Последний вздох Жакó

— Готовьте своих воинов, нам придётся дать отпор. — Но, господин… — хотел уж было возразить ему Наморо, но тут же вспомнил о своей злосчастной роли великого слепого, что здесь приняли как данность. «Это на пользу королю» — твердил каждый из них в этом зале в сотый раз, как мантру перед сном. Но кому на самом деле лучше от этого? Кто в плюсе? — Да бросьте, вы что не видите — он смертник, — наконец подал голос всё это время стоявший в тени от массивной колонны Джиро, что не имел особой привычки заботится о ком-либо. И даже сейчас это выглядело больше, как очередной упрёк со стороны строгого родителя. Но что вы скажите, если узнаете, что на самом деле он больше всех в этом зале переживал за Пака? Кому как ни ему известно, насколько хрупкая и слабая людская жизнь? — В тихую собрался помереть на этом поле боя, на нас ему плевать. Всё ищешь героической смерти? А, Пак Чимин? После последних слов все взоры устремились в сторону рогатого. На побледневших лицах читалось дикое негодование, а в вылупившихся на него глазах — недоверие, как будто бы они впервые видели своего товарища. Уж слишком дерзкой была его внезапная тирада. Но ещё больше их повергло в шок дальнейшее заявление Юки, что, кажется, проникся моментом и тоже решил не упустить шанса высказать своё мнение: — Вы же даже на ногах стоять нормально не можете, о какой войне может идти речь?! Ради чего вы так яростно сражаетесь? Неужели… всё из-за этого безмозглого мальчишки? — он попал в самую точку, это мечник понял наверняка по внезапному проблеску, мелькнувшему в потухшем взгляде Вайшраваны. И это его не на шутку разозлило, так что вечно покоящиеся на ножнах пальцы сдавили ледяной метал в тисках. — Тогда я просто перережу ему глотку, как и планировал с самого начала! И вам больше не придётся из-за него страда… — Нет! — истошный вопль сорвался с его потрескавшихся губ, предсмертным, самым последним, вздохом. Глаза заполнил до краёв искажённый страхом ужас. Костлявые, иссохшиеся пальцы потянулись вперёд и всё его измученное тело за ними, так что Чимин свалился с трона на бревенчатый настил, разбив колени в кровь. Он полз как жалкий червь к ногам своего слуги, так что у распалившегося Юки слова застряли в горле и сам он замер в ступоре, когда другие рванули с места, чтобы его остановить. — Не делай этого, я тебя умоляю, — отталкивая от себя чужие руки, что как пиявки облепили его со всех сторон, бился в истерике Пак. — Хочешь забери мою жизнь, а?! Только не трогай Хосока, слышишь! Он тут не причём. Со мной всё в порядке, видишь? Пожалуйста, не забирай его у меня! Звонкий металлический лязг упавшей на пол катаны ударил по ушам, в которых так и раздавался неумолкающий истерический крик их некогда могущественного короля, что теперь неконтролируемо бился в конвульсиях с слезами на глазах. — Пообещай, что ты спасёшь его! Ну же, Юки, пообещай. — каждым новым словом его хрипы оставляли царапины на сердцах присутствующих, и чем громче они были, тем глубже саднили. — Я. я, — оцепенение сковало его тело так, что всё что он мог это смотреть, как тот вновь и вновь цеплялся за его мнимый образ, в беспомощности мечась из стороны в сторону, как забитый зверь при смерти. Невообразимо жалкое зрелище, что придавало сил бороться до конца. — Я обещаю, мой господин.

***

Белый шум в ушах, что заглушал собою звуки всего мира, наконец-то стих. И вместе с тем будто очистился весь разум, что непонятно сколько дней окутан был густым туманом чужих мыслей. Ошибочно, не по своей воле, Чон всё это время принимал их за свои, как данность. Но честно, лучше бы он так и был лишь жалкой марионеткой на ниточках во власти чужих чувств, ведь осознание того, что сотворил он этими по локоть испачканными в крови руками, как он смеялся, упиваясь их надрывистыми криками и жалкими мольбами о пощаде, когда, сжимая глотку очередного бедолаги в своих скривлённых в злобе пальцах, он с хрустом переламывал им шеи… в один момент ударило кувалдой по затылку. Перед глазами тут же пронеслись эти ужасные воспоминания, и каждое с злобой и отвращением к себе хлестало его прутьями по спине. Желудок сдался первым, так что Хосока чуть не вырвало на месте. Он скрутился пополам, стараясь сдерживать рвотные позывы. Что было с ним всё это время? Как будто в его теле больше жил не он один. Всё слышал и понимал, но телом управлял кто-то другой. «Он с радостью в глазах пронзал их грудь изогнутым кинжалом, облизывая с лезвия солёную густую кровь. Из раза в раз, он делал это с превеликим наслаждением… Или это с самого начала был я. Мозг сам создал вторую личность, чтобы хоть как-то оправдать свои ужасные деяния. Нет, нет, нет. Не может быть. Я точно был под чьей-то властью. Как много. он убил людей?» «…как много я убил людей?» — Что с тобой? — подозрительно покосился на него Чоичи, слегка толкнув Чона в плечо, когда тот вцепился пальцами в свои рыжие копны волос и уже был готов вырвать их с корнем. Стоп, а он что тут делает? И «тут» — это вообще где? Оглянувшись по сторонам с видом потерянного ребёнка, Хо совершенно не ожидал увидеть перед собой полупрозрачную на первый взгляд состоящую из слизи стену, в которую, как в двери отправляющегося поезда, проскакивали безликие слуги низшего ранга, оставляя после себя небольшую рябь. Все как на подбор в стальных шлемах — тэцукабуто, квадратными где-то слегка помятыми доспехами, из-под которых сзади торчали чешуйчатые змеиные хвосты. Из оружия же в руках каждого из них были сверкающие длинные копья. — Ты же не забыл, что от тебя требуется? — его неожиданно заданный вопрос заставил дёрнуться и инстинктивно попятится назад, где Хо тут же наткнулся на чью-то упругую сильную грудь. — Мы уже у самого финиша, Хосок, — не трудно было догадаться кому принадлежал этот шершавый, как шелест листьев на ветру, глубокий низкий голос, тревогой отдававшийся в груди. Чужие костлявые пальцы скользнули по плечам, остановившись на выпирающих локтях, что Вирупакша тут же сжал в тисках. Его присутствие вдавливало в пол, что шаткой башенкой из карт вот-вот грозился рухнуть из-под ног. Он был везде: гигантской тенью закрывал безоблачное небо, над ухом слышалось его протяжное сипенье, в носу застрял сырой и затхлый запах, что тот с усердьем скрывал за ароматом жидких масел. — Осталось сделать лишь один шажок, и ты будешь свободен. — Не подведи меня, — до сдавленного писка, сорвавшегося с почти бескровных губ Хосока, он прорычал эту напутственную фразу, что в случае чего повесят в рамочку и на его могилу, над правым ухом, чуть ли не укусив того за мочку, до полудуг впиваясь острыми когтями в кожу. И тут же, не дожидаясь хоть какого-нибудь ответа втолкнул его в этот, на деле оказавшийся, портал, что выплюнул его на поле боя. Во власти хауса и беспорядка, вокруг творилась полная неразбериха. И если б ад был на земле, он точно располагался в этом месте, где не смотря на трупы под ногами они рвались на пики и мечи. Пускай не люди, а лишь духи, они ведь тоже жить хотели, как и мы? Удар в плечо от выскочившего сзади война выбил его из равновесия, так что Хо чуть было не вспахал носом землю. Но это же вернуло Чона снова в чувства. «Всё здесь не больше, чем буквы на страницах книги о истории страны. Так почему их жизни пусть даже на мгновенье должны хоть что-то значить для меня? Пускай хоть сдохнут все, какое мне до них дело» — от собственных отвратных мыслей стало не по себе. Хо с силой дал себе пощёчину, дрожащим взглядом уставившись на поднятые вверх ладони. В изломанных линиях судьбы и между гребнями на пальцах он видел призраки запёкшейся крови, что с усердием пытался расчесать ногтями. Когда кожу израненной щеки обожгла одинокая слеза. «В какого монстра я превратился?» Его пустой и отрешённый взгляд застыл на точке в самом центре поля, где в горизонт врезались глыбы снежных гор, а обрамлял их ворот строгих сосен, как средь бесцветной массы скользнул вглубь толпы знакомый мягкий пламень рыжих кончиков волос. Их плавный танец в воздухе был сравни первой в году заре, что, пробираясь сквозь усыпанные снегом ветви, своими яркими лучами отгоняли тьму. Внутри всё разом рухнуло, осев двадцатитонным грузом из нарастающей вины и завывающей тоски внизу живота. Отчего же так паршиво? Перед глазами тут же пронеслись моменты их последней встречи, что вызывали столь противоречивые в нём чувства: от разочарования и злости до радости и даже в какой-то степени облегченья, ведь его жизнь практически весела на волоске… вдруг захотелось знать: «Что с ним?», «На сколько он в порядке?». Или хотя бы просто слышать его мягкий тихий голосок, что сродни материнской колыбели, скрывал от всех ненастий и невзгод твоих свод хрупких плеч. Но нескончаемый поток голов закрыл собою и без того туманный взор. Хо с обескровленным лицом и посиневшими от вдруг накатывающего волнами озноба трясущимися руками сорвался с места в поисках закатного огня, что обожжёт, но даст-таки согреться. Не замечая острых наконечников от стрел, что свистом пролетали над растрёпанной пшенично-рыжей головой, Чон пробирался в самый центр этого людского ада, толкая в спины то ли союзников, то ли врагов, что не успевали даже возмутится, как их пронзал вражеский клинок. Он был готов идти по головам, только бы хоть раз взглянуть в эти горящие нежностью глаза с приятным привкусом из меда, зернового кофе и корицы, укутывающие тебя в тёплый плед из собственных объятий. Бежал, рискуя жизнью, со всех ног, но стоило ему столкнутся лицом к лицу с проблемой, собственной персоной, как он трусливо оробел, остановившись в жалком полуметре от Божества, что сам уж на себя был не похож. Изнеможденный и усталый вид Чимина, что еле как держался на ногах и эти безобразные чернильные рубцы, складывающиеся в цветочное плетение, что покрывали его кожу с ног до головы — немедленно отразились на Хосоке в скривившемся от боли выражении лица и до побеления костяшек сжатых кулаков. Хотелось отвести глаза — куда угодно в сторону, на небо, себе под ноги, только бы не видеть результат своих деяний, что из прекрасного невинного цветка каждой пролитой каплей крови собственноручно превратил его в гнилой сорняк, покорно разлагающийся в толще грязи. Хотел сбежать. Трусливо? Да пускай, но он не выдержит больше и секунды, на месте распадётся на белки, жиры и углеводы. С усилием сдерживая вдруг подкативший к горлу горький ком, Хо сжал ладонями свой рот, и ватными ногами от своего собственного Великого Чилийского землетрясения, что бушевало где-то в районе грудной клетки, начал неспешно отступать назад. Но было слишком поздно. Почувствовав спиною на себе чей-то тяжёлый и пристальный взгляд, Пак развернулся, натолкнувшись на пару наполняющихся слезами карих глаз. А внутри Чона рухнул целый мир, когда его покрывшиеся корочкой сухие губы, чуть приоткрывшись, дрогнули в улыбке. Чем он её так заслужил? Тогда как склизкий полузмей хотел проткнуть его плечо сверкнувшей в лучах утреннего солнца пикой, но тут же натолкнулся на прозрачный щит, что оттолкнул его и несколько других круживших рядом воинов на расстояние в несколько десятков шагов. Его грудь часто и тяжело вздымалась, спасибо лёгким, что работали в полсилы. Осунувшиеся плечи вдавливало в пол, из-за чего Пак сгорбился, схватившись за рукав левой руки. Видимо, безликому противнику удалось-таки полоснуть его в самый последний момент. Сквозь бледно-розовую ткань ханьфу сплошным алым пятном проступала кровь. Тягучая, она стекала вниз по предплечью, роняя крупные капли на промозглую землю, что не успела оклематься с ночи, сплошь устланная тонким слоем инея. Но Пак и вовсе их не замечал, старательно игнорируя весь внешний мир, значение которого всегда уходило на задний план, стоило только одному поцелованному солнцем парню показаться в поле зрения. В нём видел он всю бесконечную вселенную в этот момент, где несколько секунд равны полсотни миллиардов лет. На их глазах рождались целые галактики, взрывались звёзды, давая жизнь другим, более ярким и большим. И в эту вечность погружался он вновь и вновь, желая затеряться средь туманности, что бережно хранили его очи. Сорвавшись с места спустя долгую минуту бессмысленных гляделок, Чим заключил его в свои объятьях, сжимая в маленьких руках его пушистую, как одуванчик, макушку и складки тканей на стройной талии, так крепко, словно бы боялся, что тот в любой момент снова исчезнет. Приятный запах свежей мяты и распускавшихся по утру полевых цветов приятно щекотал нос, создавая ощущение безопасности и уюта. Прямо как дом, в который ты можешь всегда вернуться и сделать передышку, набраться сил для следующего боя. Чон чувствовал, как часто бьётся сердце парня, как влажное дыхание опаляло чувствительную кожу шеи. Они пускали его в краску, так что на мгновение он даже позабыл, какую боль ему причинил — почти подался чувствам, на автомате, чуть не прижав его к груди. Но дрогнувшие в паре сантиметров от лопаток руки, так и остались тоскливо висеть в воздухе, когда прям над ухом раздался его сломленный под тяжестью последних дней с трудом различимый хрип: — Ты жив, ты правда жив, — зрачки расширились до опасного предела, заколыхавшись как голые ветви ивы на ветру. Казалось, что на всей планете вдруг резко сгорел кислород, тугие цепи перетянули глотку с хрустом. Зачем он с ним так. жестоко? — Я думал, что ты умер. Если бы с тобой что-нибудь случилось, я бы этого не пережил. Спасибо. что вернулся. За что он его благодарит? За эти уродливые шрамы, что, налегая друг на друга, перечертили вдоль и поперёк его заметно осунувшееся тело? Или за то, что воткнул нож в спину рядом с еще не до конца заросшим шрамом прошлого предательства? Это такой психологический приём? Чтобы Хосок почувствовал себя еще ничтожнее микроскопической амёбы, чтобы его разъело собственное порицание изнутри? — Ты сейчас серьёзно.? — пересохшее горло раздирало от каждого сказанного слова, тогда как голос его звучал холодно и отчуждённо. Кому принадлежат эти слова: ему или тому другому, что спрятался в отдалении, в самом тёмном и пыльном углу, и дёргает оттуда за ниточки умело, так что и кукла не сразу поняла, что её действия всего лишь чей-то фарс. Но так или иначе эти слова заставили Чимина слегка ослабить хватку, пока по скривлённому затылку било кувалдой от неожиданного напускного безразличия и равнодушия. Он подозревал, что тот всё ещё может злиться на него за то, что скрывал правду, но слышать этот презрительный тон сейчас, было в сто крат больнее, чем терпеть все эти нескончаемые муки от треклятых меток. — Прости, что не рассказал тебе раньше о том, кто ты есть на самом деле, — Пак говорил размерено с затянувшимися паузами, стараясь подобрать правильные слова, тогда как в руке Чона сверкнуло что-то металлическое. — Думал, что так для нас всех, и для тебя в первую очередь, будет лучше. Но, видимо, я ошибался. Вместо ответа до его ушей донесся свист совсем рядом пролетевшей стрелы. Так и не достигнув своей цели, она глухо ударилась об булыжник, скривившись, отскочила в сторону. Минуты тянулись, но Чон продолжал молчаливо пялится в одну точку, как обмякшая губка. Стоит Чимину его только отпустить, так тот тут же распластается по земле жидкой субстанцией. Медленно оттягивая складку кимоно, в блондине теплилась надежда, что всё ещё не кончилось. Он сможет достучаться своей искренностью до закрывшегося за четырьмя стенами зашуганного парня. — Но я думаю ты должен знать, что я никогда не жалел, что сотворил тебя. Было ли это последней каплей или исход давно был кем-то предрешён? Надо было отпустить его ещё тогда, а не цепляться за несуществующий образ того любимого им рыжего мальчишки, что даже с видимым дефектом был идеальные всех их. И, может быть, тогда всё не закончилось столь грустно? — Чимин-а, — вдруг его голос задрожал, как и всё тело. И не было понятно смеётся он иль плачет, пока на оголённое плечо блондина не упала крупная неестественно горячая слеза. Одна за одной они ливнем стекали по разрумянившимся щекам Хосока сквозь измождённую улыбку, что натянули за крюки точно канат под ногами опытного акробата, прибив гвоздями по обеим сторонам. — Прости меня и за это тоже. Молниеносной тенью над головой его навис кинжал, что без малейшего раздумья устремился точно божеству между лопаток. Может быть, теперь Пак наконец усвоит жесточайший урок жизни и перестанет наступать на одни и те же грабли вновь и вновь? Но правда в том, что знай он наперёд, что примет смерть от рук Чон Хосока, его Хосока, и мысли в голове не проскользнуло, чтобы хоть что-то изменить. И десять раз принял бы эту учесть, только немного грустно… Вот только заострённый предательский конец так и не достиг намеченной цели, остановившись в воздухе в десятке сантиметров от неприкрытой, словно молодой росток в чистом поле от губительной воли ветра, спины. И нет, Чон не проникся его страстным монологом, как многие из вас могли подумать. Ведь в разуме его царствовал полнейший хаос из мыслей, что даже принадлежали не ему. Просто все струны, проходящие через конечности, разом натянулись, зажав его в тиски. И пальцем не шевельнуть, по сосудам пустили быстро застывающий цемент. — Остановись! — раздался знакомый низкий голос якши рядом, в котором, наверное, впервые слышалась тревога за кого-то, кроме своей змеиной шкуры. И кто бы мог подумать, что это он являлся той причиной, по которой Хосок остолбенел. — Что ты делаешь?! Ты что совсем придурок! Багровым пылающим ожогом на ладони проявилась метка, что совсем недавно оставил ему Тэмари как плату за «проезд». Она отозвалась на приказ хозяина, в чьи руки Хо так милостиво вложил контроль и власть над собственной душой и телом. На сколько же кусков ещё он сможет разорваться? Когда он сам сможет решать свою судьбу? — Всё в порядке, правда, — легонько отстранившись от Хосока, из-под упавших на лицо белесых прядей взглянул он на него с застывшим на губах «люблю», стирая тыльной стороной ладони слёзы с алеющих поблёскивающих щёк. И уголки его потрескавшихся губ слегка приподнялись в ободряющей улыбке, что дёгтем по открытой ране, лилась ручьями крови. — Ты ни в чём не виноват. Но это лишь сильнее разозлило Чона. Сквозь сомкнутые плотно зубы прозвучало разъярённое мычание, а руки его от напряжения аж затрясло. Только попытки эти были тщетны. Не сдвинулся и на миллиметр. — Приди в себя! — попутно ведя ближний бой с чересчур изворотливым змеёнышем, пытался докричаться до Хосока якша с золотистой маской на лице, что полыхала чёрным пламенем ярости и гнева. Чон же от слова, вообще, не замечал его потугов, даже ухом не повёл. Полминуты, минута, две он совершенно никак не реагировал, тогда как скопление врагов вокруг них стало заметно больше. И это вывело Тэмари окончательно из себя.