День за днем. Эпизод 2.

Утром в понедельник, я совершенно не выспавшийся и разбитый – допоздна смотрел обработанные фотки по последней сессии, присланные Андреем по электронке, а потом полночи прессовал себе мозги про замечательного Калугина и паразита Верховцева. Выползаю из спальни и, прямо в пижаме, подбоченясь и с хмурым видом, иду на кухню. Там Анька стоит у кухонной стойки, намазывая маслом хлеб под бутерброды и при моем приближении жизнерадостно здоровается: - Доброе утро! - Доброе. - Ты сегодня всю ночь разговаривал во сне. Ничего не помню. Остановившись возле Сомовой, скептически пожимаю плечами: - Да, ладно? Подруга, с любопытством в загоревшихся глазах, подтверждает: - Ну, да! Я раза три просыпалась. Буянить во сне это, наверно, клиника… Блин, и все из-за Калуги! Посопев, бурчу: - Ну, извини. Развернувшись, бреду в гостиную и вслед слышится бодрое: - Ладно, ничего страшного. Не знаю, может и ничего… Только вот гложут меня смутные сомнения…. Ну, почему все так? Почему бы не два художественных редактора сразу? Вот было бы здорово… Тем более, что зарплату Верховцеву платить, как сказал Егоров, не надо! Да, может со стороны это и смешно, но мне абсолютно нет… Остановившись возле окна, неуверенно смотрю оттуда на Анюту – хочется услышать ее мнение, а еще лучше совет: - Слушай, Ань. - М-м-м? - Я не знаю, что мне делать с Калугиным. Она сидит в кресле спиной ко мне и теперь оглядывается: - Слушай, кстати! Я когда утром встала… Анюта взмахивает рукой с зажатым ножом: - Пошла посмотрела в интернете про этого Верховцева. Перемещаюсь к ней… Зачем про Верховцеаа? Причем тут Верховцев?! Нашла про кого смотреть... Презрительно цыкнув языком, закатываю глаза в потолок: - Дался тебе этот Верховцев. Анька обиженно передразнивает, махая своим ножом: - Дался тебе этот Калугин! Буравим друг друга глазами - одно упоминание фамилии заезжей звезды вызывает у меня отторжение и протест, зато у Анюты наоборот - отложив в сторону нож и размахивая куском хлеба с колбасой, продолжает петь ему дифирамбы: - Так вот, этот Верховцев оказывается шикарный фотограф. У него эта выставка в Амстердаме – вообще, даже глаз не оторвать! Капец! Это еще бабушка на двое сказала, чего там ее кумиру оторвать, а чего оставить. И вообще, журнал - это не выставка картинок! Дух противоречия заставляет меня протестовать: - Калугин не хуже! Сомова крутит головой: - Да кто ж сомневается. Ты, кто же еще! А я даже больше скажу: - Он даже лучше! Во всех смыслах. Сомова смеется, отворачиваясь: - Хэ… Опять намеки? Снова закатив глаза к потолку, передразниваю Анькины ужимки: - Что, значит, «хэ»? Лучше! Да, он лучше! Потому, что он знает всю кухню, всю стилистику нашего журнала. Знаешь, сколько лет он у нас работает? Анька, усмехаясь, пожимает плечами: - Ну, я тогда не знаю что делать. - А я, знаю. - Что? - Я сегодня с ним просто поговорю, вот и все! И убедю, что все это временно, что этот заграничный прохвост у нас не задержится. Потому что Андрей в журнальном деле профи, а Верховцев - ноль без палочки. Поставив решительную точку, иду умываться. На пороге в спальню, в спину слышится: - А-а-а... Ну, ну… Ну, ну. *** Все последующее утро укрепляю себя и настраиваю. Хватит соплей - нужно быть целеустремленным и решительным. И не мямлить, словно баба… Всего-то два месяца в этом тулове, а уже и сам себя совершенно не узнаю – вместо характера, какая-то тряпка. Не-е-е, я понимаю, конечно, всякие там женские гормоны, «особые дни» и прочее они влияют, но я уже три дня, как в полной форме и прикрываться физиологией просто трусость. Анька меня в этом порыве полностью поддерживает – даже специально наряжает и красит в агрессивные тона – сегодня на мне красная блузка внахлест, длинная темная обтягивающая юбка, ярко-красная помада и распущенные волосы. Когда прихожу в редакцию и заглядываю в кабинет к Калугину, там, увы, пусто. А ну и пусть! Буду сидеть и ждать. И никаких комплексов! Усевшись в его кресло, задираю вверх ноги и, не снимая туфель, демонстративно кладу прямо на стол главного редактора – типа преодолеваю комплексы и возвожу баррикаду против собственной трусости. Моральная подготовка тоже проходит нестандартно – вытащив из карандашницы наточенные калугинские карандаши, метко швыряю их по одному в ведро для бумаг, стоящее поодаль. Трехочковый бросок и мяч в корзине! Очень нервы успокаивает. Так увлекаюсь, что пропускаю момент появления Андрея: - Ух ты, Маргарита Александровна, вы что решили оставить меня без карандашей? Он склоняется над ведром и начинает собирать там мои победные трофеи. Сердце начинает почему-то яростно стучать в груди и я, стащив конечности со стола, испуганно вскакиваю: - Это я так…, увлеклась, извини. - Забавное увлечение. Наконец он извлекает все свои карандаши из ведра и складывает на стол. Такой основательный и серьезный… Чувствую себя полной дурой, застигнутой за детским занятием, и весь мой запал, вместе с агрессивной решительностью куда-то исчезают. Неуверенно блею: - Слушай, Андрей, нам надо поговорить. - Ну, давай, поговорим. Он отворачивается положить сумку на стоящий у стены копир и я, пользуясь моментом, когда не надо смотреть в глаза, тараторю: - Короче, Андрей, тут такой момент... Калуга снова глядит на меня, и язык вмиг прилипает к небу. - Ну, я слушаю, слушаю, говори. Говорить? Вот, так вот, глядя в чистые наивные глаза брякнуть - ты здесь не нужен? Все мои заготовки никуда не годятся, чушь и ложь… Нет, не могу! Скрипнув зубами, матюкаюсь: - Черт! Андрей, сунув руки в карманы, недоуменно на меня смотрит, и я обхожу его, торопясь к выходу с единственным желанием - сбежать. Только в дверях притормаживаю – как-то глупо все получается. Зачем приходила? Карандаши кидать? Калугин замечает мою нерешительность: - Что такое? Чуть наморщив нос, бормочу оправдываясь: - Да-а-а… Забыла, что хотела сказать. Точно, неадекватная дура. Калугин искренне верит этой чуши и пытается помочь: - Ну... Э-э-э... Может что-то насчет вчерашних снимков? Вчерашних снимков? Наверно на почту мне отослал, но я еще на рабочем месте не был. Но не сомневаюсь - нормальные снимки, можно сказать отличные, Верховцеву и не снились! Неопределенно тяну: - Да, нет. Но спектакль нужно доигрывать до конца и я, изображая забывчивость, стучу себя ладонью по лбу: - Бывает же такое! Наверно, жалкое зрелище, но Андрей лишь добродушно усмехается: - Ну, да… На самом деле в таких случаях лучше не напрягаться - оно, потом, придет само. Он открыто и тепло смотрит на меня, но я не могу ответить ему тем же, и отвожу взгляд. Вместо дела несу какую-то ахинею: - Да! Это как мыло в ванну уронить – ловишь, ловишь... Корчу кислую гримасу и Андрей смеется: - Ну, да, все в порядке. Встряхнув головой, соглашаюсь, думая уже только о бегстве: - Ну, да и ладно, я тогда попозже зайду. - Что так и не пришло? Поправив прядь, упавшую на глаза, продолжаю нести околесицу: - Нет, прямо перемкнуло что-то и все. Нервно засмеявшись, спешу уйти прочь. Не смогла! В смысле не смог... В дверях натыкаюсь на Наташу, и та здоровается: - Привет. - Здрасьте. Пробурчав, проскакиваю мимо нее и направляюсь к себе. *** У кабинета меня поджидает Лазарев и чует мое сердце - неспроста: - О-о-о, Маргарита Александровна, доброе утро. Внутренне напрягаюсь: - А-а-а… Доброе. - Вижу по вашему лицу, оно не особо доброе. Что есть, то есть... Невесело хмыкнув, отвожу глаза – давай, начинай, чего ты там сегодня новенького приготовил. Но Лазарев принимается ковырять старую рану: - Вы успели поговорить с Андреем по поводу Верховцева? Совершенно не готов к такому вопросу, кислая улыбка сползает с лица, и я начинаю невнятно оправдываться: - А-а-а... Не было возможности. Быстренько проскальзываю в приоткрытую дверь кабинета, в надежде, что у исполнительного директора и без меня хватает дел, но, увы - от Лазарева отделаться непросто. Он заходит следом и голос его полон начальственного недовольства: - Секундочку, что это значит, не было возможности? Гуськом доходим до моего стола и там стоим. Ну, нечего мне ему сказать, нечего! Пытался я, неоднократно, но не получается. Лазарев повышает голос: - За все выходные и ни одной возможности? Ага. Тряхнув головой, откидываю волосы назад. Ничего не остается, как оправдываться, уведя стыдливый взгляд в сторону: - Ну, понимаете, Константин Петрович, это не очень простой разговор. Он начинает орать: - Нет, я не понимаю, что здесь не простого? Стою, сложив руки на животе, словно провинившаяся школьница. Ну, не хочу я… Не могу я сказать Андрею такое! Обхватив себя за плечи, все ниже опускаю голову, а Лазарев продолжает разоряться: - Вы предлагаете своему подчиненному выбор - быть ассистентом фотографа с мировым именем или уйти на вольные хлеба. Я так это понимаю? Не глядя на него, молчу. И глотаю его обидные слова. Что тут скажешь? Как бизнесмен он прав, но по-человечески я с ним согласиться не могу. Константин Петрович продолжает обвиняюще буравить меня глазами: - А-а-а… Может быть, вы хотите, что бы я предложил Верховцеву поискать место в другом журнале? Да! Это выход! Тут же с интересом разворачиваюсь в сторону Константина Петровича, таращась на него с тайной надеждой: - А что, есть такой вариант? - Ха-ха! Браво! Я пошутил, вы подхватили… Ну, очень хорошо, только имейте в виду, что инвесторы в курсе, насчет Верховцева. Разочарованно уронив голову, уныло стою, сцепив пальцы у живота, потом киваю. Недовольно пыхтящий Лазарев, наконец, уходит, и я провожаю глазами удаляющуюся спину, понимая, что эта его сегодняшняя отповедь только цветочки. И если не поговорю с Андреем, бочки покатятся уже на меня. *** На часах полдень, а я по-прежнему трушу и боюсь разговора с Андреем. Тяну время и молю бога, чтобы что-то произошло в редакции, не знаю что… Катастрофичное, что ли… Пожар, наводнение, эпидемия холеры, наконец, чтобы и Егоров и Лазарев забыли про своего супермена. Стою у окна, смотрю на город сквозь приоткрытые жалюзи, грызу авторучку и уношусь в сладостных мечтах в зарево пожарищ, среди хлещущих из всех водопроводных труб струй воды. Неожиданный стук в дверь прерывает их на самом интересном месте, и я резко оглядываюсь. В дверном проеме стоит смущенно улыбающийся Калугин: - Можно? - Да, да, конечно. Андрей заходит, прикрывая за собой дверь. А потом идет решительно к столу: - Ну, что? Я испуганно хватаюсь за спинку своего кресла, судорожно набирая в легкие воздух. Он что-то узнал и винит во всем меня?! Нервно переспрашиваю, пытаясь выиграть время и подобрать слова в оправдание: - Что, что? Он подходит совсем близко: - Ну, ты вспомнила, что хотела мне сказать? Когда? Это о чем? Потом вспоминаю утренний разговор и отмахиваюсь: - А, ты знаешь, я даже в ту сторону больше и не думала… Хэ... - Может, все-таки, подумаешь, а то мне даже как-то стало интересно. Он такой сейчас беззащитный, ничего не подозревающий, наивный…, в своей летней рубашечке навыпуск, с короткими рукавами... Мне его ужасно жалко! - Ты же сам сказал - лучше не думать, само придет. - Что-нибудь насчет обложки, да? Не могу смотреть ему в глаза и отворачиваюсь: - Да нет, вроде. - Вроде? Ну, да, правильно, несу ахинею, и это видно невооруженным глазом: - Ну, Андрей, ну правда, ей-богу! Проскользнув за стол, придерживая юбку, сажусь в кресло перед открытым ноутбуком: - Я вспомню, я тебе обязательно скажу. Стыдливо глядя на него снизу вверх, тороплюсь закончить разговор: - Что-нибудь еще? Андрей усаживается на угол стола: - Марго, ну все это как-то несерьезно. Если бы…Серьезней некуда. Переспрашиваю, оттягивая час «ч»: - Гхм, что несерьезно? - Ты играешь со мной, да? Блин, лучше бы ты был прав, и я играла… Черт с тобой, согласна еще на десяток ресторанов. Даже если ты потом полезешь целоваться… Только все гораздо хуже и твои подозрения совершенно не в ту степь. От этих мыслей мне вдруг становится душно. Цыкнув языком, веду головой из стороны в сторону: - Андрей, никто с тобой не играет. Ну, забыл человек, ну с кем не бывает. Я, правда, вспомню, я скажу тебе, клянусь! Калуга вдруг широко улыбается, поднимаясь со стола: - Ну, ладно, будем надеяться. И идет на выход с довольным видом. Ну вот, наверняка опять нафантазировал черт те чего. Когда за ним закрывается дверь, поднимаю в отчаянии глаза к потолку, призывая высшие силы в сочувствующие свидетели: - Капец, ну что я за урод такой! Прикрыв лицо рукой, с отчаянием повторяю: - Урод, урод, урод…. На столе начинает трезвонить мобильник и приходится прервать посыпание головы пеплом. Пригладив волосы, и откинув их за спину, беру телефон в руки, открываю крышку и прикладываю трубу к уху: - Да, Ань! - Ну как дела? Выбираюсь из-за стола: - Плохо! - Хэ… Ну, могла бы не спрашивать, ответ один и тот же. Всегда! - Ань, ну не могу я ему это сказать! Знаешь, у меня язык не поворачивается. Как посмотрю в его глаза… Мотаюсь туда-сюда вдоль окна… На секунду застыв, кидаю жалостливый взгляд в сторону двери, туда, куда только что скрылся Калуга. Прибить этого Верховцева, что ли… Сомова в трубке недовольно фыркает: - Слушай Ребров, ну это уже смешно! Какой-то детский сад, ей-богу, ясельный период… Калугин, Калугин, Калугин, Калугин... У меня уже в ушах звенит. Ну, так какого хрена тогда звонишь?! Вся на эмоциях, обиженно взрываюсь: - Ань, ну не знаю я как к нему подъехать. Ну, давай меня за это расстреляем! - Игорь, ну я тебя не узнаю, правда. Вспомнила бабушка Юрьев день. Игорь… Если бы тут был Игорь, никаким Верховцевым и не пахло бы! Посопев, бормочу: - Я сам давно уже себя не узнаю. Особенно по утрам, днем, и вечерами, глядя в зеркало и смывая макияж. И по ночам не узнаю тоже, кстати. Хоть бы раз Игорек приснился… А еще лучше с бабой. Так ведь хрен! Анька вдруг выдает: - Ну не можешь сказать это ему в глаза, напиши письмо. Сразу возвращаюсь к действительности: - Какое еще письмо? - Ну, какое, электронное. Сейчас уже других не пишут. Я так и застываю, открыв рот и сложив руки на спинке своего кресла. Какая же я курица! Все так просто, уж что-что, а писать я умею: - Слушай Ань, а ты голова. - Угу. А ты голова - два уха. Давай, действуй! Она отключается, и я в радостном возбуждении присаживаюсь к компьютеру. *** Спустя полчаса у меня уже не один, а целых три варианта послания! И не один, к сожалению, толком не нравится... Какой-то деревянный казенный язык, а не послания от друга. Расхаживая вдоль окна с подложкой с распечатками текста в руках, вслух пробую, как звучит, та или иная фраза: - И именно поэтому, в интересах нашего издательства, нам кажется наиболее правильным… Чушь! С силой хлопаю пластиком по спинке кресла, поднимая глаза к потолку: - Капец, чушь! Какая, чушь… Уже человеческих слов подобрать не могу! Пытаюсь придумать экспромтом: - Андрей, а… М-м-м… Мне не очень приятно сообщать тебе эту новость, но на должность художественного редактора было принято решение … М-м-м… Взять Сашку Верховцева! Помолчав, опять таращусь на потолок. Противно и грустно... Удрученно хмыкаю: - Ужас! Звучит как приговор. Отвернувшись к окну и, закрыв глаза, пытаюсь вложить в слова все то, что лежит у меня сейчас на душе: - Андрей, пойми, от меня здесь ничего не зависело! И более того, если бы решение принимала я, никакого Верховцева бы не было бы… Наверно так и надо написать, чтоб от сердца шло. Развернувшись, натыкаюсь на печальный взгляд Калугина, который стоит здесь, передо мной, буквально рядом. Он вошел так тихо… И, наверно, все слышал? Из моей груди вырывается жалобный выдох: - И-и-их… Сразу перехватывает дыхание, и я, проглотив подступивший комок к горлу, растерянно замолкаю. Андрей стоит, сложив руки на груди, и смотрит удрученным, будто больным, взглядом. Ну, я правда не виновата! Совершенно не к месту лепечу: - А…Ты давно здесь стоишь? Кивнув, он оглядывается назад: - Извини, у тебя дверь была открыта. Скорее прикрыта… Неуверенно переспрашиваю: - И что, ты все слышал? Он опять слегка кивает: - Ну, я же извинился. А последний вариант мне больше понравился. Значит, вошел не сразу. Слушал… Стоял под дверью, а потом не выдержал и вошел! Ну вот, все и вылезло... Стою и растерянно молчу, застигнутая врасплох таким поворотом. Наконец, меня прорывает: - Андрей, это Лазарев и Егоров решили, что появление Верховцева, как художественного редактора, вознесет рейтинги «МЖ» до небес. Поверь, я сражалась изо всех сил, но Лазарев уже все согласовал с инвесторами! Пытаюсь усадить Андрея в кресло и поговорить спокойно, но он лишь нехотя присаживается прямо на край стола, спиной ко мне. Видно не хочет ни видеть меня, ни слышать, и это очень обидно. Продолжаю уговаривать и его, и себя: - И тебя не увольняют, нет. Будешь, ну…, его заместителем, что ли. Да я уверена, что у этого Верховцева ничего не получится и со временем все вернется на свои круги! Хоть Калугин и отвернулся, но я вижу насколько напряжено его закаменевшее от обиды лицо. - Андрей, честное слово, мне очень неловко. И, ей-богу, я не хотела, чтобы ты узнал вот таким способом. - Да ладно, ладно… Он чуть оглядывается: - Только я одного не понимаю, почему ты не могла все это мне в лицо сказать. Сорвавшись со своего места позади кресла, торопливо обхожу вокруг стола: - Да потому что! И встаю прямо перед ним: - Потому что я не согласна с этим решением! Потому что мне стыдно и за них, и за себя! Он смотрит на меня и молчит. А потом усмехается: - То есть, по поводу «второй ди-джей» это ты мягко и плавно подготавливала, что ли? Ну да! Подняв глаза к потолку, отворачиваюсь от стыда за себя: - Андрей, я же объяснила! Он слезает со стола и, не глядя на меня, топчется на месте, а потом отходит к противоположному от меня концу окна. Не хочет он на меня смотреть. Как ни обидно, но, похоже, он для себя уже назначил, кто виноват, а кто нет: - Да нет, все нормально Маргарита Александровна, я адекватный человек. Может быть действительно с приходом Верховцева это будет… Сильный ход для журнала, что ли? Приходится проглотить обиду - вот уже я для него «Маргарита Александровна». Сделав пару шагов, оказываюсь рядом, совсем близко: - Не уверена. - А я уверен! Почему… Он профессионал. Заглядываю Андрею в лицо. Не хочу, чтобы он видел во мне врага, пусть знает - я за него! Полная возмущения, возражаю: - Да? А ты у нас, значит, лаптем щи хлебаешь? Резко дернувшись, так, что волосы, взметнувшись, хлещут по лицу, отступаю от Калугина и возвращаюсь к своему креслу, Меня переполняет обида. Я ни в чем не виновата! Плюхнувшись за стол, отворачиваюсь, нервно грызя ноготь. Голос Андрея уже не так напряжен, кажется, он оттаивает и, кажется, перестает винить меня: - Марго, я действительно тебе благодарен за поддержку, но как бы мы сейчас щеки не надували - Саша Верховцев - это Саша Верховцев. Да и вообще хорошо, что я вот так все узнал. Мне вдруг приходит в голову шальная мысль, можно же, можно же как-нибудь обойти кадровую сетку! И я снова вскакиваю: - Слушай, а давай сделаем такой ход. Калуга чуть нависает над столом, оперевшись на него обеими руками, с любопытством разглядывая меня: - Какой? - Ну, он будет как бы в роли приглашенной звезды, а… Андрей опускает голову, недоверчиво хмыкая и я осекаюсь на полуслове: - Подожди, чего ты смеешься? Я серьезно! Растрепавшиеся волосы опять лезут мне в лицо, и я забираю их за ухо: - Ну, можно другую формулировку подобрать, а так, все оперативные вопросы будешь решать ты! Я уже загорелся этой идеей, уверен - Наумыча я продавлю, уговорю! Калуга недоверчиво смеется: - Марго. Мне уже не сидится на месте, подпрыгивая от нетерпения, готов бежать к Егорову прямо сейчас: - Ну, я серьезно! Правда, это можно пробить. В лепешку расшибусь, но Наумыча уломаю! Андрей качает головой: - Марго, я тебе еще раз повторяю – все нормально. Я адекватный человек, все в порядке. Заглядывая ему в глаза, пытаюсь понять - поддерживает он мою идею или нет? Но Андрей взгляд отводит и лишь пожимает плечами: - Ну, Саша Верховцев, значит, будем работать с Сашей Верховцевым. Да, может мне это не нравится, меня это не устраивает, но другого варианта у меня нет. У него нет другого варианта! Он согласен! Он согласен остаться! У меня словно стопудовый камень с души валится. Господи, как же это здорово! Ей-богу, хочется запрыгать на одной ножке. Не могу удержаться и буквально расплываюсь в довольной улыбке: - Андрей! Он уже собирается уйти, но останавливается: - Да? Склонив на бок голову, смотрю и до сих пор не могу поверить, что все получилось, что Андрей остается. Какой же он молодец! Меня распирает от радости, и какой-то нежности… Я искренне говорю, кивая в такт каждому своему слову: - Ты большая умница! Он смотрит на меня грустно: - Спасибо. Будем надеяться, что Верховцев еще большая умница, чем я… Все нормально. Я пойду. Спасибо. Он уходит, не оглядываясь, и прикрывает за собой дверь. Смотрю через стекло и приоткрытые жалюзи вслед поникшей фигуре, а на сердце, словно кошки скребут. Мне Калугу так жалко… Все-таки, как к нему несправедлива судьба - жена бросила, укатив за границу и оставив с ребенком, с работы гонят… Но ничего, ничего…Я рядом, я помогу, поддержу, как-нибудь вместе выдюжим. Главное – он не уходит! *** Ну, что, рабочий день на закате, можно домой, но мне не терпится рассказать Егорову последние новости про Андрея, а еще поговорить о вдруг возникшей кадровой идее - пусть Андрюха остается художественным редактором, как и был, а Верховцеву придумаем новую должность – раз деньги ему платит Лазарев, а не журнал. Особо искать начальника не приходится - оказывается достаточным заглянуть в «Дедлайн»… Вот они голубчики, сразу оба – Егоров и Лазарев, у барной стойки пьют виски. Мой энтузиазм стихает - в присутствии Константина Петровича излагать мысли о должности Калугина опасно, можно все испортить. Лучше с Наумычем перетереть tet-a-tet - не сегодня, так завтра. Но уж раз пришел…, пробираюсь мимо снующего народа туда, к ним, к стойке. Подойдя в момент опустошения бокалов, интересуюсь: - Что празднуем? Лазарев указывает рукой на пустую стойку: - Маргарита Александровна, ведь вы знаете, как мы празднуем. Это мы только разминаемся. Егоров сразу переходит к делу: - Марго, ты с Калугиным говорила? Склонившись поближе к его уху, докладываю итог переговоров, но в этом шуме и музыкальном грохоте все равно приходится напрягать голос: - Говорила. - И как он все это воспринял? Лишь киваю головой: - С пониманием. Егоров пьяно поджимает губы, а Лазарев отворачивается и бурчит: - Ну, не буду вам мешать. Теперь уже наклоняюсь к нему: - Нет, Константин Петрович, во-первых, вы нам не мешаете, а во-вторых, это мне пора, извините. Результаты сообщил, начальство успокоил, а детали будем с Наумычем и Андреем разруливать завтра. Так что разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов и топаю к выходу - пора домой.