Последний вздох Жакó

— Ага, её звали Лея, — развернувшись к нему лицом, Пак провёл пальцами по его распушившимся во все стороны, как одуванчик, волосам. — У нее были такие же прекрасные волосы, как и у тебя. Она была дороже всех для меня на свете. Рассудительная и серьёзная, одновременно с тем она могла часами болтать ни о чем: о выдуманных вещах и том далёком будущем, что, к сожалению, она так и не смогла узреть, такая яркая и живая, казалось, она и вовсе не с этой планеты. — В этом вы с ней похожи, — не знал, что сказать, да и так ли важны те слова, что он, скрывая за вуалью тишины, таил в дебрях поросшего травою сердца. — Нет. Мы разные, — с тяжёлой грустью в каждом жесте, Пак мягко опустился вниз и плавными движениями кисти, словно художник масляными красками по льняному полотну, вёл за собой дорожку полевых цветов, что распускались поцелуем алого заката. — Она такая сильная, никто не мог сломать стержень внутри неё. А я слабак. Всегда был им. — Тогда нам точно было суждено встретиться, — как-то слишком воодушевлённо провозгласил Хосок, стукнув кулаком по ладони. — Мм? — ни сразу понял о чём, тот говорит, блондин. — Два слабака в одном дуэте — это очень мощная партия. Хотя нет. Подожди, — наигранно призадумавшись, он сжал переносицу, а потом радостно воскликнул, подняв палец вверх, — полтора! — Это ты меня сейчас коротышкой назвал? — угрюмый взгляд исподлобья и без того не блещущего ростом Чимина, что сейчас, обняв коленки, сидел на корточках, больше вызывал смех, чем страх или ещё того хуже раскаяние. — Нет, ты что, если бы я говорил про твой рост, я бы сказал одна целая двадцать пять сотых. Хотя если убрать твой хвостик и обувь на платформе, то можно округлить вообще до одной десятой. Хотя Пак и супился, усердно делая вид что обижен на рыжеволосого, но в душе был благодарен этой пускай и своеобразной, но поддержке. Всегда был благодарен. Потому что теперь эту щемящую грудь тоску и грусть, что он в одиночку нёс веками на своих искалеченных жизнью плечах, наконец, можно оставить здесь, покоиться под тенью громадной ивы, чей шелест листьев отдалённо напоминал мелодию давно забытой всеми колыбельной. Теперь он свободен. — На всякий случай уточню: ты же запомнил дорогу сюда? Сам доберешься обратно? — уж очень ему не хотелось оставаться в проигравших, поэтому Чимин подхватил его игривое настроение и тоже вошёл в кураж. — А то сам понимаешь, пока мои коротенькие ножки сделают два шага, твои уже — десять. Устал я. телепортируюсь во дворец, а ты сам как-нибудь на своих двоих, — да говорил это с таким серьёзным лицом, что у Хосока глаз задёргался, а лицо побледнело, как у больного гриппом. — Чимин-щи, ты же это не серьёзно? — только он хотел схватить его за плечо, как тот растворился в воздухе, словно его здесь никогда и не было. — Пак Чимин?! Хёён?! Не оставляй меня одного! Запаниковав, Чон начал крутиться по сторонам в поисках белобрысого пройдохи. Не мог же он его, и правда, оставить здесь совсем одного? Это как бросить маленького еще совсем несмышлёного ребенка, а в нашем случае еще и с топографическим кретинизмом, среди многолюдной площади. — Хён, это не смешно! — безрезультатно кричал он в пустоту. — Ладно, извини я был не прав! Только забери меня отсюда. — Так страшно, — вдруг пронёсся тихий шёпот с сладковатой хрипотцой прямо возле его правого уха, а по спине пробежалось стадо колких мурашек, словно бы ее окатили ледяной водой из ведра. Лопатками, поясницей и шеей — каждой клеточкой своего тела он чувствовал, как Чимин наседал на него своим торсом, буквально обволакивал его со всех сторон. Ловушка, из которой тебе совсем не хочется выбираться. — Что аж коленки дрожат. Да, малыш? — И. и ничего мне не страшно, — звучало не слишком-то уверенно. Но Хо и не ждал, что тот ему поверит. Мысли и слова смешались в один огромный комок из узлов, что вряд ли и за сто лет их можно распутать. Попытавшись сделать шаг вперёд, Чон напоролся на его зверскую хватку. Его словно бы цепями приковали к земле, но те кандалы совсем не лишали его свободы, отнюдь они даровали крылья, с которыми он мог вспорхнуть в небеса. — Куда собрался? Сам же просил «не оставлять» тебя, — слегка прижавшись носом к его мочке уха, Пак судорожно вдыхал аромат его тела. Еле уловимый, он пленял и затуманивал и без того плохо соображающий разум. Не отпустил бы, даже если бы тот попросил, но он и не попросит. — Да, но я не э. — он сам и не понял, как всё это произошло, но всё вокруг вдруг вспыхнуло безумством красок и цветов. Настолько неестественно ярко, что с непривычки резало глаза, словно бы на окружающий их мир наложили фильтр, и ни один. — Что это такое? — О чём ты? — видя, как парня обуяла паника и страх, Пак не на шутку встрепенулся, отпустив и повернув того к себе лицом. Взяв его пунцовые, как спелая дикая вишня, щёки в свои худые руки, он ужаснулся, — Ты весь горишь. — Слишком ярко. Мне страшно, — он дрожал, точно через него прошёл разряд штормовой молнии. И даже если закрыть глаза, не становилось лучше. Цвета болезненной пульсацией вспыхивали на прикрытых веками зрачках. — Это снова началось. На этот раз быстрее, — наряду с слетающими из его уст словами блондин медленно начал отходить назад, судорожно убрав руки за спину, словно бы это он был главным виновником этой необъяснимой лихорадки, обуявшей Хосока. И это сработало. Не сразу, но краски размылись, потускнели, как старые иконы и фрески на стенах собора, что, поддаваясь беспощадному потоку времени, выцветают, оставляя после себя лишь пыль. И боль прошла, лишь гадкий привкус горечи во рту напоминал о только что минувшем приступе. — Что всё это значит? — с так и не покинувшем его безумством во взгляде уставился Хо на парня, от нервов поджимающего губы. — Ты обещал, ответить на все мои вопросы. — Причина, по которой я стер тебе память и отправил в будущее, вот что, — он злился на самого себя, из-за чего его голос звучал заметно резче и отчужденнее. — Что ты имеешь ввиду? — Ты помнится, хотел вернуть себе эмоции и краски, а я соврал, сказал, что помогу. Монета двух сторон. Ты знал, что для того, чтобы обезвредить один яд, часто применяют другой? — это был риторический вопрос и Пак не ждал на него ответа, просто вдруг замолк, словно бы собирался с мыслями. — Но если переборщить с дозировкой, то человек просто-напросто умрёт. Я твой яд и твоё же противоядие. — Я не понимаю, как ты можешь мне навредить? — он хотел приблизиться к Паку, но тот остановил его жестом. — Между мной и тобой не просто связь «хозяина» и его «слуги», это нечто другое, что я даже сам не могу объяснить. Без меня всё человечное внутри тебя угасает, со мной же приумножается в десятки раз. И это не просто то, как ты воспринимаешь мир, это действительно может убить тебя. — И это всё? Из-за этого ты так переживал? — видимо, все сказанные блондином слова пролетели мимо его ушей, потому что он без какой-либо задней мысли в считанные секунды преодолел разделявшее их расстояние и, как ни в чём не бывало, ущипнул его за щёку. — Видишь, я стою здесь и со мной всё в порядке? — Никакого чувства самосохранения, — скрестив руки на груди, Чимин, немного побубнив себе под нос, всё же решил смериться с этим его беззаботным ребячеством. Пока они не перешли эту незримую глазу грань — всё хорошо. — Хён, а у нас будет что-то типо обеда? — почти одновременно с тем, как Хосок это произнёс, его живот предательски зазвучал симфонией Бетховена, что, пожалуй, сложно было не услышать даже человеку, у которого проблемы со слухом. Но главное же вовремя сделать вид, что ты не причём и беспалевно отвести взгляд в сторону. — Боюсь, твоему прожорливому дружку, — слегка наклонился он, чтобы легонько похлопать Чона по животу, — придётся немного подождать, пока мы не вернёмся домой. — Во дворец? — по-детски возмутился Чон. — Я же с голоду помру, пока мы доберемся. Он чуть ли не начал притопывать ногами, состроив недовольную гримасу на лице и деланно скрестив руки на груди. Ему точно не пять лет? — Не хотел я этого предлагать, но ты можешь прокатиться на мне? — в одно мгновение обернувшись двухметровым белоснежным лисом, он опустился на землю, чтобы парню было удобнее забраться на его спину. В то время, как единственное, что крутилось в голове у Чона, так эта та куча растерзанных трупов, разбросанных на безжизненной окровавленной земле. Воспоминания настолько яркие, что казалось, его ноги и сейчас утопали в липкой красной субстанции вперемешку с грязью и вырванными острыми клыками внутренностями тех людей. Но это навеянное обликом хищного зверя видение, как по щелчку пальцев, растворилось в солнечных лучах с отзвуком голоса, бесцеремонно ворвавшегося в его сознание: — Ты чего застыл? — два тёмных глаза лиса бурлили скважину в его оцепеневшем теле. — Скажи мне, кем были все те люди, что ты тогда. убил? — с осторожностью хватаясь за взъерошенную шерсть на холке, между делом спросил Чон, забираясь на спину зверине. — Культисты, чей Бог, в которого они так верили, давно покинул их, — вставая на четыре лапы, украдкой Пак следил, чтобы рыжеволосый не упал. — Они верили в магическую силу жертвоприношения и что их души после смерти ждёт божественное возвышение. А жертвами их были обычные жители деревни: дети, их матери и старики. Оставь я их в живых, кто знает. как далеко зашло бы их безумство. Сорвавшись с места, подлунный лис устремился в дебри леса, так что все окружающие их растения смазывались в одно огромное зелёное пятно. Как только успевал он ориентировать на такой огромной скорости и вдруг не врезаться в возникший прямо перед носом ствол? — Прости, что думал о тебе плохо, даже не спросив тебя ни о чём. Не надо было верить ни единому его слову, — устало опустив голову на его загривок, Чон посильнее обнял пушистую мягкую шею. Безопасность и покой не покидали его всё то время, что они пробыли в пути. Он даже успел впасть в лёгкий сон, пока его не тряхнуло в сторону на очередном крутом повороте.

***

Во дворце их встретил приятный сюрприз в виде щедро накрытого разными вкусностями стола. По всему видимому, Чимин снова созвал слуг, и работа по хозяйству внутреннего двора потихоньку начала восстанавливаться. В пустынных коридорах больше не пахло затхлостью и сыростью, а всех нежелательных квартирантов вроде восьминогих любителей плести паутину или его летучих друзей, что не против были бы полакомиться вкуснейшей шёлковой тканью, выселили за неуплату аренды на улицу. Ужин пролетел быстро за непрерывными разговорами ни о чем, когда только есть успевали, рот ведь вообще не закрывался? А сразу после Чимин проводил парня в его новую комнату, не могут же они вместе на одной кровати спать. «Ну и зачем это все? Ни с того, ни с сего, вдруг вспомнил про какие-то рамки приличия. К чему все эти формальности?» — эти мысли не давали покоя Чону, как только блондин покинул комнату, учтиво пожелав ему «спокойной ночи» и прикрыв за собой дверь. Хмуря брови, он по десятому кругу отмерял комнату шагами, преувеличенно томно вздыхая чуть ли не каждые пять секунд, а руки его сердито покоились на груди. — Ну получается, просто взял и ушел? — не мог смериться с происходящим Хо, парируя в пустоту. — Ха, ну да. А днём столько слов было сказано. А вот знаешь, что? — пригрозил он указательным пальцем двери, а та в страхе аж скрипнула, — А я возьму и пойду спать, тебе на зло! Деланно плюхнувшись на кровать, Чон укрылся одеялом с головой. Но не прошло и пяти минут, как он вовсю начал ворочаться, словно сосиска на раскалённой сковородке, прыгая с одного бока на другой в попытках не поджариться. Но в комнате и правда было слишком горячо, или Хосоку так только кажется? Душно и совершенно нечем дышать даже при настежь открытом окне. И ветер нес не леденящую прохладу тёмной ночи, а копоть дыма и треклятый знойный жар. И всё не так: кровати слишком мягкие, постельное бельё — колючее и комары над ухом распевают серенады. — С другой стороны, — резко подскочив с места, Хосок невинно прикусил нижнюю губу, — он же не будет против, если я к нему приду? Да, верно. Сделаю ему сюрприз! Интересно, в какой момент жизни у него начала развиваться шизофрения? Иначе как объяснить эти частые перепады настроения и разговоры с самим собой. Но как бы то не было, Чон был очень серьёзно настроен. Тихонечко приоткрыв дверь, Он высунул свою рыжеволосую макушку в коридор, дабы оценить ситуацию. Уж очень ему не хотелось опять наткнуться на служанок, иначе новых сплетен, что в мгновения ока разлетятся по дворцу, никак не избежать. Убедившись, что на горизонте чисто, он ступил за порог. Смутно помня расположение комнаты Чимина, Хо побрёл вдоль стены на свет, не понятно исходивший то ли от догорающей свечи, то ли желтоглазой красавицы луны, скромно прячущейся за вуалью облаков. Непонятное волнение учащённым биением сердца барабанило по грудной клетке. Тихие несмелые шаги на фоне уханья старого филина и шелеста изумрудных листьев, как расходящиеся круги на воде, сглаживались, становясь практически незаметными. Темный извилистый коридор всё дальше уводил его в детскую сказку с страшными злыми колдунами и их приспешниками каменными гаргульями, что, только отвлекись, схватят тебя и унесут в логово зверя. Чьи-то огромные призрачные тени показались за углом, они плясали в отсвете беснующегося огонька свечи. Всё ближе, выше и громаднее, пока в самый последний миг когтистая мохнатая лапа зверя не уволокла его во мрак сводчатой ниши. Нагло приперев его к холодной гранитной стене, незнакомец закрыл рот Хосока рукою, чтобы тот даже не думал о том, чтобы позвать кого-нибудь на помощь. Но это и не пригодилось бы. Спустя пару секунд расширенные зрачки чуть было попривыкли к темноте и вместо образа коварного волосатого зверя перед ним как ни в чём не бывало стоял Чимин. Его учащённое дыхание обжигало кожу, непривычно распущенные волосы с металлическим отблеском луны спадали вниз, по изгибам оголённой шеи, ключицы, до пояса, где пёстрый огонёк его оранжевых концов кружился в медленном и страстном танце. Чёрное шёлковое кимоно, накинутое на голый торс, мягкими волнами облегало талию и грудь, что в общем-то была практически открыта. Плавно преподнеся указательный палец к губам, он тем самым попросил Чона быть тихим и не произносить ни звука, после чего убрал ладонь с его лица. Как раз в этот момент из-за угла вынырнули две служанки с кучей грязного белья, и вовсе не ужасные порождения ночи, как Чон себе нафантазировал. Задорно хихикая между собой, они обсуждали местного кузнеца и то как «невозможно оторвать глаза от него во время работы». Всё это время, пока они не скрылись за очередным поворотом, Чимин взгляда не сводил с его дрожащих в тусклом свете спрятавшейся за бесконечную череду барашков-облаков луны глаз, двумя руками заключил его в ловушку, оперевшись о стену сзади рыжеволосого чертёнка. — Ну и чего ты шляешь по коридорам поздно ночью? — на хитрой лисьей морде проскользнула ухмылка, а в хрипловатом голосе — дразнящие нотки. — Я? — неожиданно растерялся Хо, словно бы его застали за чем-то противозаконным. — Я к тебе шёл. А. а ты что тут делаешь?! Весьма странно задавать такой вопрос хозяину дворца. И правда, что он вообще тут может делать? Наверное, живёт тут время от времени, всю свою жизнь. Но Чона, впрочем, ничего не смутило, он уже решил следовать тактике «лучшая защита — это нападение». — В горле пересохло, шёл за водичкой, — и вот совсем не обязательно было в этот момент облизывать свои и без того влажные вишнёвые губы. — Как вдруг увидел кое-что поинтереснее. Так и зачем ты, говоришь, ко мне шёл? — А ну я., — стараясь смотреть куда угодно: на отломанный кусочек плитки под ногами или на уютный плесневелый угол под потолком, — только не белобрысому дьяволёнку в глаза, Чон суетливо перебирал пальцами прямые складки ткани шорт. — Просто в моей комнате слишком душно, а в твоей так хорошо: много места и дует скознячок. — Что ж, тогда я как заботливый хозяин дома с радостью поменяюсь комнатой со своим гостем, — резко отпрянув, он прощально помахал ручкой с ангельской улыбкой и уже чуть было не направился вглубь коридора, когда Хосок, опомнившись, схватил его двумя руками за рукав. Насколько же хитёр чертенок! — Стой! Подожди. Вообще-то я не могу уснуть один, — смущённо почесав висок указательным пальцем, он опустил взгляд вниз. Что-то ещё сказать у него бы просто не хватило духу, поэтому Пак, тепло улыбнувшись, ничего больше не стал у него спрашивать, а просто перехватил его ладонь в свою руку и повёл за собой. Обойдя пол дворца какими-то тайными тропами, они наконец оказались в такой родной комнате Чимина, а Хо даже и не подозревал, что они настолько далеко друг от друга находятся. Сам бы он сюда точно не дошёл. — Ты ложись на кровать, а я посплю на полу, — он уже потянулся за подушкой, когда рыжеволосый пройдоха снова его прервал. Либо, наконец, понял, что Чимин всё ради него готов был сделать, потакая любой прихоти, либо просто решил «наглеть, так до конца». — Нет. Ты. Со мной. На кровати, — видимо, у него окончательно расплавились мозги при виде полуголого торса Пака, раз он начал говорить односложными предложениями, как бы совсем в дурочка не превратился. — Только потом не жалуйся, если я вдруг решу ночью что-нибудь вытворить, — сделав акцент на последнем слове, Пак взбил перьевую подушку и лёг с краю. — Ч-что? — заметно побагровев, Хо уже успел нафантазировать самые разные вещи в своей голове, и многие из них имели ограничение «восемнадцать плюс». — Например, спихнуть тебя с кровати, — а ему, кажется, это смущение на его розоватом личике приносило сплошное удовольствие. — Знаешь ли, я во сне много ворочаюсь. Давай уже не мнись в дверях, ложись спать. Когда на мне ехал, аж слюни пускал в дрёме, а сейчас сна ни в одном глазу? Хосоку стало стыдно, что его подловили на такой дешёвой уловке, поэтому он, усвоив урок «молчание — это золото», так сказать, на практике, рывком нырнул под одеяло с головой. Он в домике, всё его не трогать! Вот только через минуту ему уже нечем было дышать, поэтому из-под толщи скалок вылезли два кругленьких оленьих глаза разведывать обстановку. В комнате было темно, и когда только успел потушить свет? А сам Чимин мирно посапывал рядышком, под боком. Его широкая спина безмятежно то поднималась, то опускалась вниз. Неужели уснул? — Чимина. — тоненький голосок утонул во мраке ночи, растворился на страницах книг, в надежде ждущих, что их когда-нибудь прочтут, так и не дойдя до адресата. — Мм? — спустя какое-то время отозвался он, видимо, и правда успел задремать. — Помнишь, ты обещал ответить на любой мой вопрос? — Угу. — Что ты. ко мне чувствуешь? — и как хорошо, что вокруг было темно, ведь у Хосока даже уши стали ярко красного цвета, а робкие слова дрожали, как тонкие листочки ивы на ветру. Теперь-то Пак точно окончательно проснулся, горячее младое сердце в один момент остановилось, а в лёгких распустились нежные цветы пионов. — Я боюсь ошибиться, — голос Чона стал еще тише, словно боялся, что кто-то подслушает их разговор. — Вдруг то, что я испытываю лишь эйфория от вернувшихся вдруг чувств? Никто и никогда не значил что-то для меня, не вызывал улыбку на лице или хоть что-то. Все просто проходили мимо, по крайней мере, я их вижу лишь наблюдателями в своей судьбе. И я не понимаю, что делает тебя особенным? Бунтующие чувства, желающие видеть лишь тебя, или обстоятельства, в которых я оказался? — Ты мне нравишься, Чон Хосок.