День за днем. Эпизод 2.

На следующее утро приезжаю в редакцию пораньше – хочу до начала рабочего дня заскочить к Егорову и подкинуть идею о какой-нибудь суперкрутой и пустой должности звезданутого пришельца, типа арт-директора всех времен и народов. Дома торопился так, что пришлось собираться на скорую руку, не до марафета – брюки, блузка, свитерок, лохмы пригладил, губы подкрасил и вперед, на баррикады. И настроение вполне подходящее, боевое, можно сказать задорное – самое то, для драчки. Увы, начальника в офисе ждут позже, задерживается, так что есть время сесть за ноутбук и почетче сформулировать структуру будущего взаимодействия, ну чтобы Андрей поменьше пересекался и конфликтовал с новым начальником. Если уж идти к Егорову с Лазаревым, то подготовленным, во всеоружии, с конкретным планом. Мое творчество прерывает негромкий стук и в открытую дверь заглядывает, а потом, с безрадостным видом заходит Калугин: - Разрешите, Маргарита Александровна. Опять Маргарита Александровна... Да, ладно, Андрюх расслабься. Прорвемся! Бросив в ту сторону обрадованный взгляд из-за открытой крышки ноутбука, киваю, не прекращая выстукивать по клавишам очередной пункт в свой план по укрощению залетных знаменитостей: - Конечно! Почему так официально? Он подходит к столу и топчется рядом: - Э-э-э… Ну, я… Вот это. Калугин протягивает мне исписанный крупным почерком лист бумаги. Недоуменно приподнимаю бровь: - А что это? Вверх ногами читать неудобно, и я разворачиваю листок к себе. Андрей выпаливает: - Это заявление о моем уходе. Как об уходе… Почему? Читаю и никак не могу въехать… В башке только растерянность и ощущение надвигающейся катастрофы. Почти шепчу: - Как?! - Ну, вот так, Маргарита Александровна, я увольняюсь. Сердце ухает куда-то вниз и останавливается: - Подожди, как увольняешься? Калугин таращится куда-то в сторону двери и заученно повторяет: - Вот так вот, молча, беру и увольняюсь. Начинаю читать: «Заявление. Прошу уволить меня с должности художественного редактора с 16 марта по собственному желанию. Художественный редактор журнала «Мужской журнал» Калугин Андрей Васильевич».* (* Как ни странно, именно такое заявление было в сериале, если остановить кадр и вчитаться). Блин, ничего не понимаю… Почему с 16 марта? Кидаю взгляд на настенный календарь. Это был понедельник. У нас с того времени уже несколько номеров вышло и три уже при мне, в смысле при Марго. И вообще, какого года? Где дата? И что за Васильевич? Капец какой-то. Пьяный свою писулю вчера писал, что ли? Ну нет, никто такое заявление не завизирует, и я в первую очередь... Наверно это у него все от нервов - психанул вчера, выпил хорошо, наляпал какую-то хрень и теперь с бодуна принес. Смотрю в листок и пытаюсь найти хоть какое-то разумное объяснение. А может это заявление вообще столетней давности, когда в редакции царствовал Игорь Ребров и у Андрюхи с ним были вечные споры и конфликты? Я же помню… Вот оно и валялось, пылилось где-то в ящике и теперь пригодилось… Хотя, причем тут Васильевич? Растерянно встаю с кресла и смотрю на Андрея. В любом случае лучше сейчас ничего ему не говорить. И визировать не буду! Брошу заявление Егорову в морду, пусть сам разбирается: захочет избавиться – заставит переписать, захочет оставить – пусть у него самого будет повод не дать заявлению хода! Так и стою с вытянутой физиономией, с несчастным листком в вытянутой руке и совершенно не представляя, что все это значит и как мне теперь поступить. Смотрю на Андрея, пытаясь понять ход его мыслей и поступков, а он смотрит куда-то вниз, мимо меня. Ошарашено тараторю: - Так, подожди, подожди, подожди…. Я ничего не понимаю! Возбужденно встряхиваю его исписанным листком - это же не заявление, это же чушь какая-то: - Присядь, давай поговорим! - Присесть я, конечно, могу, только разговаривать нам не о чем. Как не о чем? Покачав головой, Калугин решительно идет мимо меня к окну, поворачиваясь спиной. Так! Начнем сначала и по порядку. Подступаю к нему сзади: - Стоп – машина, Андрей, ты еще вчера мне сам говорил, что ты правильно понимаешь ситуацию! Задрав голову, он смотрит в потолок и оставляет мои слова без ответа. Опять говорю в спину: - И что ты готов работать с Верховцевым. Наконец, Калугин разворачивается, но по-прежнему не смотрит на меня: - Марго вчера - это было вчера, сегодня ситуация немножечко изменилась. Что изменилось? Сам же говорил, что нет других вариантов! У меня на языке крутится тысяча вопросов про его заявление, но меня сейчас интересует не следствие, а причина и я почти кричу: - Но, почему? Что могло произойти за ночь? Он не хочет посвящать меня в свои тайны и уходит от ответа, пряча глаза: - Ну вот, произошло, я принял решение и не хотел бы в этом ковыряться. Это недоверие, это нежелание впускать меня в свои планы огорчают. Когда Калуга делает шаг к двери, предпринимаю еще одну попытку: - Андрей, ну… Он останавливается, и я спешу закончит мысль: - Ну, я не знаю, надо как-то с Наумычем встретиться. Калугин отрицательно мотает головой: - С кем бы я меньше всего хотел бы встречаться, так это с Наумычем. Но, почему? Всю последнюю неделю был желанным гостем Егоровской семьи и вдруг такая перемена? Что такого произошло на ночь глядя, что он решил уйти из редакции? Лезть в чужую душу бессмысленно, тем более , когда тебя в нее не пускают… Только догадки… Ходят сплетни, что Егоров пытался обсудить с Андреем условия семейного бизнеса. Может не сошлись? Может быть, у них был разговор о Верховцеве и они разругались? Мне горько, что в новых планах Андрея нет места ни для меня, ни для Егорова, ни нашему журналу вообще: - Андрюш, я не хочу, чтобы ты уходил! Калугин отводит глаза: - Фу-у-ух… Марго, мне сейчас тоже тяжело, но ты пойми, что так будет лучше. В смысле? Недоверчиво пожимаю плечами: - Для кого лучше? - Да, для всех лучше. Я понимаю, что ситуация дурацкая, не мы ее создали, но что делать... Он замолкает, так и не глядя мне в глаза. Блин, мы же вчера так хорошо поговорили… Ловлю его взгляд, отрицательно качая головой – нет, никому от твоего ухода лучше не станет, это же очевидно: - Андрей. Калугин снова опускает глаза вниз и в сторону: - Марго, я тебя очень прошу, я принял решение. И ты знаешь, что я его не отменю. И… Да вот, кстати, чтобы мой уход не показался для кого-то бегством, это последний вариант обложки. Он сует мне в руки свою папку, которую все это время держал в руках, а потом складывает ладони лодочкой: - Если кому-то что-то не понравится или не устроит, я готов его доработать. Какое решение он принял? Какое? Господи, я ничего не понимаю в его играх, я просто хочу, чтобы он остался. Андрей опять отворачивается, демонстрируя явное желание уйти. Ну, нет, так дело не пойдет - решительно пресекаю его попытку смыться: - Так! Ты никуда не уйдешь, и я сейчас пойду к Егорову! Калугин удерживает меня за плечо: - Марго, не надо никуда ходить! Это ничего не изменит. Но почему, почему не изменит? Что с тобой происходит и что случилось этой ночью? Глядя мне в глаза, он вдруг добавляет: - И мой уход…, ну… Будет для тебя тоже облегчением. Не понимаю... Это он намекает на Наташу? Что мне станет легче, не видя их постоянно вместе? Черт, голова кругом… Наверно это из-за Наташи. Точно… Из-за нее гадины! Они же вместе вчера уходили … Да фиг с ней, Андрюха, кувыркайся с кем хочешь, только останься! - Да кто тебе такое сказал? - А разве нет? Все! Он разворачивается к двери, но я продолжаю отчаянно цепляться: - Андрей! Калугин оглядывается: - Марго, я тебя прошу, посмотри обложку. Он уходит, а из меня словно выпускают воздух. Стою как в воду опущенная, и смотрю ему вслед. Что же теперь будет? *** Какая – никакая, но бумажка, которую принес Калуга, вполне может стать инструментом давления на Егорова и я, вдохнув поглубже, бегу к нему в кабинет. Врываюсь без стука, как раз, когда он глотает свои колеса: - Борис Наумыч! Решительным шагом иду к директорскому столу, пришлепывая злополучное заявление ладонью к его поверхности, а потом тычу пальцем в Андрюхины закорючки, повышая голос: - Полюбуйтесь! Горя возмущением, отхожу к окну, и Егоров бросает невозмутимый взгляд на листок: - Это что? Развернувшись, грозно нависаю над шефом и мой голос срывается: - Ха, как что?! Посмотрите! Там русскими буквами написано! Наумыч косится в мою сторону: - Марго, что за тон? Блин, тон ему мой не нравится. Оперевшись обеими руками на крышку стола, и буквально как кошка перед прыжком, приникая к ее поверхности, рычу: - Это заявление Калугина. Об уходе! Начальник хмурится и начинает неторопливо вчитываться, но это не входит в мои планы – нужно его завести, взбудоражить, заставить начать действовать без оглядки и взвешиваний плюсов и минусов. Я снова наклоняюсь в его сторону и ору, нагнетая обстановку: - А что вы сидите? - А что делать? Аж подскакиваю: - Как, что? А потом опять чуть ли не ложусь на стол перед ним, выкрикивая с трагическим надрывом: - Борис Наумыч, вы что оглохли? Калугин, уходит! Теперь уже Егоров повышает голос: - Марго, не кричи, я умею читать. Походу мой наскок не возымел действия, и раскачать шефа не удается… Я не понимаю такую его спокойную реакцию. И на мои слова, и на идиотское заявление об уходе, которое не примет ни одна кадровая служба или бухгалтерия. Или я права и Наумыч уже в курсе и просто придуривается? Стою возле стола, уронив вниз руки и понуро опустив плечи. Нет, я не отступлю. Вскинув голову, снова ору, даже еще громче, размахивая указательным пальцем перед носом у начальника: - Что, значит, не кричи? Борис Наумыч, увольняется наш лучший сотрудник! - А что я могу поделать? Андрей решил уйти! И я здесь остаюсь одна! Все во мне протестует против этого: - Как, что? Да остановите его, черт возьми! Голос почему-то срывается, и в нем звучат слезы. Вот баба…, вместо аргументов, одни сопли! А в голове стучит и стучит - сегодня Андрей фигню нацарапал, но завтра же очнется и заявление свое дурацкое перепишет! По всем правилам! В отчаянии обессилено плюхаюсь прямо на стол Егорова. Шеф невозмутим и нравоучительным тоном отбивает все мои нападки: - Остановить? Что он лошадь, паровоз, что ли? Марго, надо отдавать себе отчет. Не могу и не хочу никаких отчетов! Поджав губы, нервно пытаюсь обгрызть ноготь на руке, но выходит плохо. Наумыч пожимает плечами: - Произошло то, что должно было произойти. Да не должно этого было произойти, не должно! Дурь папаши Егорова и нашептывания его дочурки, и больше ничего. Уверен - если бы мы, все вместе, на Калугу навались, Андрюха бы ни за что не решился свалить - он свою работу очень любит. Очень! Всю свою обиду на происходящее выплескиваю Егорову прямо в лицо: - Это может быть вы, прекрасно отдаете себе отчет, а я нет! Всплеснув руками, раздраженно соскакиваю со стола, но Егоров тянет ко мне руки, пытаясь то ли удержать, то ли успокоить: - Марго, не ври себе. Не ври… И усаживает назад на стол: - Мы все прекрасно понимали, что с приходом Верховцева, у Калугина только два варианта. Задрав голову вверх, сжимаю зубы - не то, все не то! Егоров торопиться закончить: - Как я понял, вчера он выбрал первый, потом переспал с этой мыслью и согласился на второй. Увы... Блин! Да не с мыслью он переспал, а с Наташей. И что она ему там напела ночью на ухо, хрен ее знает… Я же предлагал Андрюхе отличный ход с приглашенной звездой! И он почти согласился! - Борис Наумыч, я вас не узнаю. Мы теряем ценного работника! Опять соскакиваю со стола, и иду к окну. Чувствую, как Егоров встает сзади и сопит над ухом. Когда он трогает меня за локоть, оглядываюсь. - Марго, самый ценный работник сейчас – это Верховцев. Да кто это сказал-то, кто? Шеф пытается поймать мой взгляд, лицом к лицу, потом проникновенно прижимает руку к груди: - Вот как человек, я тебя прекрасно понимаю. Мне Калугин очень симпатичен. Он приобнимает меня за плечо: - Но я еще и бизнесмен. Стою, сунув руку в карман брюк и таращась через жалюзи на синее небо за окном. Да чтобы ты сейчас не говорил, я не согласна. Хреновый ты руководитель, если не можешь решить кадровый вопрос так, чтобы и волки были целы и овцы сыты. Тряхнув головой, откидываю волосы назад. Мне грустно и тяжело. Анька права – хоть я этого и не хотел, но Калуга стал для Марго больше, чем просто другом. Мне важно, чтобы он был где-то рядом, говорил со мной, советовался, помогал… И еще эти его слова… Слова, что мне станет легче с его уходом… Вот что он имел в виду? Что? На что намекал? На свои чувства ко мне или к Егоровой? От мучительных раздумий меня отрывают неожиданные слова Наумыча: - Черт, как Наташе теперь сказать, она расстроится. О чем? Об увольнении? Да она первая в курсе всего! Лишь пожимаю плечами: - А причем тут ваша дочь? Наумыч косится на меня: - Не знаешь что ли? Они встречаются уже давным – давно. Удивленно смотрю на него, не вынимая рук из карманов. Он что подслушал мои мысли? - Кто вам это сказал? Егоров взрывается: - А то я не знаю, с кем встречается моя дочь! Здрасьте! Хорошая пара, молодцы, подходят друг к другу. Если он и вправду так считает, то тогда я вообще ничего не понимаю. Ни действий Егорова, ни поступков Калугина. Наумыч цепляет пальцы в замок у меня перед носом, словно соединяя узами Андрея и Наташу. И от этого жеста мне становится горше всего. Значит, Калугин все-таки имел в виду свои чувства к Наташе и мою ревность к ней. Да! Теперь мне понятны и настойчивость Андрея в его желании уйти, и его слова, что мне станет легче … Напридумывала про себя черт знает чего, а все ведь так прозрачно... Я все изначально поняла не так... Егоров снова качает головой: - Как не вовремя все это. Как раз-то вовремя! Какая же я дура! Скачу, прыгаю как мартышка - а Калугину этого, оказывается, ничего не надо! Он уже все решил! Раздражение и разочарование лезут наружу, и я рявкаю на начальника: - Борис Наумыч, извините, в своих семейных проблемах разбирайтесь сами! Дура, дура, дура! Решительно иду прочь из кабинета, не обращая внимания на растерянный зов сзади: - Марго… Ну… *** Где-то спустя час слышу какой-то шум и бубнеж в коридоре. Работать настроения нет и я пользуюсь моментом вылезти из-за стола и выглянуть из кабинета наружу. Увиденное не радует - у Люсиной стойки небольшое столпотворение, многие из наших сгрудились вокруг Калугина, стоящего с большой коробкой, и походу произносят прощальные речи. Андрей поднимает руку вверх: - Ну что, всем пока! Удачи, пока. Вижу, как Антон, грустно улыбается и поднимает над головой сжатый кулак. Никто не рад уходу Андрея, никто, даже Зимовский сожалеет. Стою в нерешительности в дверном проеме - я уже много чего сказал и сделал, чтобы Андрей остался, но это, судя по всему, ему совсем не нужно. К тому же я не очень понимаю нынешнюю ситуацию - приказа на увольнение я так и не видел, хотя все время сижу у себя в кабинете… Заставил Егоров Калугина переписать заявление или нет, тоже не знаю. Тем временем, все начинают бурно аплодировать и Константин Петрович, стоящий за спиной Андрея, не выдерживает и кладет тому на плечо руку: - Я не понимаю, что происходит! Что вы хороните человека?! Да не человека они хоронят, а всю нашу дружную долгую работу последних лет и Лазареву это не понять. Вижу, как напряженно улыбается Калугин, какими несчастными глазами смотрит на него Людмила.., Покручивая у себя бровку, Константин Петрович добавляет: - Он просто меняет место работы. Я так, понимаю, Андрей Николаевич? - Ну, да, можно сказать и так. - Ну вот, отлично, ну если возникнут проблемы с трудоустройством, не дай бог, конечно, ты обязательно позвони, телефон есть. - Обязательно. Они жмут друг другу руки, и Калуга перехватывает поудобней под подмышку картонную коробку со своим немудреным хозяйством. Капец, я бы так не смог, я бы в морду дал, не сдержался, а он руки этим вурдалакам жмет. Но тут же другая мысль буквально захлестывает, бросая кровь в лицо и заставляя горький комок подкатиться к самому горлу. Он так и уйдет? Не попрощавшись со мной? И мы больше не увидимся? Сорвавшись с места, тороплюсь подойти и присоединиться к народным массам. Может быть что–то сказать, дотронуться. Калугин смотрит на всех нас, скользит взглядом мимо меня и поднимает вверх руку со сжатым кулаком: - Всем удачи! Зима кивает: - Давай, пока. Перейдя к секретарской стойке, встаю там, сунув руки в карманы и ловя Андрюхин взгляд. Но Калуга уже отвернулся и торопится уйти к лифту. Мне кажется, он меня заметил, а значит, если захочет подойти, подойдет. Мимо меня проносится Наумыч с воплем: - Андрей! Калугин оборачивается на зов и протягивает руки навстречу шефу: - Да, да, Борис Наумыч, ну простите. Егоров сжимает их в своих пухлых ладошках и трясет: - Спасибо тебе... Вот, молодец! Калугин оглядывается на нас, на меня: - Да, спасибо. Я не верю, что он сейчас уйдет и исчезнет из наших редакционных будней. Вот не верю и все! Не верю, что он взял и вычеркнул меня из своей жизни. И парк…, и цветы…, и поцелуй на сцене… Со звоном открываются двери подошедшего лифта и из них выходит… Выходит какой-то крендель в полосатом свитере и с портфельчиком в руках: - Добрый день! Калугин вдруг протягивает посетителю руку и жмет ее: - О, добрый! Welcome, прошу. Они что знакомы? Хотя, если это и есть Саша Верховцев, то Андрей мог на него насмотреться в интернете. Калугин чуть подталкивает прибывшего в сторону Егорова и проскальзывает внутрь кабинки. Когда двери закрываются и лифт едет вниз, отворачиваюсь со слезами в глазах – все равно мне неприятно и обидно - уехал, даже не зайдя и не попрощавшись… Будто я для него пустое место! Тем временем крендель в свитере глядит на Егорова и тычет пальцем себе под ноги: - Я так понимаю, «Мужской журнал» это здесь? Наумыч непонимающе смотрит на посетителя, зато Лазарев прямо цветет и пахнет: - Саша, наконец-то! Ну, что ты ей-богу, даже не позвонил. - Зачем? Это действительно Верховцев. Почти как в инете, только еще противней. Все головы тут же разворачиваются в сторону знаменитости. Я тоже смотрю, и эта заезжая звезда мне категорически не нравится. Лазарев со своим протеже трогаются вдоль шеренги, словно парад принимают. Наш будущий художественный гений с улыбкой пожимает плечами: - Я мальчик самостоятельный, как видишь смог и сам пробраться. - Ну да... Дамы и господа, позвольте вам представить - раньше вы этого человека могли видеть только в новостях или на страницах глянцевых изданий, а теперь он будет работать у нас! Все эти словеса меня совершенно не задевают. Стою понуро, уронив руки вниз и сцепив пальцы у живота, стою, словно в воду опущенная и только одна мысль стучит в висок – «Андрей ушел...». Константин Петрович продолжает нас знакомить: - Прошу любить и жаловать, новый арт-директор. Все-таки, ему назначили эту придуманную звучную должность. И зачем было Андрею уходить, причем так странно, не понимаю… Теперь место художественного редактора у нас вакантно. Длинный крендель кланяется публике: - Саша Верховцев! Все аплодируют, и мне приходится присоединиться. Наш гость шутит в сторону Лазарева, видимо пытается предстать перед нами демократичным малым: - Да-а-а, всю ночь, наверное, речь писал? - А вот и не угадал. Заказал у лучших спичрайтеров! Ха-ха-ха-а Лазарев оглядывается назад, на Егорова и разворачивает Сашу в сторону Наумыча: - О, да! Позволь представить тебе. Егоров пролезает на передний план и проникновенно жмет протянутую руку. Константин Петрович представляет его: - Это наш местный босс, так сказать. Борис Наумыч Егоров. Шеф смущенно отводит глаза, жеманно дергая плечиком, а Саша поднимает вверх брови: - Так вы, получается, теперь мой начальник? Ослепленный звездным сиянием, Наумыч продолжает стесняться: - Да, нет, что вы… Скорее старший товарищ! Кинув взгляд в мою сторону, Лазарев разворачивает Сашу, заставляя и меня сделать шаг вперед. - Да, Маргарита Реброва, главный редактор. Покидаю строй, вставая перед Верховцевым с уныло опущенной головой. Тот приторно приветствует: - Очень приятно. Улыбаться и говорить в ответ что-то положительное совершенно нет желания. Он берет мою безвольную ладонь и подносит к губам. Антон торопится вылезти и привлечь внимание к себе. Это мне на руку и я тут же отступаю за спины. Лазарев представляет: - Антон Зимовский, заместитель главного редактора. Преданно заглядывая в глаза, Антоха лебезит перед новым арт-директором: - Весьма! - Симметрично. Парочка следует дальше и Константин Петрович объявляет следующего: - Валентин Кривошеин, он отвечает за… Саша вдруг протестующе взмахивает рукой: - Прошу прощения, а можно я сейчас..., только без обид… Просто я сейчас всех не запомню. Давайте как-нибудь потом, в процессе работы. Лазарев обрадовано подхватывает: - А вот это золотые слова! Вот, слушайте и учитесь, давайте дорогие мои поработаем. Егоров тут же вылезает из-за спины Верховцева и берет разгон маевки в свои руки: - Так, действительно, давайте по местам и дадим стране угля! И тут же тянет руку в сторону калугинского кабинета, приглашая Верховцева следовать за собой: - Вот там ваш кабинет, вперед... И тут же крутит головой в поисках секретарши: - Люся! Та семенит присоединиться, и процессия отправляется гуськом в сторону кабинета Андрея, тихо перешептываясь. Ну а я, сунув руки в карманы брюк, угрюмо тащусь позади всех. Когда все заходят внутрь, остаюсь у входа, складывая руки на груди. В помещении уже и так, без меня, народу хватает – все сотрудники художественного отдела расползлись вдоль стен маленькой каморки, и теперь ожидают решения своей участи. Наумыч немного подобострастно поглядывая на Верховцева, разводит руками, охватывая кабинет: - Ну, как вам здесь? Саша скептически осматривается, потом останавливает свой взгляд на стоящем рядом Лазареве, обращаясь к нему: - Тесновато как-то... Совсем нет объема. Константин Петрович тоже крутит головой и косится в заставленные мебелью и оборудованием углы. Егоров охотно тычет пальцем Людмиле в блокнот и шипит: - Записывай! Верховцев кисло добавляет: - Да и цвета какие-то… Unglued Вот козел гламурный. Здесь все Андрюхой подобрано именно для работы. Каждая вещь на своем месте. Стою, привалившись к дверной притолоке, и пытаюсь откровенно не фыркать на каждый выпад залетной звезды. Unglued у него... Бросаю взгляд на часы - ого, уже двенадцать... Бросив еще один короткий взгляд на Сашу, раздраженно отворачиваюсь — он даже в подметки Андрею не годится, не то, что сидеть в его кабинете! На лице Егорова тоже недоумение. Он переглядывается с Лазаревым, а потом снова глядит на Сашу: - Как простите? Лазарев подсказывает: - Unglued Саша снисходительно смотрит на Егорова: - Ну, скажем так… Отталкивающие... Хэ-э Егоров тут же указывает Люсе в блокнот: - Поняла? Записывай! Словно очнувшись, Верховцев вдруг обводит рукой жмущихся у стен сотрудников художественного отдела: - Прошу прощения.... А кто все эти люди? Егоров откашливается, сам толком особо не зная, кто есть кто, но Лазарев его опережает: - А это бывшая команда Калугина. Очень хорошие люди. Они, прежде всего, команда! Вспоминаю, как еще вчера Андрей гордился и хвастался профессионализмом своих «хороших людей». Поджав губы, угрюмо смотрю на Константина Петровича. Верховцев не упускает возможности опустить всех скопом ниже плинтуса: - Хорошие люди это не профессия. А Калугин, простите, это кто? Он переводит взгляд с Лазарева на Егорова. Значит, я ошибся — они с Андреем не знакомы? Наумыч угодливо объясняет: - Это ваш предшественник, но он ушел. - Его уволили из-за меня? Догадливый мальчик. Шеф смущенно оправдывается: - Да ну-уу…, что вы. Я же говорю, он сам ушел, написал заявление и ушел. Я бы добавила – написал идиотское заявление, с которым уволить человека невозможно по определению! Верховцев флегматично тянет: - Понятно… Саша не торопясь прогуливается по кабинету, многозначительно поглядывая на сотрудников отдела: - Возможно, кому-нибудь еще придется написать заявление... Потом резко наезжает на кого-то из ребят: - А что вы так смотрите? У меня достаточно высокие требования! С горькой усмешкой отворачиваюсь - небо и земля. Как разговаривал с людьми Андрей, поддерживал и помогал расти. И как разговаривает с ними этот хмырь - ни в грош никого ни ставит! До меня доносится: - И насколько вы хорошие люди определять теперь буду я! Егоров торопится замять тему и гонит народ в поле: - Что вы стоите, давайте, работайте, идите, идите! С кислыми и непонимающими лицами они проскальзывают в дверь, мимо меня. Откинув голову назад, приваливаюсь затылком к притолоке... Да-а-а... Я как в воду глядела — былой «МЖ» трещит и разваливается под звездными ногами. Если бы Андрей остался, этого бы не произошло, мы бы укоротили этого арт-директора. Чувствую, как в глазах начинают закипать слезы... Остаемся в кабинете вчетвером. Саша приобнимает Лазарева за плечо и вздыхает, изображая сочувствие кадровой политике убогого периферийного «Мужского журнала», который столько лет прозябал в отсутствии такой суперзвезды, как он. Егоров смущенно начинает: - Саша... Честно говоря, не знаю, как называть вас… Александр! Тот демократично отмахивается: - А-э-э… Саша. Мне так удобнее... Да! И можно на ты. Вероятно, подразумевается, что и он будет всем здесь тыкать. Они улыбаются друг другу и трясут друг другу руки. Быстро спелись. Шеф смущенно соглашается: - Сашок, ОК... Ха-ха. Ну, потерпишь дня два-три? Ну, вот, пока… Интересно, а потом что? Егоров освободит свой кабинет? Или мой? Саша отмахивается: - Не-е... Нет проблем! В комнату заглядывает светящийся Валик: - Борис Наумыч! Егоров обрадовано манит его к себе: - О! Заметив Сашу, Кривошеин с ошалелым видом здоровается: - Здрасьте. Совсем у мужика на звездной почве крыша поехала - пятнадцать минут назад их представляли друг другу и уже память отшибло. Верховцев, склонившись над столом, что-то там бурчит, а Егоров уже берет Кривошеина в оборот: - Валентин, хорошо, что ты пришел. Значит, сейчас, срочно звони Перегудову…Э-э-э.... - Прудникову? - Да, Прудникову, пускай он найдет десять рабочих, только квалифицированных, чтобы умели работать, понимаешь ли, без перекуров! Валика сейчас волнует совсем другое, он прямо светится от возбуждения: - Борис Наумыч, там целая толпа журналистов и все хотят видеть Верховцева! Егоров радостно оглядывается на Сашу и театрально протягивает в его сторону руку: - Да что ж такое-то! Приехал только что человек, не освоился. Как воронье слетаются, прям! Саша самодовольно и на полном серьезе отвечает: - Расслабьтесь, Борис Наумыч, я к этому уже привык. И к тому же с прессой нужно дружить… Э-э-э... Он щелкает пальцами в сторону Кривошеина и тот спешит приблизиться: - Валентин! - Валентин, Валентин.... Верховцев приобнимает Валика и тот буквально тает, приобщившись к миру гламурных звезд, повторяя: - Валентин. - Валентин, распорядитесь, чтобы их пустили, да. Хорошо? И похлопывает ладонью по тщедушной груди Кривошеина. Тот счастлив: - Спасибо. Саша здесь прямо как хозяин, мог бы и у Егорова разрешение спросить. Стою, по-прежнему в сторонке, обхватив себя за плечи и стараясь не глядеть на всю эту гопкомпанию. Не менее суетливый Егоров уже и сам торопит Валика: - А чего стоим? Ну, иди, скажи, чтобы в зал шли что ли. - Все, все, все! Кривошеин мелкой пулей проносится мимо меня и Верховцев тяжко вздыхает: - Ну что ж, Борис Наумыч, пойду вас немножко попиарю. Он щелкает пальцами в воздухе, чуть ли не задевая нос шефа. Лазарев с Егоровым угодливо хихикают шутке, но это совсем не шутка, а заоблачное самомнение: - А зря смеетесь, я это серьезно. Он проходит мимо меня, скользнув взглядом, а я провожаю его спину несчастными глазами - даже не представляю, как с ним работать. Мне кажется никак. Слышу за спиной тихий голос Лазарева и аналогичный вопрос в сторону шефа: - Ну, как тебе? Егоров издает что-то восхищенное: - Что ты! - Ого? - Да! Может оно и ого. Только сначала полное оно, а уж потом полное ого.