Последний вздох Жакó

— Не смотри на меня так, как будто бы это не ты просил помочь вернуть твои чувства, — оскорблённо цокнув, Змей бережно взял его ладонь в свои руки, расправляя загрубевшие пальцы так же неохотно, как это делали застенчивые цветы со своими лепестками ранней весной, и глядя на потемневшие пятна крови на них произнёс. — Как думаешь, какую из всех эмоции сложнее всего контролировать? — Не знаю, — отрицательно помотав головой, прошептал Хо, стараясь не глядеть в пугающую пустоту белесых глаз, робко опуская взгляд. — Злость в самых разных её проявлениях: будь то гнев или ярость. Её невозможно сдержать, как бы сильно ты не старался. Жидким пламенем растекаясь по венам, она сжигает тебя изнутри, мечтая вырваться наружу, спалить весь мир до тла. Именно злость порождает те самые настоящие и неподдельные чувства, что ты так жаждешь обрести: обиду, грусть, зависть, радость и даже любовь. А краски — это лишь побочное явление. Приятный бонус, скажем так. Вспомни, может быть, с тобою такое уже было? Слегка закусив нижнюю губу, Чон взглядом отыскал ещё не успевшие покрыться корочкой царапины на запястье, что пробудили в его сознании совсем еще яркие воспоминания минувшего утра, самого лучшего утра в его жизни. Всё как он и сказал: истерикой накатывающая к горлу злость, завладевшая его телом после слов Джиро и то, к чему она привела. Змей понял всё и без слов: по загоревшемуся взгляду и чуть приподнятым бровям, поэтому, не дожидаясь реакции на свой вопрос, продолжил объяснение: — Значит, было, — ехидная ухмылка и довольный взгляд исподлобья не сулили ничего хорошего, но Хо упорно делал вид, что не замечает этой опасности. Слишком тяжело было снять эти розовые очки, когда Вирупакша говорил именно то, что он хотел услышать. — Но как ты и сам знаешь, эффект от неё не такой уж долговечный. Оперевшись руками о колени, Змей поднялся на ноги, жестом поманив Хосока следовать за собой. Одной из характерных привычек господ этого времени — была неспешная походка и убранные за спину руки, что, пожалуй, и выдавало в брюнете знатное происхождение. Величественная осанка и плавные грациозные движения, от которых волосы дыбом вставали на руках, завораживали взгляд. Опомнившись, Хосок понял, что прилично так отстал от уже скрывшегося за поворотом хозяина дворца, поэтому резво подскочив на ноги, помчался за ним. Неприлично широкие коридоры давили своим пустынным пространством, так что Чон невольно вжал голову в плечи, ожидая, когда же Вирупакша наконец продолжит разговор. Но тот явно тянул время, пока они не дойдут до какого-то конкретного места. — Если просто посадить семя в бесплодную почву, оно никогда не вырастет, знаешь же об этом? — продолжая смотреть вперёд, его голос после долгого молчания казался слишком тяжелым для восприятия. — Нужна энергия солнца, своевременный полив и немного чуда, чтобы в будущем взрастить хороший урожай. — К чему. ты это всё говоришь? — дурное предчувствие не покидало его, липким холодком забираясь под хлопковый ворот ханбока. — Злость способна пробудить в тебе все остальные чувства, но удержать их, — толкнув массивные створки двери, что вдруг из ниоткуда выросла прямо перед носом, Змей на мгновение замер, будто перед тяжёлым боем, и немного погодя, бросил через плечо, — будет куда сложнее. Дверцы с силой распахнулись внутрь, встречая гостей шквалом резвого ветра. Но даже это не помешало Хосоку уронить челюсть от открывшегося перед ним вида: небольшая стеклянная платформа, уходившая полукругом вдаль, нависала прямо над обрывом, что на десятки и сотни метров уходил вниз, к подножью непреступной горы, на которой и возвышался мраморный дворец, а там впереди — небесная лазурь, по которой, как по полю, скачут белобокие пушистые овечки-облака и по протоптанной траектории стекает желток. Из-за чего он не сразу заметил в центре той платформы небольшое скопление людей: двое стражников, чьи лица были скрыты за безликими масками, и полусогнутый старик на коленях, явно находившийся в бреду, потому что он то и дело покачивался из стороны в сторону, приговаривая что-то под нос, а в минуты наибольшего отчаяния — начинал яростно мотать головой, словно бы отрицая очевидное. — Что это за место? — боясь, что хрупкое стекло под его весом треснет или ещё чего хуже, разобьётся вдребезги, Хо мялся на месте, нервно теребя прозрачную ткань подола, пока Вирупакша, даже не глядя под ноги, направился к своим слугам. — Сейчас это не столь важно, — оглянулся он назад, дабы убедиться, что Чон преодолел свою патологическую боязнь высоты и ему не нужен краткий сеанс психолога, а если быть точнее, что он следует за ним, так как они практически подошли к гвоздю сегодняшней программы. — Куда важнее, что сейчас произойдёт. Приблизившись к этому странному сборищу, Хо заметил ещё одну очень важную деталь — на руках у старца, растёртых до крови, поблёскивали покрывшиеся ржавчиной железные оковы. Кажется, Хосок начал понимать, что здесь происходит и ему очень это не нравилось. — Нельзя что-то получить, при этом ничего не отдав взамен, — мимолётный ни к месту возбуждённый взгляд, что не ускользнул от внимания рыжеволосого парня, лишь лишний раз подтвердил его опасения. — Как думаешь, почему этот мужчина закован в кандалы? — Он совершил какое-то преступление? — Правильно, самое чудовищное из всех — он убил человека. И ни одного. Переведя взгляд на седовласого почти облысевшего мужчину, Хо никак не мог поверить в его слова. Как мог человек, у которого в столь преклонном возрасте уже, не то, что конечности трясутся, а нет половины зубов, совершить столь ужасный поступок? Звучит как полный бред. — Я знаю, о чём ты сейчас, скорее всего, думаешь — «Он не выглядит, как убийца», но зло способно примерять разные маски, зачастую как раз-таки такие безобидные и невинные, как сейчас на нём. Не дай ему себя одурачить. Может быть, ты не знаешь, но этот монстр собственноручно лишил жизни десяток детей. Закрыл их в своём амбаре, морил голодом и жаждой, пока они в мучениях не покинули этот бренный мир. — Нет, нет, нет, господин, — вырвавшийся истошный вопль с его пересохших губ выстрелом в грудь растоптал всё живое в Хосоке. Он тянулся к его скрытым за подолом наряда ногам, из последних сил цепляясь дряхлыми дрожащими руками за плотную ткань, словно та была его последней спасательной тростинкой. А малюсенькие глаза, утопающие в бесконечных складках морщин, кровью наливались жалостливостью. — Это был не я. Я не мог этого сделать. Это. это какая-то ошибка, я не. я не. — Видишь? Даже сейчас он строит из себя ничего незнающего дурочка. Совершил грех и даже этого не помнит. Такие люди… нет, нелюди, бездушные монстры заслуживают только смерти, и я хочу, чтобы ты, Хосок, исполнил этот милостивый приговор, — вместе с тем в его протянутой ладони, вытекая откуда-то из-под манжета рукава, появился изогнутый клинок, точно живое воплощение змеи, с двумя вкраплёнными в рукоять рубинами вместо глаз. Хо отшатнулся назад, тогда как к горлу подкатил комок тошноты, горький и неприятный, от одной лишь мысли об этом чудовищном поступке он был готов вырваться наружу, так что он прикрыл рот рукой. В глазах читался страх и ужас, где в панике дрожащих зрачков мир рассыпался на осколки. — Считай, это твоей платой за «эмоции», той самой гарантией, что они не исчезнут. И что же ты выберешь: лишить жизни бездушного убийцы или и дальше продолжать жить жизнью пустой куклы? Решай. — Но чем это может помочь?! — сорвавшись на крик, Хосок вцепился в ворот его кимоно, оставляя на белоснежном отглаженном шёлке безобразные алые отпечатки. — Зачем я должен это делать, ведь должен быть другой выход! — Какой может быть выход у марионетки, у которой вместо души обычный талисман? Не смеши меня, — залившись истерическим смехом прямо ему в лицо, добил он его этими жестокими словами, оборвав и без того перебитые крылья, и в лёгкие насыпав камней, что вдавили его грудью в стеклянную твердь. И не думай даже мечтать о полёте, вечно ползай прижатым к земле. — Откуда ещё тебе взять все те чувства, если не украсть у других людей? — его бескровные горячие губы поравнялись с правым ухом Хосока, издав замогильное глухое шипение. И Чон был готов поклясться, что его длинный язык в тот момент раздвоился, а из острых клыков, так и метивших в шею, прыскал губительный яд. — Разве это плохо, что ты избавишь этот мир от подобных монстров и заберёшь их прогнившие души себе? Его ломкий безжизненный голос подействовал на Хосока сравнимо гипнозу, лишая собственной воли. Некогда полный отчаяния взгляд заволокло непроглядной дымкой, а тупые покорные движения больше походили на чей-то указ. Он совершенно не помнил, как в его ладонях оказался обжигающий кожу холодный клинок и как им же он, даже не моргнув, проткнул чьё-то тёплое бьющееся сердце. Не знал даже имени, но посмел оборвать драгоценную нить жизни, на что даже Боги не имеют право посягать. И пришел в себя, только когда обмякшее бездыханное тело с глухим грохотом рухнуло на пол, а алая густая кровь старика крупными каплями стекала вниз по лезвию. Опустошённым взглядом уставившись на свои бесконтрольно дрожавшие руки, он в ужасе попятился назад, выронив проклятый кинжал, что с оглушительным лязгом отскочил в сторону, к краю стеклянной платформы. Это же не может быть реальностью. Он… и правда это сделал? Внезапно обмякшие ноги подкосились, и Хо рухнул на пол всего в нескольких метрах от убитого им человека, у которого даже не было оружия и сил, чтобы сопротивляться. Крупные слёзы обожгли алый румянец щек, мутной пеленой заволакивая взор. Они стекали вниз, к припухшим губам, солёным привкусом чувствуясь на кончике языка, и сквозь них Чон видел светло-голубое небо, невольно утопающее в изумрудных верхушках елового леса и в заснеженных дымчато-белых вершин. Мир стал ярким, через занавес разрывающих его душу чувств. Всё, как он и хотел, как и просил… Но цена непосильною ношей взобралась на тонкую, покрывшуюся капельками пота, шею и с притяжением в тысячу ньютонов, вдавливало лбом его в собственное ничтожество. Оно точно стоит того? Но что ветру чужое горе, он свободен от чувств и утех, развевается злаком пушистым мискантуса, как волны прибоя, на суше пустой. И сейчас он ласкает чьи-то нежные пряди, утопающие в кровавом ручье, что, смешавшись с могильной грязью, твёрдой корочкой прилипла к щеке. Своей невесомой рукою он стирал горьких слёз нескончаемый поток, что струился из глаз карамельных, утешая тем самым его. Как совсем рядом с ухом раздались приближающиеся шаги. На мгновение неизвестный замешкался, опешив от увиденной перед собою картины, но лишь на мгновение, да и только. Снова с духом собравшись, он с криком подскочил к обездвиженному телу блондина, отложив вынутую из ножен катану в районе израненных ног: — Что с вами?! Господин! — но его отчаянный рёв словно и вовсе не доходил до разбитого в мелкую крошку сознания. Юки тряс его плечи, взывая промолвить хоть слово, но лишь натыкался на немое молчание и пустой потухший взгляд, неподвижно втыкающий в небо и роняющий слёз водопад. На внезапно поднявшуюся суматоху тут же слетелись и остальные якши, что, наверное, впервые за несколько сотен лет видели Вайшравану настолько надломленным и истощённым, не столько физически, сколько морально. Его буквально убили на их глазах. Совместными усилиями перенеся окончательно потерявшего сознание Чимина во дворец, они доверили его тело Джиро, что уже не в первый раз, можно сказать, клещами вытаскивал того с другого света, залечивая безобразные раны до более-менее не видимых рубцов и шрамов. Жаль такое не работало с душевными травмами, что порою тревожат посильнее иных. Вывести весь яд из организма не составило особого труда, поэтому к вечеру Пак уже отдыхал в своих покоях, а к полуночи и вовсе пришёл в себя. Слабость в теле, как побочных эффект, не пропала даже после нескольких часов сна, так что Чимин не спешил разлеплять глаза, несколько раз болезненно щурясь от боли во всём теле. Двое находившихся в комнате парней без лишних комментариев наблюдали за этими несчастными потугами с крайне напряжёнными лицами. Ни то, чтобы они когда-нибудь сомневались в правильности решений своего господина, но видеть то, как они из раза в раз доводят его до состояния полусмерти, и ничего не сказать об этом, казалось им прям неисполнением своих обязанностей, равно измене. — Неужели, — тихий хрипловатый баритон Наморо приятно щекотал уши, погружая в атмосферу так давно покинутого им дома, — этот парнишка стоит того? Куда делась ваша былая беспристрастность и хладнокровность?.. Он хотел упрекнуть того в чём-то ещё, но тут в разговор вмешался Тэмари, до этого задумчиво поглаживающий подушечкой указательного пальца нижнюю губу, проводя параллели между недавними событиями и некоторыми необоснованными догадками, как вдруг его осенило: — Он что, обо всём узнал? — с ноткой сомнения в голосе, метнул он испытывающий взгляд на уставившего в потолок Чимина. И как он только дошёл до таких мыслей? Хотя в общем-то не мудрено, с его то тягой к раскрытию чужих секретов. Как давно? Неужели с самого начала. Впрочем, не важно. Сейчас это, по крайней мере, не имело никакого значения. — Я… я снова лишил его всего, — прикрыв лицо рукой, голос его звучал совершено безжизненно, а плечи то и дело вздрагивали, — Надежд, будущего, нормальной жизни. Я должен. я должен был унести этот секрет с собой в могилу. Но, — в пересохших покрасневших глазах давно закончились слёзы, отчего было ещё хуже, — снова накинул на его шею петлю. Совсем не понимающий, о чем идёт речь, Наморо, чуть вытянув голову вперёд так, что обнажалась его широкая плавно, переходившая к выпирающим острым ключицам, шея, с приподнятыми бровями вытаращился на них с требованием объяснить, что происходит. Но эти двое будто бы игнорировали его существование, смотря куда угодно, только не на него. — Так он, и правда, ваш шикигами, — от такого заявления, у Наморо глаза на лоб полезли. Поперхнувшись воздухом, он, впрочем, воздержался от комментария, спрятав половину лица за манерно раскинутым веером, так что остались только два поблёскивающих тёмно-фиолетовых глаза. — Не мудрено, что от него разило вашей аурой на несколько десятков километров, — не удержался он колкости даже в сторону своего господина, удовлетворённо откинувшись на спинку стула. Правый уголок рта невольно дрогнул, скривившись в улыбке, словно бы, наконец, началось что-то веселое. — И где он сейчас? — Вероятно, ушёл с Вирупакшей, — память, будто решето, была пронизана ничем незаполненными дырками, между которыми размазанными отрывками мелькал до жути знакомый голос его Сок-а, такого домашнего с вечно улыбающимися, даже в печали, глазами-рыбками, поцелованной солнцем рыжей макушкой и маленькой, почти незаметной, родинкой над верхней губой. Эти, казалось бы, незначительные детали всегда грели его одинокую душу, а воспоминания о них — спасали в тяжёлые часы. Всё ли с ним сейчас хорошо? И словно отвечая на свой же вопрос, истерзано выдохнул, — Я. не знаю. — Что с вашей рукой?! — испуганно выкрикнул Наморо, неожиданно вскочив с своего места, как ужаленный. На его побледневшем лице читалась целая гамма эмоций от лёгкого ужаса до нескрываемого беспокойства. Вяло отстранив руку от своих глаз, Пак не сразу смог сфокусировать зрение, что словно бы в тумане все плыло и троилось. На него всё еще действовал эффект от ядовитых игл или дело было в другом? Наверное, виновницей тому всё же была постепенно проявляющаяся в виде татуировки дешёвыми чернилами на предплечье ветвь шиповника, что как вредитель-плющ обвивала его руку вплоть до костяшек пальцев. С минуту Чимин изучающе рассматривал эту явно магического происхождения метку, медленно поворачивая руку из стороны в сторону, когда, казалось бы, ненастоящие шипы плюща, пронзили бледную кожу с уже самой настоящей нестерпимой болью. Скручиваясь по спирали, она пережимала кровоток, так что кончики пальцев моментально онемели. Истошный вопль сорвался с его пересохших потрескавшихся губ. Чимин согнулся пополам, пытаясь острыми звериными когтями счесать злосчастную татуировку. Ведь ощущение были такие, словно с руки одновременно сдирали кожу и окунали её в чан с кипящей водой. Так реалистично, что лоб покрылся маленькими капельками пота, а температура резко возросла до плюс сорока. Из-за чего он даже не заметил, как якши подскочили к его совсем не королевскому ложе с растерянными выпученными глазищами и диким мандражом, сковавшим незримыми цепями их тела. И, кажется, сквозь этот собственный чудовищный крик Пак смог распознать бессвязные слова Наморо, всё требующие подозвать врача или кого-нибудь, кто сможет облегчить его страдания. Ведь даже от одного лишь взгляда на его страдания, внутри сжимались лёгкие и напряжённые до максимума дёсны, синея, кровоточили до тошнотворного и раздирающего горло привкуса. — Пожалуйста прекрати, я не могу больше этого терпеть, — вцепился он когтями в голову, готовый вырвать все волосы с корнями. Чим совершенно не догадывался, что именно в этот момент на другом конце страны, Хосок, повинуясь чьей-то воле, лишил другого человека жизни, ступая на кроваво-красную тропу, с которой просто так уже не уйти. Один раз совершая грех, ты подвергаешь душу дикому соблазну. И вот уж нету тех былых границы, удерживающих тебя от жадностью ведомых мечт.

***

С тех пор прошла неделя и состояние Чимина стало только хуже: гадкий ядовитый плющ расползся уже по всему телу, рискуя затянуть петлю на шее, что привело бы к моментальной смерти. И боль не прекращалась не на мгновенье, и днём, и ночью, выламывая кости, сжигая тело изнутри. Болезненные лёгкие зажали в клетке рёбер, что стягивали грудь в тиски, втыкаясь острыми концами в органы, что превратились в кашу. Такая адская и невыносимая боль, но Пак умело научился скрывать свои страдания ото всех. Ведь если натянуть улыбку и вовремя залиться звонким мелодичным смех, пускай даже и с кровью на губах от раздирающего горло кашля, он сможет обмануть и самых опытных лжецов. Но всё равно найдутся те, кто знают правду. Так сколько же людей убили твои руки за эти долгие семь дней? Но поглядите на него: практически ничего не ест, так что сквозь тонкую, мертвенного оттенка кожу выпирают кости, движенья вялые и неуклюжие — в его дне двести восемьдесят суток, их все он проживает без какого-либо сна, бескровных губ потрескавшийся гравий и в довершении пустой взгляд покрасневших глаз. Какой глупец поверит в то, что с королём их всё в порядке? Вопрос в другом — как хорошо отыгрывали те присвоенные им роли и сколько им ещё придётся закрывать на эти страшные терзания глаза? — Ваше величество.? — в который раз окликивая утонувшего в пучине боли Вайшравану, повысил голос Юки, что делал крайне редко. Даже в процессе боя шершавый шёпот таинственного оборванца не превышал и двух десятков децибел. Слегка насупившись, Чимин, всё это время восседавший в самом центре зала на троне с ширмой позади, убрал опору из-под подбородка в виде собственной руки, с трудом кивнув, что тут же многократно отдалось пульсирующей болью по вискам. — Наши разведчики с западных границ пришли с плохими новостями, — чуть выступив вперед, Наморо посчитал нужным скрыть ровную полоску напряжённых губ за пёстрым веером с уже излюбленным узором белокрылых бабочек. — К окраинам горного хребта, что отделяет нас от королевства Вирупакши, стремительно стягивается войско падших душ. — Так значит. он решил начать войну, — спустя мучительно долгую минуту молчания устало выдохнул из себя Пак. Пушистые ресницы под тяжестью свинцового дождя смыкались вниз, всего лишь на мгновение почувствовать покой. Но руки снова скручивают железные оковы, а кожу медленно пронзают заострённые шипы. И если б были слёзы, он бы наполнил ими океан. — Готовьте своих воинов, нам придётся дать отпор.