мышцах. Он напрягся. — Кто ты? — выдавил он. — Кто ты, чёрт возьми, такой? Старик чуть ухмыльнулся и развёл в стороны скрипящие руки с вживлёнными трубками. — Кто я? Многие называют меня Королём нищих. Глупое прозвище, честно сказать. Король… Я никакой не король. Он цокнул языком. — Другие зовут меня Киборгом. Об этом ходит много сказок. Особенно наверху. Он покачал головой с усталой иронией. — Но в узком кругу… в очень узком… меня зовут Аббадон. Пастор вздрогнул. — Аббадон... — Да, — с тихим удовлетворением кивнул старик. — В священных писаниях это имя значит «Ангел бездны». Палач. Хранитель преисподней. Он усмехнулся. — Но мне никогда не нравилось это религиозное толкование. Люди сами себе придумали рай и ад. Но, знаете, Николас… если вдуматься, это весьма подходящее имя. Потому что я несу избавление. Похоронщик хотел ответить, но слова застряли. Он заметил — что-то не так. Его руки налились тяжестью. Суставы стали ватными. Грудь будто сдавили. Мышцы ныли, а в глазах начало темнеть по краям. Он напрягся. — Что ты… что ты сделал? — хрипло спросил он, дёрнувшись назад. Сердце стучало с каждой секундой всё сильнее — но движения давались всё хуже. Аббадон даже не шевельнулся. Он лишь смотрел с тем же лицом, будто всё было ожидаемо. — Я не соврал, Николас. Я сказал: лекарство поможет. И оно помогает. Видите? Рана почти зажила. Кровотечение остановлено. Вы — живы. Он поднялся медленно, весь корпус его тела издал скрежет, как будто внутри работали старые поршни и гидравлика. Он стоял теперь в рост, высокий, хрупкий, но жуткий, как фигура из кошмара. — Но вы ведь понимаете, да? — сказал он тихо. — Для работы нужен целый и здоровый организм. А не полутруп с перебитыми костями и истекающий кровью. Пастор отступил, но ноги дрожали. Он попытался схватиться за стену, но пальцы скользнули. Он чувствовал — веки наливаются свинцом. — Ты… — прошипел он. — Тише, тише… не тратьте силы. Аббадон сделал шаг ближе. Темнота сжималась по краям зрения. Всё тонуло, размывалось. Только эти глаза… Красные. Светящиеся. Всё ближе. — Спите, Николас… — голос звучал уже изнутри черепа. — Спите, а когда проснётесь… Мы поговорим о вашем будущем. Всё исчезло. Оставались только глаза, и голос, тянущийся, как шёпот во сне. Сознание возвращалось, как грязная вода, протекающая сквозь пальцы. Сначала был лишь свет. Яркий. Белый. Леденящий. Потом — звук. Монотонное позвякивание металла. И только потом — боль, приглушённая, далекая… почти нереальная. Пастор попытался вдохнуть — горло сдавило. Он не мог пошевелиться. Ни пальцем, ни губами. Только глаза — медленно, будто через ржавые петли, он приоткрыл их. И замер. Аббадон стоял у него в ногах. Освещённый только лампой над операционным столом. Рука с множеством суставов и шлангов неспешно двигалась, удерживая что-то похожее на пилу, но с изогнутыми сегментами и зубьями, как у жука. Он держал её двумя руками, одной биомеханической, второй — с обнажённой плотью, обмотанной медными жилами. А внизу… Николас видел свою ногу. Разрезанную. Распиленную. Сухожилия стягивались, как лопнувшие струны. Мышцы лопались с мягким хрустом. Кровь не вытекала — с неё стекали лишь медленные капли. Вены пережаты, артерии зажаты блестящими скобами, словно он — машина, не человек. Он попытался закричать. Ничего. Только глухое дыхание в собственных лёгких. Рот не слушался. Веки дрожали, но не опускались. В груди нарастал ужас, от которого хотелось умереть прямо сейчас. Аббадон поднял глаза, как будто почувствовал, что Николас снова с ним. — А, ты очнулся. Не обессудь, если мы перейдем на «ты». Он произнёс это буднично, почти дружелюбно. — Не волнуйся. Ты ничего не почувствуешь. Это ведь совсем не то, чего ты ожидал, да? Он отложил пилу, и рядом на подносе что-то шевельнулось. Николас косо глянул туда — и увидел свою ногу. От колена и ниже. Голая. С отрезанным участком бедренной кости. Она всё ещё дёргалась. Хирург отстегнул от своей руки шприц, вставил его в имплант у плеча, надавил — и жидкость, черновато-зелёная, потекла в пробирку. Он продолжал говорить, не прерываясь: — Твоего креста здесь нет, одежда сожжена. Но я нашёл сыворотку. Интересная вещица, даже любопытная. Формула, конечно, старьё. Ретроспектива конца эпохи Преобразования. Полевое средство. Дешёвое. Эффективное лишь в пределах трёх часов. Он усмехнулся. — Я собрал свой раствор на коленке, Николас. Просто чтобы не потерять тебя. И даже он оказался… куда лучше. Он наклонился ближе, и пастор снова увидел его лицо — все в шрамах, как карта войны. Глаза… горящие красным светом, как у зверя, как у машины. Волос почти не осталось. Кожа на шее стянута трубками, из которых доносилось шипение и капли конденсата. — Знаешь, что меня всегда поражало? Люди верят, что на каждый вопрос есть ответ. Они ищут его в книгах, в религиях, в науке, в людях… Они уверены — если задать вопрос правильно, ответ найдётся. Настоящий. Он выпрямился, положив кровавый инструмент на поднос. — Но вот что я понял, Николас… Голос стал тише. Тяжелее. Почти проповедь: — До чего же наивно было верить в существование однозначного ответа на каждый вопрос. В существование разгадки для каждой тайны. В существование единого Божественного света, который управляет всем и вся. Говорят, есть свет, несущий истину и любовь. А я говорю: есть свет, который ослепляет нас и заставляет спотыкаться по причине нашего невежества. Он подошёл ближе, пока его силуэт не заслонил собой лампу. — Я искренне мечтаю, что когда-нибудь придёт день, и люди отвернутся от невидимых чудовищ, чтобы снова принять более разумный взгляд на мир. Но эти новые религии… Он склонил голову вбок. — Они сулят нам такие ужасные наказания, если мы их отвергнем. Он пожал плечами. — Сдаётся мне, этот страх будет и впредь держать нас в плену того, что на самом деле является величайшей ложью, когда-либо звучавшей в этом мире… Он коснулся лба похоронщика холодной металлической фалангой. — Жить - бессмысленно, надежда - мертвая концепция, все знания — лживы. Тебе повезло, Николас. Ты получишь шанс увидеть всё как есть. Тут же что-то щёлкнуло — и по руке Аббадона прошёл разряд, за ним последовал всплеск жара, как будто внутри тела пастора включили двигатель. Сознание поплыло, и он снова начал тонуть… Сознание возвращалось рывками — как будто кто-то стучал изнутри черепа, требуя внимания. Николас застонал. Рот пересох, язык казался чужим, губы потрескались. Он не сразу понял, что лежит на том же металлическом столе, где в последний раз чувствовал, как иглы пробивают грудную клетку, извлекая что-то важное. Воздух вонял горячим мясом и медикаментами. Он медленно повернул голову — хирурга не было. Ни шороха. Ни слов. Только капельницы, таинственно мигающие аппараты и тьма за дверью. Рядом валялась какая-то сломанная аппаратура, на полу поблескивали крошки стекла. Он дернулся — левая нога не отзывалась. Опустил взгляд. Обрубок. Кровь уже не текла — всё давно почернело и подсохло, покрывшись коркой. Но боли хватило бы, чтобы вырубить любого. Пастор лишь стиснул зубы и сполз со стола, хватаясь за край, как за последнюю грань между ним и смертью. Грохот. Его тело ударилось о пол, как мешок с тухлым мясом. Он зашипел, прикусив губу, и пополз, скребя пальцами по металлическому покрытию, оставляя ало-чёрный след. В каждом движении — ярость, голод к жизни и безумие. Рядом — груда старых металлических шкафов, раковина, полуразбитый экран. Он прижался к тени между ящиками и затаился. И именно в этот момент дверь отворилась. — О… — протянул голос, как будто с наслаждением тянул первую затяжку сигареты. — А ты действительно умеешь удивлять. Неожиданно. Хотя… признаю, весьма вдохновляюще. Шаги. Гулкие. Мерные. Как будто что-то тяжёлое ступало вразрез с человеческой походкой — слишком правильный ритм, будто механический. — Я был уверен, что без ноги ты не рискнёшь. Учитывая твоё состояние… ха, глупо, конечно. Кто ж удержит пса, если он чует свободу? Он не спешил. Он играл. Николас затаился, прижав рот к предплечью, глотая собственную кровь и слизь. Его глаза метались по комнате в поисках чего-то — чего угодно. Оружия. Выхода. Укрытия. — Давай… сделаем это интересным, — прошипел Аббадон. — Я погашу свет. Темнота сомкнулась, как пасть. Казалось, что сама тьма была плотной, вязкой, будто мазут — она всасывала звук, убивала зрение, вползала под кожу. Воздух стал тяжелым, как будто его выкачали из помещения, а лёгкие пастора внезапно отказались работать. Он полз, согнувшись пополам, обрубок ноги волочился по полу, издавая еле слышный шелест. Каждый выдох похоронщика казался предательством. Он зажал рот и нос предплечьем, вдавливая челюсть в ткань с такой силой, что едва не подавился собственной слюной. Сзади мигнули красные огни — два глаза в форме точек, горящие на уровне человеческого роста. Они не двигались прямо — они ныряли, как умирающие угли, то появляясь за одним из столов, то неожиданно вспыхивая под потолком. В какой-то момент глаза были вовсе на полу, как будто сам хирург ползал рядом, подражая своей жертве. — Тук-тук... — донёсся тихий, почти ласковый голос откуда-то сбоку. — Ты ведь ещё здесь, да? Николас в панике застыл. Сердце билось так яростно, что он чувствовал, как вибрация отдаётся в зубах. Он медленно поднёс руку к груди, стараясь сдавить ребра, будто это могло его заглушить. Мелькание глаз — они перемещались, как рыбы в аквариуме. Без логики, без цели. Один — перед ним. Другой — уже позади. Третий — исчез. Четвёртый — у самого пола, в полуоткрытой вентиляции. Всё тело пастора покрывал липкий пот, кожа зудела, как будто под ней ползали муравьи. Он начал ползти, миллиметр за миллиметром, на ощупь, стараясь не задеть ничего: ни осколка, ни провода, ни обрывка ткани. Один неудачный жест — и конец. Под его рукой вдруг что-то захрустело — кость? щепка? — и в ту же секунду вся комната окуталась звоном шагов, резких, нечеловечески быстрых. — Ах... ты всё-таки решил пошевелиться? — тихо, будто прямо у уха. Он отпрянул, вдавившись в стену, кожей ощущая, как близко враг. Ноздри заполнил запах: жареного мяса, ржавчины и мокрых бинтов. Скрежет. Красные глаза выплыли из темноты прямо перед ним, но он — не дышал, не моргал. Только медленно пятился. Страх был животным. Низким. Он чувствовал, как мочевой пузырь вот-вот поддастся, но сдерживал всё, что мог. Где-то в углу снова сверкнули глаза. — Мне интересно, где кончается воля… а начинается инстинкт. — произнёс хирург уже слева, хотя глаза были справа. — Сколько нужно страха, чтобы ты перестал ползти? Николас замер, пальцы сжались, кожа на них содрана. Он полз, как раненое животное, к ближайшей консоли, под которую можно было забраться. Он почти влез, когда услышал потрескивание, словно пальцы скребли по металлу прямо за его спиной. — Я же говорил, что твоё сердце издаёт куда больше шума, чем ты думаешь… В эту секунду перед лицом вспыхнули два глаза, прямо из пустоты — ослепительно яркие, красные, бесчеловечные. Из тьмы вырвался силуэт, лицо — искажённое, шитое, кожа натянута на чужую черепную коробку, рот в полуулыбке, а за ним — кромешный ужас. Аббадон тянулся к его голове, тело обмякло. Всё затопила тьма и звон в ушах. Сон пришел внезапно. Никакого провала в темноту, никакого ожидания — он просто оказался там. Всё вокруг будто застывшее — серое небо, мёртвый ветер, и здание приюта, полузасыпанное песком, будто его вытолкнули из памяти наружу. Окна смотрели пусто. Как черепа без глаз. Он знал это место. Даже запах — пыль, грязь, детский страх. Тело отозвалось чужой, давно забытой дрожью. Из приоткрытой двери вышла девочка. Худая, в ночной рубашке, белоснежные волосы спутаны, касаются пола. Лицо почти не видно за прядями. Она шла медленно, не глядя по сторонам. — Эй… — выдохнул Николас, и голос его сорвался, как ржавый замок. Она остановилась. Медленно повернула голову, волосы откинулись — и он увидел фиолетовые глаза, полные слёз. — Ты бросил меня… — прошептала она. - Ты ушёл. А мне было страшно… Слёзы катились по её щекам, но она даже не вытирала их. Просто смотрела. И в её взгляде была не злость, нет — мучительная обида, сломанная любовь. — Я звала тебя… кричала… а ты… ты ушёл… — Нет… я… я не знал… — захрипел пастор, делая шаг вперёд, руки тряслись. - Я не хотел тебя оставить… — Ты всегда так говоришь… — её голос стал старше, как будто под ним звучал ещё один, взрослый, холодный. - Ты всегда убегаешь, когда становится страшно. Он бросился к ней, но земля раскрылась, как гнилой рот. Из песка вылезли руки, бледные и искалеченные, хватая его за ноги, грудь, тянут вниз. Девочка не двигалась. Лишь смотрела, плача, сквозь пыль и жар. — А я всё ждала… всё надеялась, что ты вернёшься. Но ты не пришёл, Николас… ты не пришёл за мной… И её фигура рассыпалась в песок, ветром разнесло белые волосы. Он кричал, пока всё вокруг не разорвало вспышкой боли. Николас проснулся вновь. На этот раз не было света. Не было мягкого перехода между сном и реальностью. Только резкий толчок боли — как будто в грудь забили гвоздь. Он дернулся, но тело предало его. Всё, что он мог — смотреть. Глаза дрожали, дыхание рвалось. Он не чувствовал ни рук, ни ног. Было ощущение, что его разобрали на запчасти, и теперь собирали обратно… или вовсе нет. Перед ним — всё та же лампа. Только теперь свет бил прямо в лицо, так, что на периферии мелькали тени инструментов. — А вот и ты, — раздался знакомый голос. Голос спокойный, холодный, будто кто-то зачитывал письмо. - Опрометчиво, признаю. Следовало всё-таки тебя привязать. Но, признаюсь, наблюдать за тем, как ты ползёшь, будто сломанный зверёк, было... вдохновляюще. Не спеши вставать. Твое сердце меня интересует больше, чем ты сам. Визг. Скрежет. Похоронщик попытался закричать, но голос не слушался. Только дрожащий выдох. Аббадон стоял над ним. В руках у него — распатор, старый хирургический инструмент, с загнутым концом и пилообразной кромкой. Кровь стекала с него, падая на металлический поддон под столом. Она не просто капала. Она сочилась ручьём. — Сыворотка, которую тебе дала организация… любопытная штука. Он заговорил, надавливая на грудную клетку Николаса, пока не захрустнули рёбра. — По идее, она должна была сделать из тебя машину для убийства. Мутанта. Тебя должно было разорвать изнутри, как щенка, которого пытались надуть насосом. Или, наоборот, превратить в бога. Хирург ловко вонзил распатор между рёбер, как нож в кожу фрукта, и раздвинул кость с отвратительным, плотным треском. Мышцы лопались. Хрящи тянулись, как резина, и рвались. Кровь заполнила поле зрения, пока роботизированный манипулятор не откачал её трубкой, всосав с бульканьем в резервуар. Николас не чувствовал боли. Но он чувствовал всё остальное. Давление. Тянущее напряжение сухожилий. Вибрацию инструментов внутри своего тела. — Я уже ввел тебе дозу, Николас. Огромную дозу. Он наклонился ближе. Глаза горели ядерным алым. — Ты не поверишь, но ты отращивал ногу больше десяти раз. За один час. Хирург хихикнул, словно ребёнок, нашедший нового жучка. — Но что-то… мешает. Сыворотка не работает, как надо. Ты не мутируешь. Не рвёшься изнутри. Ты регенерируешь — но не превращаешься. Как будто что-то фильтрует реакцию. Что-то внутри тебя. С этими словами, он разломал грудину, ввинтив в неё гидравлический растяжитель, и раздвинул грудную клетку пастора. — Вот он ты, — выдохнул Аббадон, когда его инструменты опустились в раскрытую грудь. — Моё милое сердце. Он убрал остатки плоти и наконец добрался до органа. Сердце похоронщика билось, всё ещё живое, ярко-красное, сочившееся кровью… но что-то обвивало его. Что-то чёрное. Мерцающее. Паразит. Он был похож на слизня, но с тонкими нитями, впившимися в ткань сердца. Его тело пульсировало в такт ударам сердца Николаса, а крошечные присоски блестели влажным светом. Он дышал. Хирург застыл, заворожённый. — Так вот оно что… Он потянулся щипцами, и паразит зашевелился. — Маленький предатель. Маленький тюремщик. Ты пожираешь сыворотку. Ты фильтруешь её, не давая ей разбудить зверя. Аббадон рассмеялся. Не безумно — радостно. Как учёный, обнаруживший ключ к уравнению. — Вот почему твои кости не ломались, когда должны были. Почему твоя плоть не ползла по полу, как у моих детей. Ты был закрыт, Николас. Спрятан. Он достал скальпель, микроскопический, тонкий, почти хирургически ювелирный. — Пора… открыть замок. Паразит почувствовал. Он забился. Щупальца соскользнули, впились в ткани. Пастор почувствовал вибрацию в груди, будто кто-то пытался вырваться изнутри. Хирург резал. Кровь брызнула вверх, попав на его халат. Паразит взвизгнул. Его плоть лопнула, выпуская чёрную жидкость, будто мазут. Скальпель продолжал работать, отрезая слой за слоем. — Тихо-тихо-тихо… Всё будет хорошо. Машины жужжали. Костные опилки летели в воздух. Органы двигались. — Я освобожу тебя, Николас. Ты рождён не для того, чтобы быть человеком. Ты — нечто большее. Аббадон не сводил глаз с пульсирующего, чёрного тела паразита. Он держал его щипцами, как хирурги держат опухоль, вырезанную с предельной осторожностью, почти с почтением. Существо билось в металле, издавало мерзкие, булькающие звуки, будто пыталось дышать — или молить о пощаде. — Какой упрямый… — прошептал старик. — Как долго ты прятал его от меня, Николас? Он поднёс паразита к лампе. Тот завибрировал, скрючился, сворачивался, как червь под солнцем. — Это… любопытно. Нечто вроде симбиота. Не просто паразит. Он… регулировал тебя. Дозировал. Он не давал тебе умереть. Он подавлял то, что должно было тебя разорвать. Как жалко. Тебе могли бы поклоняться. А ты ходил с этим… ошейником. И где же ты подцепил его... Он отложил существо в стеклянную колбу, запечатал её и подключил к изолированной камере с жидким азотом. Та зашипела, замораживая живое тело до состояния спокойствия. Аббадон повернулся к Николаcу. Он был в крови. По локоть. Его халат стал алым фартуком. На шее качались инструменты, как ритуальные обереги. Механические пальцы пощёлкивали, щёлкали, как кастаньеты. — Я, признаться, ожидал от твоей плоти большего. В моей практике были куда как более интересные экземпляры, — его голос был похож на скрип ржавого скальпеля по стеклу. Пальцы, длинные и металлические, с мерзкой точностью собирали нечто из разрозненных запчастей, разложенных на залитом желтым светом столе. — Но ты… ты умудрялся удивлять меня с каждым новым разрезом. Какая досада, что я не приложил руку к твоему сотворению. Он повернулся, и тень от его высокой худой фигуры накрыла Николаса с головой. — Плоть взрослого самца, выточенная до пика человеческих возможностей… но с разумом невинного младенца. Двигатель мощью в сотню лошадей, запертый в клетку детских запретов. Всё это, мой мальчик, не ново. Но я изумлен — как твое существо вообще уцелело после таких варварских вмешательств? Старик с шипением дотянулся до массивного агрегата, покрутил вентили, и с противным, сдавленным визгом в стеклянную колбу хлынула мутная, фосфоресцирующая жидкость, окутывая комнату едким паром. — Возможно, детское тело было более… податливой глиной для столь топорных лепков, — прошептал он, приближаясь к столу. Его дыхание было холодным и влажным. — Но главная загадка остается. — Он наклонился так близко, что Николас увидел в его красных глазах свое искаженное болью отражение. — Откуда у тебя ВНУТРИ эти знаки? Глаза хирурга вспыхнули. — Такие метки носят лишь сами Станции… и двое из плоти и крови. Один из них истлел в могиле годы назад. Так чье же клеймо выжжено на твоей душе, мальчик? Хирург замер, его алчный взгляд, еще секунду назад пылающий нездоровым любопытством, внезапно потух, стал отстраненным и практичным, как у механика, оценивающего инструмент. — Занимательно... До невозможности занимательно, — прошипел он, больше себе, чем Николасу. — Но позже. Сейчас... — старик нагнулся к столику и взял огромный инъектор, в резервуаре которого густо пульсировала зелёная светящиеся субстанция. Сыворотка. Не та, которую пастору дала организация. Эта… новее. Грязнее. Живее. Хирург поднял её на уровень глаз. — Интересно же, Николас… Как далеко ушла твоя святая организация без меня? Он вонзает инъектор прямо в сердце, в самое мясо, не дожидаясь ответов. Жижа вливается. Пульс ускоряется. Вены темнеют. Мышцы дергаются. Пастор хотел заорать. Но рот не слушался. Только глаза — дикие, красные от боли и света — смотрели вверх, прямо на изуродованное, шрамами исполосованное лицо Аббадона. Тот смотрел на него с вниманием, как на реактивный двигатель, который вот-вот запустится. — Эта доза сломала бы троих моих детей. Но ты… Ты теперь без узды. Он провёл пальцами по лицу похоронщика. Металлический ноготь царапнул щеку. — Отдохни, Николас. Ты должен быть свежим, когда начнётся настоящее превращение. Хирург щёлкнул пальцами. Что-то впрыснулось в капельницу. Сознание Николаса ушло, как камень на дно. Последнее, что он увидел, — ярко-красные глаза старика, отражённые в лампе над головой, и отблеск его собственных, начинающих мутировать зрачков. Боль была невыносимой. Она не разжигалась внутри — она разрывала. Как будто тело пастора подцепили крюками изнутри и начали выворачивать, лопать жилы, ломать кости, перестраивая его изнутри заново. Он очнулся с криком, который даже не был человеческим — больше похожий на вой, выдохнутый из самого нутра. Его спина выгнулась дугой, мышцы сводило в судорогах, и всё тело дергалось на столе, пока ремни натягивались до предела. Вены — багровые, фиолетовые — вспухли, будто под кожей ползли ядовитые змеи. Кожа на лбу начала трескаться, и оттуда вместе с потом сочилась густая, черная кровь. Изо рта текло нечто чёрное, вязкое, как нефть, с мерзким, сладковатым запахом гнили и металла. Он давился ею, выплёвывал на грудь и стол, пока эта жижа не начала проедать столешницу, оставляя в ней пузырящиеся следы. И тут ремни не выдержали. Мускулы, растянутые до предела, рванули — и с глухим треском одна из креплений отлетела. Ещё рывок — и Николас сорвался со стола, рухнув на пол, как мертвец. Он не мог кричать. Горло было сожжено изнутри этой проклятой кровью. Он только сипел, пытаясь вдохнуть воздух. Полз. Вытягивая руку за рукой, оставляя за собой чёрный след — бурлящий, как кислотный гной, он тянулся к двери, хватаясь обрубком ноги, где из рваной, дымящейся плоти уже начали пробиваться фрагменты новой кости. Она щёлкала, вырастая изнутри, покрытая алым мясом, а потом быстро затягиваясь новой кожей. Мышцы рвались и тут же восстанавливались. Это была не регенерация — это была пытка. Он заорал. Этот крик не был похож ни на один крик, что издавал человек. В нём была тоска, ярость, боль и ужас, перемешанные в один нечеловеческий звук. И в этот момент началось нечто хуже. Кожа на спине пошла волнами. Сначала вздулась, как будто под ней копошилось что-то живое, потом треснула. Из рваной раны показались острые костяные отростки — рёбра, будто они начали расти не внутрь, а наружу. За ними — вывороченные позвонки, изгибавшиеся в неестественных направлениях. Плоть трещала, рвалась, кровоточила, и из неё, содрогаясь, вылезли два крыла. Сначала — как два обломанных хребта, потом — покрытые грубой, скользкой массой мышц, и наконец — чёрными перьями, вонзающимися в мясо как иглы. Каждое перо росло сквозь кожу. Николас визжал. Ударялся телом о пол, как раненое животное, пытаясь сбросить с себя это проклятие. Крылья продолжали расти, выпрямляться, разрывая спину окончательно. Кровь хлестала на стены, на пол, срываясь каплями в уже дымящийся след. Комната наполнилась смрадом ожога, гнили, металла и чего-то животного. Наконец, из груди пастора вырвался рев. Что-то среднее между рёвом хищника и нечеловеческим плачем. Он разнесся по всей лаборатории, как сигнал. И отовсюду, в этих гнилых кишках города……ему ответили. Сотни, тысячи. Шипящие, стонущие, воющие. Из стен, из шахт, из тьмы. Звук, от которого мурашки шли по коже. Нижний уровень проснулся. Чудовище, что некогда было Николасом, ползло по коридорам, раздирая стены когтями и спиной, что теперь венчалась кривыми, почти костяными крыльями, покрытыми чёрными перьями. Оно хрипело, и каждый вдох был как рев вулкана. Тело росло, распирая кости, вытягивая мускулы, и сам коридор стал казаться тесным. Свет мерцал, стены шипели под каплями черной крови, оставляющей за собой бурлящий след, словно кислота жрала металл. Первые твари — испорченные дети Аббадона — выскочили из смежных дверей, почуяв запах. Один бросился на похоронщика, вгрызаясь в плечо, но тот лишь рванул головой и впился зубами в существо, разрывая его на части. Кровь и слизь брызнули в стороны. Второе существо было быстрее, тонкое и изломанное, как паук, оно запрыгнуло на спину Николаса и начало рвать его перья, вгрызаясь в мышцы. Но существо снова вскинулось, резко упершись в стену, и с хрустом впечатало тварь в бетон, разорвав её пополам. Части тел падали на пол, шевелясь, пока черная слизь не начала разъедать их остатки. Где-то сверху, словно из самого воздуха, раздался хриплый, восторженный голос: — Великолепно... Восхитительно! — эхом разнеслось по помещению, голос будто струился по трубам и кабелям, словно сам комплекс дышал Аббадоном. — Простите меня, мои дети… но законы природы никто не отменял. Сейчас... Николас стоит выше вас. В пищевой цепи, в иерархии силы. В онтологии превосходства. Существо, в которое обратился пастор, зацепило когтем трубу, и она взорвалась паром. Он прошёл сквозь облако как демон из старых легенд — клубы пара, перья, кровь и раскалённые осколки. — Это напоминает мне одного мальчика… — продолжал Хирург. — Сынишка моего коллеги… о, как мы спорили с этим святошей. С этим наивным глупцом. Небраска… кажется так. Он верил, что душа превыше тела. Ха! А я… я хотел доказать ему обратное. Пастор проломил очередную стену, оставляя за собой глыбы бетона, пока всё вокруг грохотало. — Его сына звали Гофсеф. Мягкий, доверчивый… но с прекрасным генетическим потенциалом. Единственный изъян был в его мозге. Опухоль, причиняла огромную боль и остановила сознание на уровне пятилетнего ребенка. Я пообещал ему, что исцелю мальчика. И тогда, когда начались первые мутации, я сказал Небраске, что Гофсеф не смог пережить операцию. Какой отвратительной, дешевой ложью был этот покров… Но он сработал. Из тьмы выпрыгнул ещё один из «детей». Он напоминал мешок плоти, из которого торчали десятки глаз и конечностей. Существо завизжало и кинулось на Николаса. Тот рванул его пополам, словно мокрую тряпку, бросив половину в стену, а вторую сжевал, раздавив челюстями. — Гофсеф был… исключительным. — Аббадон говорил всё с тем же любопытным восторгом, будто комментировал медицинский эксперимент. — Его тело рос… оно трансформировалось. Впитывало всё. Даже боль. Он пережил процедуры, которые сломали бы легионы. Но, знаешь, что он делал, когда всё начиналось? Он просто… молчал. Даже не кричал. Гул прошёл по полу, и из глубин комплекса ответил рев — что-то отозвалось на присутствие пастора. Какая-то тварь, что спала долго, слишком долго. — И вот теперь ты, Николас. Чудовище, что пожирает чудовищ. Похоронщик, всё ещё больше зверь, чем человек, захрипел, кровь капала с челюстей, руки раздувались. Перья срывались с его тела, скользя по воздуху. Он зарычал, и стекло вдоль стен лопнуло от давления. Где-то глубоко под ним, в черной чреве комплекса, что-то зашевелилось. Ответное урчание прогремело, будто пробудившийся вулкан вздохнул впервые за столетие. Но голос Аббадона продолжал звучать — хриплый, но насыщенный… теплый, почти как у старого учителя, что рассказывает любимую сказку. — Я был ребенком, когда впервые понял: города — это застой. Стены, улицы, крыши — всё это тюрьмы. Они обещают стабильность, но даруют лишь гниение. Люди задыхаются от однообразия. Становятся предсказуемыми. Мягкими… Слабыми. Гул в трубах на мгновение утих. Где-то далеко раздался звук поворачивающегося механизма. — И вот тогда, среди этих ржавых, бессмысленных улиц, ко мне пришла идея… создать город, что никогда не стоит. Что движется. Постоянно. Без перерыва. Представь, Николас: ты просыпаешься утром — а за окном не та же унылая стена, не тот же старый рынок, не те же скучные соседи. А пустыня. Скалы. Города. Север, если повезёт. Ты живёшь внутри самого переменчивого механизма в истории… — Так родилась идея поезда. — Голос стал мягче, почти задумчивым. — Так родился проект Сентябрь. Огромный зал содрогнулся. Тяжёлый металл лязгнул где-то внизу, и чёрная тень на секунду прошла под полом пастора. Он зарычал, вонзая когти в бетон. — Я спроектировал всё. Вагоны, уровни, колёса — в моём первом чертеже поезд был как храм, как дракон. Гигант, что ползёт по миру, оставляя за собой шлейф пара и прогресса. Но как заставить такого колосса двигаться? Ни один двигатель, никакое топливо, никакая энергия не подходили. Всё — слишком слабо. Слишком… мёртво. Аббадон тяжело вздохнул, будто сам переживал за несовершенство технологий. — И тогда… я посмотрел на него. На мальчика в теле гиганта. На Гофсефа. Он уже был не ребёнком. Его плоть перестала быть человеческой. Его кровь кипела. Сердце… его сердце могло питать город. Где-то во тьме раздался грохот — гул, будто тысячи существ застонали от боли. Существо, в которое обратился Николас, замерло, чувствуя, как нечто колоссальное просыпается. — Я вырвал его сердце. — Хирург произнёс это почти с благоговением. — И поместил в механизм. Оно продолжало биться. Оно продолжает биться до сих пор. На мгновение воцарилась тишина. Лишь пульсация глубоко под землей… удары, которые пастор чувствовал каждой клеткой. Глухие, титанические удары, как у гигантского сердца, зашитого в стальные нервы. — Город поехал, Николас. Он жив. И сердце Гофсефа стало его двигателем. Пауза. — Как думаешь… сможет ли твоё стать новым? Аббадон замолчал, и в этот момент за ближайшей стеной что-то разорвало бетон и зашевелилось. Гигантская тень начала ползти по коридору. Звук металла и плоти, вплавленных друг в друга. И приближающийся стук — как барабанный бой живого сердца. Голос хирурга снова раздался — спокойный, почти ласковый, как будто обращённый к старому другу, которому просто нужно всё правильно объяснить: — Не волнуйся, Николас… Гофсеф сейчас в пути. Он бороздит пески, ползёт по рельсам сквозь песчаные бури и гниющие города. Люди… ха… они даже не подозревают, по чему ходят. В его кишках сидят купцы, убийцы, жрецы, дети, блудницы и наёмники. Все масти, вся палитра человеческой дряни. Каждый день он везёт их, от заката до рассвета, из одной бездны в другую. И всё ради одной единственной идеи — движения. Гул в стенах стал ровнее, как будто голос старика управлял дыханием всего комплекса. — Но бросать проект? — он хмыкнул. — Нет. Нет, Николас. Это было бы кощунственно. Потенциал слишком велик. Вся эта мёртвая планета — она умрёт окончательно, если мы не предложим ей новую форму жизни. Новую эволюцию. Новый смысл. Из труб капнуло что-то чёрное, вязкое. Пол задрожал — не от шагов, а от биения. — Если ты переживёшь это… если справишься с мутацией, если не сгоришь изнутри — возможно, ты сможешь увидеть сердце нового города. Сердце Декабря. Голос стал глубже, будто старик склонился к микрофону ближе: — Не то, что у Гофсефа. Это будет новый двигатель. Новый храм. Новая ступень эволюции. Пауза. Затем с металлическим скрипом открылась массивная дверь впереди, и Николас — существо, хрипя, расправляя окровавленные перьевые крылья, сделав первый шаг в новый коридор, где воздух пульсировал от жара и химии, — услышал последнее: — И ты, Николас… ты станешь частью его лика. Услышь же песнь нового мира. Красный свет мигнул, затем снова вспыхнул. Коридор впереди поглотила тьма, тяжелая, как мазут. Пастор шагнул внутрь. Пол под когтистыми лапами — когда-то ногами — прогнулся. Из потолка капало, будто здание само плакало, зная, что он приближается к тому, чему нельзя было прикасаться. Свет снова мигнул, обнажив вдалеке силуэт. Он двигался. Сначала показалось, что это просто гора — обвалившаяся скала, груда хлама. Но с каждым шагом Николаса свет вырывал всё новые куски из этой тьмы, и перед ним проступало… нечто. Это существо было огромным. Оно не вмещалось в зону видимости. Его плоть не подчинялась никаким законам симметрии или формы — переплетения мышц, костей, шипов и вен, как будто само время искажалось вокруг него. На его поверхности, словно узоры, пульсировали рты — сотни ртов. Какие-то были зашиты проволокой, другие растянуты в вечных гримасах, третьи шевелились и шептали что-то одновременно на всех языках. Головы. Там были головы. Некоторые — человеческие, другие — мутировавшие настолько, что казались созданными по пьяным эскизам слепого Бога. Они были вшиты в тело, как фрагменты памяти, что нельзя отпустить. И все они — кричали. Этот крик был звуком агонии. Он не имел источника — он был в воздухе, в костях, в полостях мозга. Тысячи голосов, сплетающихся в единый хор боли и безумия, настолько громкий, что хотелось выдрать уши, выцарапать лицо, лишь бы заглушить. Из тела этого титана текла черная слизь. Она капала на пол с шипением, разъедая металл, будто кислота. Перья, будто украденные у Николаса, покрывали отдельные участки, но были мертвенно-бледными, как у дохлой птицы. Из груди существа торчали провода, трубки, какие-то живые вены, пробитые иглами. В центре, окружённое живыми ребрами, билась гигантская масса — нечто, напоминающее сердце, но из которого то и дело вырывались побеги новых конечностей — костлявых, в когтях, мокрых от крови. Существо двигалось, каждый его вдох — словно землетрясение. Оно не было живым в человеческом смысле. Оно существовало как порча. Как ошибка вселенной. Как проклятие, воплощённое в плоть. И оно почувствовало похоронщика. Его рты открылись. Шипение, крики, плач младенцев, рычание зверей, мольбы, стоны, слова на забытых языках — всё вырвалось наружу. Существо посмотрело на него. Не глазами. Его тела достаточно было, чтобы смотреть. И в этот момент Николас — не человек, не чудовище, не спасённый и не проклятый — понял: он стоит перед богом. Перед богом боли. Перед самим олицетворением страдания. Перед Декабрем. Пастор зарычал, из его пасти вырвался черный дым и обугленные капли крови. Он врезался в существо, как снаряд — его массивное тело с хрустом пробило слой органического панциря, рвя мясо, вырывая куски с гниющими внутренностями. Но сердце не было беспомощным. Мгновенно с него сорвались щупальца, толщиной с трубы, покрытые глазными яблоками и костяными наростами. Они обвили Николаса, вонзаясь в его плоть, распарывая кожу, ломая кости. Один из отростков проткнул ему плечо, вырвав кусок мяса вместе с перьями, другой ударил по голове, придавив к полу. Но зверь внутри пастора не знал боли — только ярость. Он вскочил, прокусив одно из щупалец, выплеснув потоки гноя и белёсой слизи. Они сошлись. Крылья похоронщика, окрепшие и усиленные новыми мутациями, метались как лезвия, разрубая всё на пути. Одним ударом он снес часть из мясных наростов на боку существа, вырвав наружу десятки лиц, что завыли в последний раз. Существо ответило, наклонив голову — массивную, полужидкую, покрытую ртами и глазницами — и выпустило пучок кислоты, попавшей на грудь Николаса. Его плоть вспыхнула, начав плавиться и отваливаться пластами, но мутант лишь завыл в ярости, бросаясь в прыжке, пробивая слой за слоем брони. Его когти вгрызались в тело, как бур, он прорвался внутрь, оказавшись прямо в мясной полости — кишки, органы, пульсирующие с отвратительной регулярностью. Внутри всё дышало, воняло смертью и гнилью. Пастор начал крушить, вырывать всё, что попадалось — кишки, артерии, трубки, в которых текла чёрная жидкость, скребя всё своим телом, рыча как животное. Существо застонало, и из его тела вырвались костяные пики, что пронзили корпус похоронщика, прибив его к стенке из плоти. Один вошёл через бедро, другой — пронзил грудь. Он захрипел, изо рта хлынула кровь, но в следующую секунду он вцепился зубами в пик, отгрыз его и с воем выплюнул назад. Его нога снова начала регенерировать — мутировав, обрастая шипами и когтями. Когти одной из рук удлинились, и он разрезал свою же грудь, доставая оттуда кусок кости, и, как кинжал, вонзил его в некое светящееся, пульсирующее образование внутри монстра. Сердце? Гигант задрожал. Взрыв гноя и крови вынес Николаса наружу. Он врезался в стену, пробив бетон, оставив за собой жирную кляксу черно-красной жижи, встал — хромая, искривлённый, но живой. — Удивительно... — хрипло сказал Аббадон, наслаждаясь зрелищем. Существо завыло. Его плоть начала раздуваться. Лица по всему телу взвыли в унисон, кости выступили наружу, трансформируясь. Оно готовилось к последнему, смертельному удару. Пастор, дрожащий, искривлённый, весь в чёрной жиже, с рваными крыльями, стоял, тяжело дыша. Его тело горело, кровь испарялась на коже. Он поднял голову. И прыгнул в последний раз. Слепая ярость. Пылающая боль. Внутренности и кости. Крик тысяч глоток, сливающихся в один голос. Удар. Поглощение. Тьма. Но битва ещё не закончена. Грохот. Он разнёсся, как землетрясение — будто сам город содрогнулся от столкновения двух кошмаров. Существо, некогда бывшее Николасом, влетело в грудную клетку монстра, разрывая её изнутри, как ржавый клинок, вбиваемый в плоть. Хруст костей, визг плоти, бесконечный вой. Сердце Декабря, пробитое насквозь, взревело — тысячи глоток вскрикнули в унисон, выбросив облако пара, гноя и крови, что обожгло даже воздух. Всё вокруг задрожало. Пастор сорвал с себя остатки ремней и трубок, некогда вживлённых Аббадоном — теперь они торчали из его тела, словно металлические жилы, соединяющие мутировавшую тушу с чем-то более древним. Он взревел, и с ревом из его горла вырвался рвотный поток — густая чёрная масса, в которой двигались отростки, глаза и зубы. Та жидкость упала на пол и зашевелилась, начав расползаться по лаборатории, сжигая всё на своём пути, словно сама мутация продолжала жить отдельно от своего носителя. Пастор пошатнулся. Из его спины вырвался длинный позвоночник, вытянувшийся, как хлыст, покрытый зубами и когтями. Он врезался в похоронщика и протащил его по полу, швырнул о стену, пробив несколько метров плоти и бетона. В тот момент, когда Николас пытался встать, удар — гигантская конечность с пятью коленями и десятками пальцев — обрушилась на него, размазывая по полу, ломая рёбра, разрывая грудную клетку. Кости пастора торчали наружу, его рука почти полностью оторвалась, но он издал только хриплый рык — и вскочил, вырвав из себя костяной обломок и метнув его, как копьё, в одно из глазниц чудовища. Снаряд вошёл глубоко. Глаз — один из сотен — взорвался, выпустив фонтан бурой слизи. Существо завизжало. Ещё один прыжок. Николас снова влетает в грудь, разрывает себя об рёбра чудовища, но не останавливается. Он вгрызается в плоть, разрывает мясо зубами, выдирает куски щупалец и жил, и, дойдя до пульсирующего мешка — второго сердца, возможно? — вонзает туда когти и начинает вырывать изнутри. Существо, в агонии, метнуло себя о стены комплекса, пытаясь выбить паразита из себя. В каждом ударе сотрясалась вся нижняя часть города. Металл плавился, свет вспыхивал и гас. Потолки начали рушиться. Пастор едва держался, издавая нечто среднее между рёвом и визгом, когда крылья — мутировавшие, окрепшие — схватили выступ в органике, и, вырвав его, он потащил наружу целый орган, что трепыхался в его когтях. Существо взвизгнуло, и этот крик был настолько мощен, что похоронщика отбросило в стену. Он врезался и осел, тяжело дыша. Он встал снова. Медленно, изломанно, и его силуэт был уже почти неузнаваем. Один глаз залит кровью. Вся левая сторона тела — открытая мускулатура, рёбра торчат, как обломки пил. Крылья в перьях, облепленных слизью. Он шёл, шатаясь, прямо к существу. А оно — оно падало. Огромная туша содрогалась, пульсируя, спазмируя. Внутренние механизмы, словно органы, начали сбоить. Из каждой щели — тошнотворные жидкости. Из каждой глазницы — тьма. Из каждого рта — последний, предсмертный хрип. Николас прыгнул в последний раз. Его когти разорвали плоть, его крик — оповестил всю лабораторию о финале. Он упал на то, что можно было назвать "сердцем" существа — огромный клубок живой материи, бьющийся, как двигатель, окружённый костями и нервами. Он вгрызся в него. Он его съел. Он пил его кровь. И чудовище замерло. Рухнуло. Размазываясь по полу, выпуская последние газы, испуская последние стоны, оно обрушилось и исчезло в вязкой тьме подземных коридоров. Красный свет погас. Всё стихло. Расправив крылья пастор яростно зарычал, грудь вздыбилась. Не то в знамя победы, не то от боли и отчаяния. Зверь. Существо. Сам Николас. Пылающий черным дымом, его тело ещё мутировало, шевелилось, словно само не понимало, чем стало. Тьма поглотила свет. И всё, что осталось — хриплое, животное дыхание в разрушенном аду. Тишина. Липкая, напряжённая, гудящая тишина. Существо, что осталось от похоронщика, медленно подняло голову. Грудная клетка с трудом срасталась, изо рта продолжала течь чёрная кровь, рваные крылья дрожали, кости хрустели, пытаясь встать на место. Пульсация под кожей напоминала дыхание вулкана. И всё это — всё это он пережил. И тут он взревел. Рывок воздуха, грудь расправляется, крылья взмывают в стороны, как ржавые лезвия — и из его глотки вырывается глухой, жуткий вопль. Ни слово, ни звук — просто крик, нечто первобытное, чудовищное, из самой глубины боли и ярости. Он будто собрал в себя весь гнев, что был накоплен в этом теле, в каждом изломанном суставе, и выдохнул его в один — одинокий, звериный рёв. Металл задрожал. Потолок чуть просел. По стенам пробежали трещины. Где-то вдалеке, в глубинах подземелья, сорвались мёртвые балки, словно само здание испугалось этого звука. Крик гремел ещё мгновение, прежде чем затих, оставив после себя тяжёлое, грузное молчание, полное пепла и гари. Он выжил. Он уничтожил Декабрь. Но голос, снова зазвучавший отовсюду, с мерзким удовлетворением в интонации, стер надежду: — Восхитительно, — прошипел Аббадон, — просто восхитительно... Ты — идеальный экземпляр, Николас. Нечто большее, чем я ожидал. Твоё тело — будет отличным сосудом. Не просто оружием… Нет. Основой. Будущего города. Пастор зарычал, грудь вздыбилась. Из ноздрей вырвался дым, глаза кровоточили от ярости. Он прыгнул. Развернув крылья, схватился за стены и, повиснув у самого потолка, начал молотить по ним, ломая, выворачивая камень и металл, разрывая проводку, плоть и мускулы стен подземелья. Он рвал себе путь наружу. Вверх. К воздуху. К свободе. К свету. Гул разрушения разнёсся эхом. Хирург перестал говорить. Раздался шаг. А потом… не шаг. Топот. Десятки. Сотни. Из тьмы коридора выползли его «дети». Они были все разной формы — перекрученные, собранные из швов, стали и гнили. У некоторых не было лиц. У других — лиц было слишком много. Они дрожали, визжали, но стояли рядом с ним, с Аббадоном. Как послушные щенки. Как фанатики перед пророком. И вот он вошёл. Сам. Его силуэт — старческий, согбенный, но вместе с тем — величественный. Два глаза — тусклые, металлические, словно изнутри светили тусклым пламенем. На клюке, в лохмотьях, с уродливым, гладко-перешитым лицом. Он смотрел вверх, на Николаса. — Достаточно, — сказал он. Пастор взревел, отбросив в стороны пару ближайших «детей», и рванулся вперёд. Крылья разрезали воздух, когти вырывали из пола клочья мяса и металла, чудовищное тело — сплошной смерч ярости и боли — стремительно неслось к Аббадону. Но тот даже не сдвинулся с места. Когда Николас оказался в нескольких шагах, Хирург просто поднял руку и, со спокойствием живодёра, ударил пастора тыльной стороной ладони, словно отмахивая от назойливого насекомого. Грохот. Всё остановилось. Тело похоронщика, тяжёлое, как бронированный транспорт, отлетело назад, словно пустая кукла. Его вбило в стену с таким треском, что по потолку пошли трещины, а каменные плиты упали на головы ближайших «детей». Николас рухнул на пол, грудная клетка вогнулась, кости торчали наружу, изо рта хлынула кровь и дым. В ушах звенело. С трудом пытаясь сфокусировать взгляд, он увидел, как Аббадон приближается. Но не как человек. Его движения были неправильными. Он мелькал. Его походка ломалась, как кинохроника на битой плёнке. Из него торчали трубки. Механизмы. Шестерёнки. Но пастор видел только одно — глаза. Красные. Блестящие. Они пульсировали, мерцали… и приближались. Игла вонзилась в шею. Холод прошёл по венам. — На сегодня достаточно разрушений, Николас, — прошептал хирург, — ты мне ещё пригодишься. Покойся. Пока что. Сознание уходило. Всё затухало. Но вдруг... Темнота за спиной Аббадона сгустилась. Холод. Плотный, свинцовый. Словно сама пустота вошла в комнату. Вонь смерти, гниющей древности и ужаса. Голос. Глубокий, низкий, спокойный. — Мне стало крайне интересно… кто тебе дал право экспериментировать над ним? Время будто остановилось. Хирург медленно обернулся. Его лицо, всегда равнодушное и холодное, исказилось в ужасе. Он отступил. Смотрел в темноту, как в пасть бездны. Его дети начали дрожать. Один за другим. Кто-то начал ползти в щель в полу. Кто-то захныкал, как ребёнок. Один сломал себе шею, чтобы не смотреть. Другой вцепился в стену и перестал дышать. Киборг попытался заговорить: — Это… недоразумение… Я… это всё… ради… Тьма метнулась. Силуэт — расплывчатый, с неровными гранями, как смазанная фотография кошмара — оказался прямо перед ним. Одна рука — вытянулась. Длинная, черная, отблескивала даже в кромешной тьме. Она схватила хирурга за голову. Стиснула. Аббадон заорал. Впервые. Треск. Мясо. Хруст. Кровь хлынула. Его глаза вылезли из орбит. Он пытался вырваться, но всё было бесполезно. Как насекомое в зубах чудовища. Рывок. Позвоночник пошёл за черепом, как корни из земли. Вырываясь со скрипом, с мясом, с внутренностями, изрыгая кровь и токсины, разбрызгивая плоть на пол. Хирург смерти больше не говорил. Только извивался, как кукла без верха. Тело рухнуло. А силуэт, медленно сжав кости, уронил то, что осталось от главы ужаса. Тишина. Дети стояли. Кто без движения. Кто без разума. Сознание начало покидать Николаса. Силы иссякли. Силуэт спасителя постепенно слился с остальной тьмой.