День за днем. Эпизод 2.

Сквозь сон слышу, как долго и занудно пищит над ухом комар. Нет, не комар, телефон. Еле открываю глаза – темно и душно. Еще ночь? Где я? Телефон звонит и звонит. Я дергаю рукой, стаскивая с лица одеяло. Тусклый бледный свет за окном режет глаза и отдается в затылке болью. Сесть нет никаких ни сил, ни желания и я кое-как переползаю, на спине, поближе к тумбочке и тяну к ней руку. Наконец, цепляю пальцами мобильник... Но какими титаническими усилиями мне это дается! И головной болью, вызывающей непроизвольное кряхтенье: - Ой-яй… Ох! Рука с трубкой так и не доходит до уха и обессилено падает поверх одеяла: -М-м-м… Собрав волю в кулак, открываю крышку на Нокии, с трудом возюкаю ладонью по лицу, убирая волосы, и пытаюсь хоть одним разлипшимся глазом рассмотреть кто же там такой неугомонный. Бесполезно. Еще раз провожу рукой по морде лица, смывая остатки сна, тяжко вздыхаю как больная корова (и это правда) и пытаюсь сконцентрироваться. Будильник! Нажав на нем кнопку отбоя, снова закрываю глаза. Но лучше от этого не становится – начинает мутить и возбуждать рвотные рефлексы. Рука тянется к чугунному котелку, стараясь унять пульсирующую в нем боль… Пожалуй, лед лучше сгодится для этой цели. По-прежнему, не открывая глаз, предпринимаю еще одну попытку собраться с силами и приподнять голову. В конце концов, опираясь обеими руками в кровать, со стоном сажусь. Меня ведет из стороны в сторону и, кажется, выбраться из этого ада, нет никакого просвета. Из горла вырывается мученический стон: - О-о-о… Снова хватаюсь рукой за голову, где каждое движение отдается резким ударом в висках или затылке: - Ой! Кроме страдальческих воплей, никаких других звуков я издавать сейчас не в состоянии. Откидываюсь назад на подушки, но это бьет такой болью, что я опять вою и сжимаю черепную коробку обеими руками: - Уй…Е-е-е!... А-а-а! Пытаюсь сесть и осмотреться. Вторая попытка. По крайней мере, я дома – возле кровати валяются мои грязные кроссовки. Походу Зима меня вчера чем-то конкретно траванул. После обычной водки такого не бывает. Хотя… Кто его знает, это туловище. Ничего не помню… Даже как очутился здесь. Надо ж было так ужраться… Опираясь на обе руки, сажусь более – менее прямо: - О-о-ох! Но мотает из стороны в сторону, конкретно. И глаза толком открыть не могу, блин. Тяну одеяло к себе, а потом с усилием отбрасываю его в сторону. Уронив голову, смотрю вниз на себя и тупо зависаю - никак не пойму, почему я в одежде - в майке и джинсах. Совершенно все из башки вылетело. Еще раз вздохнув, хватаюсь рукой за лоб – всякий мыслительный процесс сегодня не для меня: - Ой! Вот так, продолжая держаться за голову, и сползаю с кровати. В душ! Только в душ! Причем башку - в самый, самый холодный! *** Чуть-чуть ожив под струями воды и переодевшись в халат, выползаю из ванной и иду в гостиную, на ходу раскручивая волосы и стаскивая с них резинку. Блин, сколько, все-таки, сложностей с этими волосами – шапочки, резники, заколки, прически… То ли дело раньше. На автомате надеваю резинку на запястье и расправляю волосы свободно болтаться по плечам… С кухни доносится металлический звон и грохот, отзывающиеся в моих бедных мозгах визгливым набатом и я, морщась, иду туда… Это Анька гремит ложками и вилками в раковине. И ведь как нарочно - помоет и швыряет их обратно, помоет и швыряет…. Не оборачиваясь она громко приветствует мое появление: - Доброе утро страна! Угрюмо бурчу в ответ: - Доброе. И как шилом в висок! - О-о-о! Сомова поднимает крышку на шкворчащей сковородке и сует в нее свой нос: - Ну, что, фанат НБА, будем завтракать? Откуда она прознала, я же не говорил... Или говорил? Ничего не помню… Осторожно, чтобы не расплескать гремучую смесь, которая готова взорваться в голове, усаживаюсь на стул возле кухонного стола и пристраиваю ноги в шлепках на нижнюю перекладину: - Ань, не кричи, пожалуйста. Я тебя прошу. - Да кто кричит–то! Ее голос буквально вонзается в барабанные перепонки. А когда она захлопывает крышку на сковородке это похоже на звон литавр в похоронной процессии над бренным телом Маргариты Ребровой. Закрыв глаза, прижимаю руку к виску и напрягаю голос, стараясь не сорваться на крик: - Ой!... Я, по-моему, попросил - потише можно? Сомова оборачивается от плиты: - Гош, ты чего? Осторожно поставив локоть на стол, прикладываю к руке гулкий бочонок, который у меня сейчас вместо головы: - Ничего, сделай мне кофе, пожалуйста, больше я ничего не хочу. - Слушай, если хочешь кофе, сделай сам. Что не видишь, я у плиты торчу? Мне остается лишь стонать и кряхтеть, а эта садистка начинает вдруг яростно дубасить ложкой по краю сковородки. У меня аж глаза закатываются за орбиты от перезвона в черепушке: -О-о-о-а-а-а! Ей бы доктором Менгеле в концлагере работать! - Ань, я же попросил по-человечески, не греми. - Слушай, Ребров, ты что прикалываешься или серьезно? Меня мутит и я судорожно вздыхаю. И начинаю усиленно тереть виски обеими руками: - А-а-а... Расскажи, Ань, пожалуйста, что вчера было. Сомова вытаскивает нос из висящего посудного шкафа, куда уже успела залезть, и сочувственно оглядывается на меня: - О, как все запущено... Вообще-то, ты с Зимовским вчера смотрел баскетбол. Да? Точно… На минуту оставляю массаж мозгов в покое и пытаюсь сосредоточиться: - Помню, а дальше что? Сомова, повернувшись ко мне спиной, бурчит: - Откуда я знаю, что было дальше. Снова хватаюсь за виски – такое чувство, что если башку не сжимать, то все что в ней есть, полезет наружу. - Домой ты пришел о-о-очень поздно. - Сам? Анька молча копошится у кухонной столешницы, насыпая в чашку кофе, а потом наливая кипятку. Наконец, отвечает: - Ну, в дверь вошел сам. И то хорошо, значит видела, как вошел. Морщась, пытаюсь поводить головой из стороны в сторону, но это удается с трудом – ломит шею и отдается в затылок: - А что дальше? Пытаюсь размять мышцы на шее и плечах. Сомова поимеет плечами: - Не знаю, что дальше. Ты чего ничего не помнишь? Ни хрена она не видела, дрыхла под шапкой… Хотя… Откуда-то она узнала про баскетбол и Зимовского… Значит, ночью, что-то рассказывал, общался... Капец, мозги словно из стиральной машины с «Тайдом» - идеальная чистота. Мои руки безвольно падают вниз и я, нахохолившись, смотрю на подругу. Признаваться в полном ауте не хочется: - Ну, так… До определенного момента. - Подожди, а что вы там пили? - Ань, что мы там пили, я тебе вчера сказал… Наверно… Она и не спорит… Наконец, с усилием, поворачиваю в сторону Анюты голову: - Лучше скажи, кто меня привез. - Откуда я знаю, кто тебя привез?! Кривошеин или кто там у вас еще был. Она переносит чашку с кофе и ставит ее на стол у меня перед носом. Что-то, видимо, отложилось в памяти из вчерашних событий – Кривошеин не пришел! Осознав сей момент, удивленно качаю головой: - В том то и дело - мы с ним вдвоем были! - Как, вдвоем? Сомова присаживается напротив и недоуменно таращится на меня. Как, как… Делаю большой глоток кофеина и жду просветления в голове. Но процесс, видимо, не быстрый. Анюта чуть ли не ложиться на стол, пытаясь заглянуть мне в лицо: - С Зимовским? Вижу, как у нее отвисает челюсть, и никак не врубаюсь в ее странную реакцию – ну с Зимовским, пили, ели, смотрели баскет: - А что такого? - Как что такого? Водка! Пиво! Зимовский! Все равно не въеду: - И что? Сомова ехидно улыбается: - Слушай, подруга, а ты там к нему случайно в койку не запрыгнула? Я?… К мужику в койку? И какая я на хрен подруга?!… Это я тебе подруга, а не ему… Одни нецензурные слова приходят на язык и я возмущенно тяну: - Чего-о-о? - Того! Забыв о кофе и головной боли слетаю со стула. Мысли скачут как павианы на деревьях. И я с ними скачу и мечусь по гостиной… Это ж надо такое выговорить - я запрыгнул в койку к Зимовскому! Нашла гомосека, блин… Ору благим матом: - Как ты могла вообще такое подумать? У тебя в голове, вообще, есть что-нибудь? Я, то удивленно развожу руками в стороны, то стучу кулаком себя по лбу и все равно не могу допетрить хода ее мыслей. Сомова идет ко мне из кухни с бутылкой воды в руках: -У меня-то есть, а вот у тебя, похоже, совсем нету! И сует мне в руки бутыль: - На! - Что это? - Это тебе, пей! Отмахиваюсь, отворачивая нос в сторону: - Да не хочу я. Анька трясет бутылкой: - Выпей, я тебе говорю. Вот, пристала… Ну, если только так - беру прохладную емкость в руки и прикладываю к виску, а потом усаживаюсь на боковой валик кресла у дивана… О-о-о.., как хорошо то! Роняю голову вниз, и волосы сваливаются потоком на лицо. Передвинув бутылку на лоб, блаженно постанываю от облегчения. Сомова опять начинает зудеть: - И не надо обижаться на меня. Она рубит рукой воздух, пытаясь меня в чем-то убедить: - Знаешь что! У меня сколько таких подруг было… Она даже слегка приседает и потом пружинит чуть подпрыгивая и выделывая руками замысловатые кренделя в воздухе – так ее распирает: -… Которые - хорошая компания, мир, дружба, жвачка…. Анюта садится на другой валик кресла возле меня и громко хлопает рукой об руку, добивая мою голову не столько словами, сколько грохотом: - Потом рюмка-две и бац – уже мама! Я морщусь, прижимая бутылку к башке двумя руками, но стекло слишком быстро нагревается, теряя эффективность. - Ань, не хлопай! Потом до меня доходят ее слова. Какой я тебе на хрен мама! Тоже мне сравнила… Сколько подруг, сколько подруг… Они ж бабы были! Сомова продолжает нравоучения: - Это ты не хлопай, ушами своими. Ишь, нашла себе друга, давай, вспоминай! Пытаюсь приложить бутылку другой стороной уже к левому виску. Блин, зануда! Оторвавшись от спасительной бутыли, открываю глаза: - Ань, я тебе говорю - ничего не было. Уж наверно, я бы знал… Не может такого быть, чтобы ничего не почувствовал… Или у баб такое возможно? Не знать и не чувствовать? Как бы так, поосторожней, уточнить? Сомова въедливо смотрит на меня: - Ты уверена? Решительно киваю: - Уверена. - То есть, точно? Достала уже! В мозгах дырку прогрызла. Я, сжав голову руками, возмущенно раскачиваюсь из стороны в сторону: - Блин, ну что ты за человек-то такой! - Нормальный я человек. Валяющийся среди кучи непрочитанных газет и журналов на столе мобильник, вдруг начинает наяривать и Сомова тычет в него пальцем: - Вон…, звонит тебе. Сам слышу. Отставив в сторону бутылку, тянусь к телефону. Когда беру в руки и вижу кто там звонит, почему-то пугаюсь. Зима! А вдруг и правда сейчас что-нибудь сказанет этакое? Про незабываемую ночь любви, например. Это же вообще будет капец по всем флангам! Даже блевануть захотелось - меня…, мужик …, да еще Антон. Опасливо гляжу на Аньку и никак не могу решиться отозваться: - Зимовский! А телефон звонит и звонит. Сомова меня торопит: - Ну, давай, поговори с ним… Только аккуратно. Прочистив горло, встряхиваю головой, откидывая волосы за спину, потом открываю крышку мобильника: - А... Алло? Как-то неуверенно голосок дрожит. Зато у Антона, кажется, настроение на высоте: - Утро доброе, не разбудил? - Да нет, я уже на ногах. - Как спалось? - Хорошо, спасибо. Опять осторожно смотрю на Сомика, разговор вроде и в нужную сторону, но что-то мне Антошино воодушевление не нравится. Как у петуха в курятнике. Но Анька, изображая полное внимание, пытается подбодрить меня… Так! А что это у него были за намеки про мой сон? Осторожно интересуюсь: - А... А что? - Да так, ничего. Здорово вчера посидели, правда? - Да так, ничего. - А ты, кстати, как вчера добралась? Нормально? - Да, хорошо, спасибо. Опять смотрю на Сомову, а та вдруг начинает интенсивно стучать ладонью по кулаку, а потом протягивать эту фигуру в мою сторону. И что это должно означать? Били ли мы друг другу морду? Или это у нее так сексуальные фантазии выражаются? Ладно, попробую: - Только, это… - Что, это? Сомова таращит на меня глаза и вновь проделывает свой странный жест. Вот, дура! Я что, вот так вот, должен спрашивать трахались мы или нет? От такой мысли рвотный позыв вперемешку с испугом опять подступает к горлу и я тараторю: - Антон, а у тебя водка точно не паленая была? Анька начинает махать руками и кроить рожи – кажется, по ее мнению, разговор направляется не в ту степь. Ну, возьми трубку, да сама спроси! Антохин голос источает мед: - Обижаешь Маргарита Александровна… Непроизвольно начинаю покусывать ногти. Как же мне подвести разговор под нужное русло? Зимовский продолжает делится впечатлениями: - В этом доме вообще ничего паленого нет… Ты Марго, так обрадовалась, что "Лос –Анджелес» выиграл. А я тебя предупреждал – не надо пиво с водкой мешать! Хе-хе-хе. - А что «Лос-Анджелес» выиграл? Сомова наверно меня сейчас убьет, офигивая от такого разговора. В трубке слышится: - Ну, ты даешь! Сто три – девяносто четыре. Перелом в игре в последней двенадцатиминутке. Ломар Одом девятнадцать очков, Кириенко четырнадцать очков, три подбора, пять перехватов. Но меня сейчас это совсем не интересует и я закатываю глаза к потолку: - Капец, Антон, а-а-а… Бросаю взгляд на Сомову: - Я там, вообще, как себя, там, нормально вела? Анька кивает, но я не очень понимаю, каков может быть ответ на такой вопрос и как его интерпретировать. Хорошо ли вела, плохо ли вела – в устах Зимовского звучит двусмысленно по любому. Тот не разочаровывает: - Марго, ну все было замечательно. Ты меня просто удивляешь, что не все помнишь. Я вызвал тебе такси, проводил до машины. И все? Слава богу! Облегченно вздыхаю: - Ну, слушай, я просто устала вчера, да? И все! Вот и все. - Маргарита Александровна, я же вам говорил – отсыпайтесь, отлеживайтесь, я вас подстрахую. - Да, нет. Я отлеживаться не умею. Я сейчас приведу себя в порядок и приеду. Анюта утвердительно кивает головой на каждое мое слово и на ее физиономии расползается относительное умиротворение. Антон прощается: - Ну, тогда до встречи? - До встречи. Захлопнув мобильник, набрасываюсь на Сомика: - Вот, я ж тебе говорю - ничего не было! - Ну, слава богу, что ничего не было. Теперь уже с успокоенной совестью, можно поболеть и поохать от души - схватившись за виски, жмурю глаза и морщусь от боли: - Ох! М-м-м... *** Идти или не идти на работу? Сам я точно не соберусь. Анька склоняется, чтобы идти и я, в отместку, перекладываю на нее все заботы о своем внешнем виде. Безвольно опустив руки на колени, сижу, все в том же клетчатом халате, с безучастным видом, в ванной на табурете и буквально засыпаю, пока она расчесывает мне волосы. Так бы сидел и сидел до самого вечера... Еще бы Фиона тут не скребла бы своими когтищами по кафелю – совсем было бы идеально. Сомова, заканчивая чесать мне мозги, вдруг спрашивает: - Ну, как мне тебя сегодня накрасить? Чуть приоткрываю глаза: - Не знаю, лишь бы я был похож на человека. Вернее, была. Морщусь от очередного импульса боли в висок и Анька недовольно ворчит: - Очень исчерпывающая рекомендация. Она перемещается к полке возле зеркала, где лежит моя косметика и начинает там долго копошиться, производя массу шума, звона и побрякивания. Капец, как так можно? Почему я не гремлю, как оглашенный, когда крашусь? Закрыв глаза, цежу сквозь зубы: - Слушай Ань, я тебя прошу… Мне тяжело разговаривать… У меня башки нет… Даже повышаю голос: - Не греми, пожалуйста! До меня доносится вздох. Приложив руку к виску, таращу изо всех сил глаза, пытаясь удержать закрывающиеся веки. Анюта внемлет моим уговорам и успокаивается: - Ладно, сейчас чего-нибудь придумаем. Она возвращается с тубой туши для ресниц и склоняется над моим лицом: - Будешь у меня мисс Вселенная! - Мда. - Давай. Она начинает рисовать мне глаз и тут же над ухом и в мозгах раздается такое гулкое «Гав!», что я аж подпрыгиваю на табуретке, чуть не сшибая Аньку и заставляя ее отдернуть в испуге руки. - Ай! - Гоша! Ну, что ты делаешь? Ты что, офонарел? От этого гавканья у меня затылок буквально раскалывается на двое. А может и на трое. Я закрываю глаза: - А чего она орет прямо в уши! - Ну, блин, я тебе чуть глаз не выколола! Вяло отбрехиваюсь: - Лучше бы ты мне его выколола. Я бы с удовольствием полежал, где-нибудь, в темноте. Сомова размахивает у своего виска щеточкой для туши: - Совсем уже ку-ку?! Смотрю тупо в пространство красными глазенками и ни хрена не вижу. Вроде бы шло на поправку, так на тебе, опять. Жалобно прошу подругу: - М-м-м… Слушай, позвони, пожалуйста в офис, скажи, что я не приду сегодня, а? - Как, не придешь? Как, как… Вот так. - Ну, скажи, что меня КАМАЗ сбил… Что угодно! Придумай, что-нибудь, а? Несмотря на умоляющий взгляд, Анюта мою идею не поддерживает: - Ты чего совсем ку-ку? Хочешь, чтобы Зимовский всем раструбил, что вчера тебя мало, что напоил, так сегодня ты еще как дрова валяешься, да? Это, слава богу, что он только этим может похвастаться! Да пусть говорит, чего хочет. Мне сейчас по барабану. Ты только сама здесь не гунди все время об одном и том же, а? Как заведенная право. Недовольно ворчу: - Слушай, я тебе еще раз говорю – между нами ничего не было. - Ну, не было и не было. Все уже, успокойся, наконец. И дай мне накрасить тебя! Это еще кого успокаивать надо. Лесопилка на дому. Вздохнув, замираю. Сомова снова склоняется надо мной, одной рукой касаясь моей щеки, а другой, с щеточкой, приноравливаясь к моему левому глазу: - Давай. - М-м-м… Фиона, сидящая неподалеку, снова рявкает. Блин! Отдернув голову назад, вся в эмоциях, поднимаю скрюченные пальцы в воздух, издавая в сторону собаки ответное рычание: - Гр-р-р… Это не помогает и я, широко раскрыв глаза, пытаюсь испепелить заразу взглядом… Фиона поднимается и уходит с недовольным видом, а Анька тут же прикрывает дверь, поворачивая задвижку: - Все, расслабься, перерычала…. Враг с позором изгнан с захваченных территорий. *** Через два часа такси меня привозит в офис. Естественно, сам сесть за руль я не решаюсь и это правильно, потому, что самостоятельно управлять, и то с трудом, сейчас могу только лифтом. Пока поднимаюсь на этаж, рассматриваю себя в зеркало и не узнаю – ну право зомби. Бледная, в темных очках, в кроваво-красной блузке и похоронно-черной юбке… Бр-р-р… Встряхиваю копной распущенных волос и тут же морщусь от боли в затылке. Хочется схватиться двумя руками за башку и сжать ее со всей силы. Жаль, портфель мешает, а то бы так и сделал… Наконец, приезжаю на этаж и, держась за створку двери одной рукой и прижимая локтем другой к себе сумку, висящую на плече, выкарабкиваюсь из лифта на полусогнутых, с полным туманом в голове и рябью перед глазами. На автопилоте киваю каким-то мельтешащим здесь же девицам: - Здрасьте. Прижав пальцы ко лбу и вымученно улыбаясь, топаю к своему кабинету. Кто-то невидимый здоровается: - Добрый день. Даже не пытаюсь рассмотреть кто это: - Здрасьте Люся, болтающая у себя за стойкой по телефону, поворачивает голову в мою сторону: - Доброе утро, Маргарита Александровна. Какой, все-таки, ужасно длинный холл… Мне плохеет с каждой секундой и хочется приткнуться куда-нибудь в уголок. Перекладываю портфель в левую руку, а правой, локтем, опираюсь на секретарскую стойку. Уфф… Передышка. Оглядываюсь вокруг, но на это уходит слишком много усилий, голова сама клонится к руке, и я тру висок, разгоняя туман. До меня снова доносится: - Маргарита Александровна. - Да, привет, Люся. - Вам что плохо? Может быть вам помочь, а? - Все нормально… Работай. Оторвавшись от стойки, ползу дальше, к своему кабинету. Ох, тяжко мне, тяжко. Задрав голову к потолку, глубоко выдыхаю. Рядом кто-то опять здоровается: - Здравствуйте. Каждое слово, словно гвоздь в затылок и я опять морщусь: - Ой…, здрасьте. Так и иду, держась за голову и стараясь не расплескать мозги. Но дойти до спасительной двери не успеваю – сзади раздается громкий голос Кривошеина: - Маргарита Александровна! У него какие–то листки в руках. Наверняка какую-то фигню хочет всучить. Протестующе выставляю руку вперед, отстраняя от себя все его бумажки: - Привет… Да. - Здравствуйте. А… У меня тут есть некоторые соображения. Давайте, мы вчиним сюда про автопати и… Меня аж всего перекашивает. Ну, прямо, с ног до головы. Это он про что? Сюдавчи…Нимпроав… Топати… Ни одного слова не понял. Растягиваю губы в щель: - Так. Стоп - машина… Во-первых, не ори. - А..., а я не ору. Я его не слушаю, кивнув разворачиваюсь в сторону открытой двери в свой кабинет: - Вот. А во-вторых, потом. - Что, потом? Голосом, не терпящим возражений, заканчиваю прения: - Все, потом! Захожу внутрь и плотно прикрываю дверь. *** И двадцати минут не могу просидеть - меня мутит и приходится выползать наружу. Цель понятна - успеть до унитаза, когда начнет выворачивать. А может, если погулять по холлу, по кабинетам, то и не начнет? Но здесь тоже не сладко - народ снует, болтает, суетится. С кухни, еще издали слышатся женские голоса на повышенных тонах, мгновенно отдающиеся в голове новой болью… Эльвирин визг особенно болезненен: - Кто бы говорил, гордая нарисовалась! Сама с каким-то студентом по подвалам тискается! Люсин голос, не такой тонкий, как у Мокрицкой, громко пытается перекрыть весь звуковой диапазон, слышимый человеческим ухом: - Кто тискается, ты чего несешь-то вообще? - Куры несутся, ясно? Блин, поубивал бы всех! Нашли время и место. Врываюсь на кухню и, взмахнув отчаянно руками, сам ору: - Так, стоп машина! Я хриплю почти мужским басом, заставляя курятник боязливо притихнуть, а потом прикладываю руку ко лбу - у меня там в башке и так стадо слонопотамов, а тут еще это бабье с воплями. - Потише нельзя? Разорались как коровы не доеные, капец какой-то! Они стоят с широко раскрытыми глазами. Что-то не так? Но мне сейчас не до реверансов – выскочив в дверь, спешу туда, куда меня влекут внутренние позывы. Блин, только бы успеть. *** Унитаз оказывается без надобности, и я возвращаюсь назад в свою келью. Где-то, через полчаса, приходит Любимова со статьей: - Маргарита Александровна, вот то, что вы просили вчера. Она отдает свои листки мне в руки, а сама перемещается к окну, за мое кресло, за мою спину. Ну, да, вчера просил... Но не сегодня же?! Сегодня то не просил! Приходится снимать темные очки и таращится в ее бумажки, но сконцентрироваться нет никаких сил. По десять раз перечитываю каждое предложение, и все равно получается бессмыслица. Подняв глаза к потолку, тяжко вздыхаю – вот, за что мне такие мучения? -О-о-ой… Пф-ф-ф… Галя испуганно интересуется: - Что, все так плохо? Снова цепляю очки на нос. Редактор из меня сегодня, ну, никакой: - Со мной да, а статья вроде бы ничего. Придерживая бережно голову рукой, пытаюсь все-таки, прочитать, что же там написано. В этой самой статье. Галя нависает надо мной, пытаясь разглядеть, что же я там так долго вычитываю: - Вы до конца прочитали? В какой-то степени, в какой-то степени… Собравшись и сконцентрировавшись, уверяю: - Первый абзац до конца. … Полный абзац! В голосе Любимовой радостное любопытство: - Что, прихватили вчера лишнего? - Да, похоже, не лишнего, а паленого! Зимовский, зараза. - Причем тут Зимовский? - Да, притом… Нормально же вроде сидели, нет, надо было взять и водку достать. Меня опять начинает мутить, и я прикрываю рот рукой. Галина от такой картины неодобрительно поджимает губы: - Странно. С трудом поворачиваю к ней голову: - Что, странно? - Ну, что вы, с Антоном Владимировичем, так тесно… - Что, значит, тесно? - Я имею в виду, что после той драки… Открыв рот, пытаюсь сделать вдох поглубже. Не хватает только облевать здесь все и всех! Но обсуждать свои личные отношения с кем-то я с Любимовой я не собираюсь. Предупредающе тяну страдальческим голосом: - Галя-я-я! - Маргарита Александровна, извините, я лезу не в свое дело. Я все еще держу ее листки в руках: - Пф-ф-ф… Вот именно! Просмотрев первую страницу и ничего на ней толком не увидев, отодвигаю в сторону: - Так что тут у нас со вторым абзацем? Глаза бегают по строчкам. Бегают и бегают… И не задерживаются. Наконец, удается сконцентрироваться, зацепиться за слово и включить главного редактора: - А что у нас уже «инсталляция» чрез два «л»? А может и правда, через два? Замолкаю, а потом прикладываю руку к голове: - А да, точно, через два. Блин…, мозги уже не фурычат совсем. Помолчав, Любимова кидает в воздух отличную идею: - Может я лучше, завтра загляну? За которую я тут же цепляюсь: - Ой, Галь, давай … Давай, до завтра. Сую ей назад бумажки. С этого и надо было начинать! Облегченно добавляю: - А то статья, у тебя какая-то длинная. Любимова, мелко кивая головой уходит, а я откидываюсь назад на спинку кресла, прикрывая глаза: - Фу-у-ух!... О-о-ой! Господи! *** После обеда, вернее даже после трех часов дня, на меня нисходит поискать что-нибудь от головной боли. Я уже могу передвигаться как человек, и смотреть на мир без темных очков. Наверно поэтому разумные мысли и появляются. В холле натыкаюсь опять на Любимову: - Слушай, Галь, у тебя нет чего-нибудь от башки, а? А то у меня там слоны подрались. Та лезет в сумку на плече: - Я сейчас посмотрю. Мученически шевелю головой из стороны в сторону, смотрю на потолок ... А то не работа, а прямо какие-то страдания. Вытащив полупустую облатку с таблетками, Любимова протягивает ее мне: - Вот держи, можно сразу две. - Ой, спасибо большое. И изрекаю самое, наверно, мудрое за последние несколько часов: - Пойду-ка я домой, пока не окочурилась. Галя, вперив сосредоточенный взгляд куда-то в сторону кабинета Зимовского, вдруг вещает: - Правильно! Правильно, Маргарита Александровна, здоровье дороже. Да еще пальчиком грозит в пространство. Странная она сегодня какая-то. На ее посыл лишь вздыхаю: - М-м-м… Галочка, здоровье - бесценно. Обхожу ее сзади, и иду к себе в кабинет, собираться и вызывать такси. *** Наконец, добираюсь до дома. Гремя ключами, открываю входную дверь и заползаю внутрь с кряхтением и стонами. Тем более что в руках и сумка, и портфель тяжеленный... Вот, на хрена я его все время таскаю, спрашивается? Сумка понятно, без нее никуда, а вот портфель? Только голова сильней болит... Все это хозяйство ставлю на обувной ящик, жалуясь вслух: -Ой, башка моя, башка. Держась рукой за полку, сбрасываю с ног туфли, влезаю в гошкины безразмерные тапки и шлепаю на кухню: - Капец… Клиника. Аньки нет, и Фионы нет – значит гуляют вместе и мне придется страдать в одиночестве. Бросив ключи на стол, хватаюсь за бутылку виски с рюмкой на кухонном столике и, шаркая тапками по полу, ковыляю в гостиную. Будем лечиться старым дедовским способом. Зависнув возле кресла, подношу горлышко бутылки к носу и нюхаю. Как же не хочется пить! Сморщившись, отхлебываю прямо из горла и, набрав полный рот жидкости, пытаюсь это все проглотить. Корчась и махая рукой в помощь своим усилиям. Наконец удается… Блин, сейчас назад пойдет. Прикрыв рот рукой, плюхаюсь в кресло: - Ой! Меня всего передергивает, заставляя зажмуриться. Ну и гадость! - Ой, твою бабушку! Если что и выходит назад, то только отрыжка, и я прикрываю рот рукой. Фу-у-у, Маргарита Александровна, как в дешевом кабаке право… А еще приличная женщина… Теперь бы чего холодненького к башке приложить. Ледику какого-нибудь или сарделек мороженных с пельменями. Оставив виски в комнате, иду в ванную. Там, стащив висящее на крючке полотенце и, намочив его под холодной струей, отправляюсь на кровать валяться и прикладывать ко лбу и вискам живительную прохладу. Наслаждаться приходится недолго - трезвон во входную дверь заставляет застонать и открыть глаза: - Ань, ну ключ же есть, а? Никакого сочувствия к страдающему человеку. Звонит и звонит. Приходиться вставать и идти открывать: - Ой, капец! Тащусь через гостиную, сжав виски двумя руками, и ною: - Капец..., а-а-а... Да иду, я!… Ох, давно мне так хреново не было… С-с-с… Распахиваю, не глядя в глазок, дверь. Да что ж такое-то! Отстанет она от меня сегодня или нет? Куда ни плюнь – всюду Любимова. В ее глазах смесь осторожности и надежды: - Можно? Как же хочется сказать «Нельзя!». Помявшись, вздыхаю: - Заходи. Отступаю в сторону, морщась и держась за висок. Галя и правда заходит, прикрывая за собой дверь. В моем голосе настоящая паника: - Галь, только не говори, что в редакции что-то случилось! Опять туда ехать и что–то делать я просто не переживу. Любимова с серьезным видом рушит мои последние надежды на спокойную жизнь: - Нет, но может! Сжав несчастную мою голову обеими руками, в отчаянии буквально воплю: - Ой, Га-а-аль! И иду в гостиную: - Давай завтра, меня уже нет! Слышу, как она семенит позади меня, продолжая долдонить: - Марго, я все понимаю, но дело в том, что я случайно в офисе подслушала разговор Зимовского с Мокрицкой. Плюхнувшись в кресло, откидываюсь назад, закрыв глаза и запрокинув голову. Опять контра, что-то замышляет. Помереть и то не дадут спокойно: - И что? Слышу, как скрипит диван - Любимова усаживается напротив меня: - И, по-моему, они хотят тебя серьезно подставить! Наконец, до меня доходит, что речь идет о каких-то новых каверзах, и я сажусь прямо, держась за висок, и приоткрыв сощуренный глаз: - В смысле? Любимова добавляет трагизма в голос: - Причем подставить, еще мягко сказано! Мягко, твердо…. Какой-то кисель. Нетерпеливо качаю головой: - Галь, что-то я не очень понимаю. - Ну, я услышала, как Антон разговаривал с Эльвирой. - Я поняла, что Болек и Лелек... Что конкретно они говорили? Сжав руками виски, щурю глаза, отгоняя боль, и пытаюсь разобраться с уровнем угрозы. Любимова, чуть помедлив, выдает: - Они говорили про какие-то бумаги. Блин, так и буду из нее вытягивать в час по чайной ложке? - Какие бумаги? - Ну, я не все расслышала. Там было очень шумно. Капец. Где там? И хоть бы два слова конкретики. От перенапряжения в мозгах впору получить короткое замыкание. Закрыв лицо руками, сгибаюсь со стоном пополам: - О-о-ой! Волосы спадают вперед, полностью скрывая лицо и руки. Вот так бы сидел и сидел. Голос Галины приобретает испуганные нотки: - Маргарита Александровна, вы так не переживайте, их еще можно остановить. Господи, какую же ахинею она несет… Кого остановить и за что? За бумагу в шумном месте? Со всхлипом выпрямляюсь, убирая волосы с лица: - Да я не об этом, Галя. Мне хреново, понимаешь, то ли отравление, то ли что. - Маргарита Александровна… Смотрю на нее укоризненно: - Галь хватит выкать, а? - Извини, я хотела тебя предупредить. Я звонила, ты трубку не берешь. - Да, да, спасибо. Спасибо тебе Галь. Фу-у-у… Опираясь руками на подлокотники, с усилием отрываю седалище от кресла, обхожу стол и осторожно ползу к выходу - надеюсь, Любимова поймет намек. Но она воспринимает все по своему: - Может, врача вызвать? - Не, я уже на ногах… Почти. Привалившись плечом к полкам, отделяющим гостиную от прихожей, стою спиной к Любимовой и жду, когда же она, наконец, свалит… Наконец, мой безмолвный призыв услышан, и она поднимается с дивана: - Ну, я тогда пойду? Облегченно тру висок: - Да, да, конечно… Там, в редакции, все нормально? - Да, все хорошо, не беспокойтесь. - Угу… Снова сжимаю голову руками, и у меня вырывается протяжный стон, переходящий в вопль отчаяния: - М-м-м-о-о-о-а-а-а-а… Отсчитываю секунды до момента, когда хлопнет дверь, но вместо этого Галин голос раздается совсем рядом: - Слушай, если это отравление, то нужно водой с марганцовкой. - Ага… Я сейчас себе чай зеленый заварю. Любимова интенсивно кивает, а потом заводит по новому кругу: - Ну, я пойду? Когда ж ты, наконец, уберешься? - Да…, спасибо тебе Галь. Чтобы уж наверняка, провожаю до самой двери. Любимова снова тормозит: - Я пойду? Капец. - Давай. Открываю входную дверь, выпуская посетительницу, и Галина бормочет: - До свидания. Уже в дверях она снова оборачивается и блеет: - А, Маргарита Александровна… У меня даже коленки подгибаются, и я вздрагиваю. Господи, я ее сейчас убью! Уперев одну руку в бок, другой тру висок и уже начинаю заводиться: - Что? - Вы у нас недавно работает, но… Дело в том, что эти двое могут вам сильно напакостить. Сама то, давно пакостить перестала? Прислушиваюсь к себе, к пульсации в голове. Походу после Гали опять придется пить виски. - Ой, я в курсе, спасибо Галь. - Выздоравливайте, до свидания. - Пока. Тяну дверь на себя, пока Галина опять не начала свою волынку и, наконец, захлопываю ее у Любимовой перед носом. Какого хрена приперлась, так я и не понял. Информации - ноль целых, шиш десятых… Наконец-то тишина. Уперев руки в бока, иду к кухне не переставая охать и охать... - О-о-ох… А-а-а… А потом и дальше в спальню, валяться с мокрой тряпкой на лбу. И еще пытаться разгадывать тайные замыслы злобных недругов.