День за днем. Эпизод 2.

За работой дни пролетают незаметно, отступая в прошлое и быстро забываясь. До автоматизма – утром одеваешься, красишься, завтракаешь; днем – крутишься как белка в колесе, хватаясь то за одно, то за другое, вечером – смываешь макияж, ужинаешь и таращишься в ящик, болтая с Сомовой, вываливая на нее свои проблемы и выслушивая ее капцы… *** Просыпаюсь среди ночи от чьих то прикосновений и не пойму - ни где я, ни что происходит. Горят свечи, и все пространство вокруг тает в черных тенях. Я лежу, блаженно раскинувшись на какой-то чужой кровати на красных шелковых простынях, почему-то совершенно голая. По углам этого романтического лежбища стоят высокие подсвечники, на шесть свечей каждый, освещая широкую постель с витым металлическим изголовьем. Внезапно, я осознаю, что не одна, что рядом со мной Калугин, прижимающийся ко мне горячим обнаженным телом... И что странно - это меня нисколько не пугает и не тревожит. Мы что в гостинице? Капец, докатилась Реброва.... Мысль ленивая и совершенно не влекущая за собой никаких действий с моей стороны. И даже она исчезает, когда Андрей обнимает меня свободной рукой и наваливается сверху, крепко прижимая к себе и целуя шею, целуя плечи, целуя губы. И это так естественно, так правильно и желанно, что я задыхаюсь от блаженства, вцепившись одной рукой, ногтями, в его спину, а другой рукой, комкая в кулаке простынь. Чувствую, как мужская рука скользит вниз по моей правой ноге, принуждая, в сладком томлении, согнуть ее в колене и раскрыть себя навстречу ему, моему мужчине. Да, я женщина и это мой мужчина! Мое тело выгибается, а пальцы скребут ему спину, намекая на желание большего. Мы перекатываемся и меняемся местами — вот уже я сверху, оседлав его и целуя ему грудь, крепкую и мускулистую. Андрей прижимает мою голову к себе, лохматит волосы, а потом мы снова перекатываемся и я опять внизу, под ним, лицом к лицу... Наши губы сливаются в поцелуе, от которого кружится голова и зажигается кровь. Я чувствую, как его рука добирается до моей груди и уютно устраивается чашечкой, продолжая ласкать и нежно мять и ее, и напрягшийся сосок.... Господи, как я хочу этого! Хочу-у-у! Ну и что такого? Я женщина! Я таю под этими ласками и готова отдать ему все, что он захочет, всю себя! Игорь Ребров - это сон, это миф, оставшийся в прошлом! Игорь Ребров? Игорь Ребров... Будто кто-то выталкивает и вырывает меня из сладких объятий — я широко раскрываю глаза и ничего не вижу, кроме темноты вокруг и ничего не чувствую, кроме яростно бьющегося сердца, готового выскочить из груди. Резко сажусь на кровати и обвожу взглядом темень - никаких свечей, никакого голого Калугина. Одна одинешенька в своей собственной постели и в гошиной пижаме. Набрав полные легкие воздуха, недоуменно вздыхаю: - Фу-у-ух. Что это было? Тру рукой глаза — надо прогнать глупое наваждение: - Черт! Рука безвольно падает на одеяло. Когда я была мужчиной у меня тоже были подобные сны... Но таких ярких, таких.. Таких романтичных и чувственных — никогда. Страшно признаться — но мне, там во сне, даже самой захотелось узнать, что там дальше. Блин — и судя по реальным ощущениям внизу, не только во сне. Полный капец! Поводя головой из стороны в сторону, снова вздыхаю: - Фу-у-ух! И заваливаюсь на подушки, пялясь в потолок. Надо постараться уснуть и забыть происшедшее как кошмарный сон. Они же наутро забываются? *** От всех этих ночных пертурбаций просыпаюсь позже обычного. Приготовив и разложив на постели шмотки в которых пойду на работу, отправляюсь в душ — сон почему-то забыть не удается, а душ - самое лучшее средство от ночных гормональных фантазий. Когда я уже в халате сушу полотенцем волосы, ко мне в открытую дверь заглядывает Сомова. Она что-то выискивает, шаря глазами по сторонам, а потом проходит к полочке у зеркала: - Слушай, Марго… - М-м-м? – Ты брала мой тоник? Ну да, вчера вечером пришлось позаимствовать: - Да, в спальне на тумбочке посмотри. Слышу, как Анька цокает языком и язвительно тянет, уходя из ванной: - Да, Игорь... Никогда бы не подумала, что ты будешь рыться в моей косметичке. После сегодняшней ночи, я вовсе не уверен, что ее слова относятся ко мне. Игорю Реброву такие сны сниться не могут, по определению. Лениво огрызаюсь: – Что ты там бурчишь? Из спальни доносится: - Да, ни что, ни что... Подсушив волосы, беру розовую расческу с полки и начинаю расчесываться. Сомова снова подает голос: - Ванну, когда говорю, мне освободишь? Интересное кино. Удивленно таращу глаза: - Я только зашел?! - Ничего себе, ну ты и спишь. А чего так поздно-то? Опять футбол смотрел что ли? Продолжаю яростно драть расческой спутавшиеся влажные пряди. Какой еще футбол? – Если бы... Я вообще под утро только лег. - Понятно. В смысле не лег, конечно, а уснул. Даже не знаю, стоит ли Аньке рассказывать. Но очень хочется поделиться с подругой, понять причины, разобраться к чему подобное ведет и как от этого избавиться. Наконец решаюсь - оставив волосы в покое и развернувшись к Сомику, с сомнением в голосе начинаю: - Мне всю ночь снился один и тот же сон. - Да? Какой это? Сомова, заинтересовавшись, подходит поближе. Меня снова начинают мучить предчувствия Анькиных насмешек и я, со вздохом отвожу взгляд в сторону: - Ну, я даже не знаю, рассказывать или нет. Анюта, уже распалившись от любопытства, присаживается на край ванны: - Ну конечно рассказывай, раз начал! Блин, тема такая, что язык, словно мельничный жернов, ворочается с трудом. Мне почему-то становится стыдно такое выговаривать, и я прячу глаза: - Капец. Сомова елозит на месте, уже не в силах усидеть от нетерпения: - Гоша, ну не томи ты, господи! Но я, в нерешительности и качаю отрицательно головой: - Не… Ладно, проехали. Стряхнув с расчески влагу, разворачиваюсь к зеркалу и нервно тянусь за полотенцем, чтобы что-то делать, чтобы занять руки. По второму кругу начинаю вытирать им волосы. Анюта разочарованно пыхтит: - Гоша! Ну, это невозможная твоя манера - сначала заинтригуешь, а потом в кусты! Если бы было все так просто. Снова поворачиваюсь к Аньке: - А ты не будешь смяться? Сомова, сделав скептическое лицо, вскакивает с края ванны: - Ладно, все, тогда не надо ничего! И уходит. Понимаю, что это нарочно, что это провокация, но все равно поддаюсь — самому, на самом деле, не терпится поделиться. Торопливо кричу вдогонку, сдаваясь: - Ладно, ладно, подожди, подожди! Сомова в дверях оглядывается: - Ну? Окончательно собравшись с духом, почесывая голову краем расчески, со вздохом, выдавливаю из себя: - В общем… Я сегодня во сне, с Калугиным... Останавливаюсь, подыскивая слова. Сомова вмиг растеряв напускное равнодушие, широко распахивает хитрющие глазки: - Что? - Ну, чуть не это... Ухмылка на лице подруги становится шире: - Что чуть не это? Вот садюга, нарочно пытается заставить меня произнести такое вслух. Взрываюсь от негодования: - Сомова, ты что маленькая, что ли? Мне что тебе объяснять, что такое “чуть не это»? Анюта прямо вся светится, хитро улыбаясь: - У вас что был... Секс? Вот, нравится человеку прикидываться дурой. Сказала же «чуть не это», значит «чуть не это»: - Нет, стоп - машина, вот секса, как раз, и не было! Сомова аж подпрыгивает на месте, желая подробностей: – Ну…, попытки то были? Потуги… Да еще какие. До сих пор в краску вгоняет от воспоминаний. Что особенно пугает — я сам… вернее сама хотела продолжения до дрожи, и полностью считала себя женщиной. А об Игоре Реброве даже не вспоминала. Но делиться такими деталями, даже с лучшей подругой желания нет никакого. Вдруг обзовет каким-нибудь извращенцем или извращенкой, и что делать? Недовольно фыркаю: - Слушай, Сомова, я себя ощущаю как будто я на допросе у следователя, а не сон тебе рассказываю. Анюта лишь хихикает: - Слушай, да ладно тебе, расслабься, все нормально. Взмахнув рукой для убедительности, он чешет свой нос, пряча улыбку, но ее хитрая физиономия меня не успокаивает: - Что, нормально? Ты мне лучше объясни, что это все означает?! - Ты что, не врубаешься? У меня объяснение прежнее— бабские гормоны, черт бы их побрал. Продолжают свое наступление. С другой стороны, почему именно сейчас? Ни неделю назад, ни вчера или завтра? Или это как тогда брякнула Сомова: «такой момент, когда организм женщины... и т. д. и т. п.?” Капец... И как часто такое бывает? Я же ни черта не знаю про этот самый организм - какие кренделя он может выкинуть, и в какой момент. Честно отвечаю: - Нет. - Ну, это может означать только одно. Понимаю, что ничего умного не услышу, кроме зубоскальства, а все равно спрашиваю: - Что? Сомова опускает глаза, сокрушенно покачивая головой: - Ну… В Калугина влюбилась не ты одна. Капец. Этого еще не хватало! Мало мне Егоровой... Испуганно шепчу: - А кто еще? - А еще твой мозг! Анька самодовольно идет на выход, а я разворачиваюсь к ней спиной. Тоже мне откровение. Можно подумать у меня вместо мозга инородное тело. Или что моим туловом управляют инопланетяне из тарелки, а не собственная голова. Естественно у меня теперь не только внешние женские половые признаки, но и мозги переделаны на женский лад. В сердцах фыркаю: - Тьфу ты, дура! Снова начинаю тереть волосы полотенцем. Вот еще одно подтверждение моим словам. Народная мудрость - у бабы волос длинен, а ум короток. Все взаимосвязано! Вместо того чтобы шевелить мозгами и идти на работу, уже полчаса, как сушу и расчесываю лохмы и думаю о дурацких снах. Вижу в зеркале как Анюта, остановившись в дверях ванной, поднимает палец вверх: - Кстати, сны с четверга на пятницу, всегда сбываются. Ну, мне это вряд ли в ближайшие годы грозит - ложиться в постель к мужику я точно не собираюсь. Даже если Калугин будет сниться каждый четверг по десять раз за ночь. Игорь Ребров вернется и спросит с меня! И что я ему отвечу? Извини дорогой, но ты спал с мужиками. Мне вовсе не хочется, чтобы он крыл меня последними словами и ходил с голубой отметиной на лбу. Оставляю последнее слово за собой: - Говорят, что кур доят. Сомова морщится: - Ой, я так и знала, что ты именно так и ответишь. Тут же парирую, тыча в ее сторону пальцем и повышая голос: - А я так и знала, что ты так скажешь, и будешь скалиться! Откуда-то из спальни доносится сдавленный смешок, и я добавляю, тряся мокрым полотенцем и морщась: - Вот не хотела говорить, не надо было. И иду к зеркалу дочесываться и рисовать морду лица. Нанести хотя бы первые штришки. *** Ясно одно — если все оставить как есть и потакать туловищу, то сопротивляться его закидонам будет все трудней и трудней. Особенно с такими снами. Подобные фантазии нужно пресекать на корню! Надо почаще напоминать себе, что я мутант, во мне всего поровну и нужно вовремя гнобить все бабское в себе, не давая слишком поднимать голову и верховенствовать над моими чувствами и поступками. Дашь слабину и хлопот не оберешься — от мужика останутся одни волосатые ноги и любовь к футболу. Проводив Сомову на радио, решительным шагом возвращаюсь из гостиной в спальню. Взяв с постели приготовленную красную блузку, лежащую здесь с не вынутой вешалкой, откладываю ее в сторону. Не-е-е, слишком яркая. Следующее на очереди платье, то самое многопуговичное, что покупали с Анькой. Тоже отбрасываю в сторону — не пойдет, оно же бабское выпячивать приобреталось, в противовес зародившимся в то время в редакции неприличным обо мне слухам: - Так, нафиг все это. Разворачиваюсь к шкафу: - Где мои брюки? Вернемся к исходным позициям - к дресс-коду первых дней. Порывшись в шкафу, извлекаю на свет подзабытые вешалки с висящими на них брюками и белой рубашкой. Слишком уж я потакаю туловищу в его бабских замашках, вот оно и распоясалось. Думаю, строгая униформа, полумужского типа, быстро ситуацию утихомирит. Вместе с дурацкими снами. Утащив все барахло в гостиную, там упаковываюсь. Правда, прежний бесформенный Анькин пиджак, одеть стесняюсь - больно страшненький. Это уже перебор. Выбираю более женский, приталенный. Одевшись и застегнувшись на все пуговицы, возвращаюсь в спальню, к зеркалу и оглядываю себя со всех сторон: - Ну, как-то так. Но что-то в отражении мне не нравится. Засунув руки в карманы брюк, оцениваю внешний вид еще раз. Да, строгости не хватает. Может вот так? Вскинув руки вверх за голову, начинаю собирать волосы в пучок… Потом бросаю - любая прическа, это бабское украшательство. И докрашиваться тоже не буду, хватит и того, что уже успела слегка мазнуть — губы, веки, ресницы. - Так… И с косметикой отказать! И маникюр позавчерашний оставлю! Отправляюсь на работу — в раздрае чувств и не позавтракав. *** Всю дорогу до редакции решаю, как там себя вести. Цель то понятна - вернуться к менее женственному имиджу и, тем самым, постараться задавить разбуянившиеся гормоны. Но и в образ лесбиянки, чтобы бабы шарахались, а мужики косились, вписываться желания нет. А вот где найти золотую середину, непонятно.... Как всегда, буду решать проблемы по мере их возникновения. Вздохнув и поправив ремешок сумки, висящей на плече, принимаю независимый вид и, засунув руки в карманы, выхожу из лифта. За прошедшее время, как-то я уже стал забывать привычки мужского поведения. И напрасно! Это, судя по всему, тоже поощряет доминирование женского туловища. Попробую-ка что-то вспомнить из Гошиного арсенала... Когда вразвалочку иду мимо секретарской стойки, возле которой треплются Люся с Галей, бодрым голосом гаркаю: – О! Привет, красавицы! Галина бегло оглядывает мой прикид сверху донизу: - Привет. Люся, наверно от неожиданности, вскрикивает: - О-о-ох, доброе утро. Гоша по утрам делал комплименты и я, приобняв Любимову за плечо, говорю Людмиле: - Слушай, а Галка сегодня у нас просто супер! Немного наигранно получилось, и я пытаюсь улыбнуться. Галя оглядывается на Люсю, а потом как-то настороженно на меня смотрит: - В смысле? Кажется, они не поняли мой порыв. Пытаюсь придать себе демократичный и независимый вид, и сквозь натянутую улыбку выдавливаю из себя: – Ну… В смысле, классно выглядишь. Обе недоуменно молчат, и я предпринимаю последнюю попытку, тыча рукой в Галкин жакет: - Клевая обновка! Любимова судорожно запахивает полы жакета на груди: – Ты что, издеваешься? Что-то, видимо, не так. Надо было, наверно, не с Галки, а с Люси начинать. У Любимовой слишком много комплексов на почве полноты. Изображаю радостное восхищение: - Почему, издеваюсь, я серьезно говорю - классно выглядишь. Кстати, живот, по-моему, ушел, нет живота! Галя оглядывается на Люсю, наверно за поддержкой и я, по–гошински грубовато, слегка хлопаю Любимову по заду: - И здесь все нормально! Старательно растягиваю губы в улыбке. Галя опять смотрит на Люсю. Блин, ну что опять не так? Про тряпки поговорили, про внешний вид тоже... Любимова вдруг машет куда-то в пространство рукой и срывается с места с жалобным воплем: – Мне там нужно … С-с-срочно! Все понятно — тема про фигуру для нее болезненна и задевает слишком сильно. Проводив взглядом спешащую прочь Галину, подступаю к Люсе. Сунув одну руку в карман, другой облокачиваюсь на стойку, доверительно придвигаясь в сторону Людмилы: - Да-а-а… Ей бы еще от комплексов избавиться. Натыкаюсь глазами на ошалелый взгляд Люси и ее открытый рот. Видимо отвыкла от моего прежнего образа. Честно говоря я и сама отвыкла… Отвык… Подражать Гоше становится труднее и труднее. Но вытаращенные глаза секретарши немного нервируют: - А что ты так смотришь? Она тут же опускает глаза и начинает перекладывать бумажки с места на место. Пытаюсь оправдаться и объяснить сегодняшнее превращение: - Я просто решила сменить имидж. Юбки-блузки, надоели. Теперь в Люсином взгляде читается явное сочувствие. Ну, да, мне тоже не нравится так ходить, но мера вынужденная и необходимая. Не хочу больше обсуждать эту тему и перевожу разговор на деловые рельсы: - Ну, что, у нас сегодня с почтой? Людмила хватает со столика приготовленную пачку бумаг и судорожно протягивает: - Извините, Маргарита Александровна, это вам! Бегло просматриваю на ходу. Одна реклама и приглашения ... - Так, массажный салон.... До свидания, массажный салон. Откладываю назад, на стойку. – Английский за полгода. Это вообще ни к нам! – Учите лохов в другом месте. Слышу, как Люся говорит в трубку интеркома: - Да Борис Наумыч, уже иду. Она кладет трубку на место и убегает, а я продолжаю сосредоточенно копаться в письмах и бумажках. Походу мне Людмила с перепугу сунула весь спам... Над ухом вдруг раздается негромкое: - Марго, ты сегодня потрясающе выглядишь! Этот голос я меньше всего готова сейчас слышать. У меня слабеют и трясутся руки, я вздрагиваю от испуга, и все мои бумажки валятся на пол. Торопливо присев и не поднимая глаз на Калугина, сначала поправляю двумя руками, падающие на лицо волосы, а потом начинаю собирать рассыпавшиеся листки. Так... Нужно взять себя в руки! Андрей встает рядом на одно колено и тоже помогает собирать письма. Испугано протестую: - Не надо! Я сама! – Ну, да… Вдвоем быстрее. Наконец пачка сложена и мы поднимаемся. На лице Калугина улыбка: - Кстати, без косметики тебе тоже очень хорошо. Черт, зря я не накрасилась. Наверно морда блеклая как тень. Недовольная собой хмурю брови: - Ты мне льстишь. - Ты знаешь, я всегда говорю правду. Значит, действительно врет, но все равно приятно. Андрей отдает мне собранные письма: - Держи. Бросаю на него взгляд исподлобья: - Спасибо. - Да не за что. Калугин уходит, а я буквально слышу, как яростно стучит мое сердце. Все старания насмарку. Отбросив рукой волосы назад, провожаю тревожным взглядом удаляющуюся спину. Что же со мной происходит? Когда этот мужчина рядом, меня всю внутри трясет. И становлюсь дура дурой! Он сказал, что я потрясающе выгляжу! Мое настроение сразу подскакивает на градус вверх. Буквально чувствую, как светлеет и разглаживается лицо, ловлю себя на том, что приглаживаю рукой волосы и сжимаю – разжимаю губы, заставляя кровь прилить к бледным губам. Капец! Нужно срочно отвлечься и я снова погружаюсь в письма. *** Наконец, добираюсь до кабинета. Когда захожу, за спиной раздается голос Зимовского и он заходит следом: -Доброе утро. Оглядываюсь, потом иду дальше. Я сейчас ему даже рада — встряска и маленький капец мне сейчас пойдут только на пользу: - Доброе утро, Антон Владимирович. Голос Зимовского звучит немного заискивающе и виновато: - Маргарита Александровна... Дойдя до своего кресла и развернувшись, смотрю на посетителя с вызовом: - Может ты хотел сказать «Васильевна»? Антон опускает глаза: – Я…, как раз… Хотел принести извинения. Долго ж собирался. После пистона, который ему вставил Наумыч, я думал он прибежит еще в понедельник… Тем не менее при такой мощной предварительной подготовке с фотошопом это, практически, признание капитуляции. Но приятно, черт возьми: - Принести... Ну что, я сегодня в принципе допоздна работаю. Так что, как купишь, сразу приноси. Зимовский глотает комок в горле, и отводит глаза. Известная Гошина шутка и он не знает, как реагировать, услышав ее от меня. Улыбаясь, смотрю на его замешательство. Наконец, Антон выдавливает из себя: – Французский коньяк? Вот тут мы с Игорем Семеновичем во вкусах теперь расходимся: - Предпочитаю красное итальянское. *** На 12.00 Люся объявляет сбор на оперативку. Каролина опять в председательском кресле, а Наумыч торкается взад-вперед возле нее, засунув руки в карманы. За столом сидят Зимовский, Эльвира, а у стены на обычных местах топчутся Валик, Галя и Калугин. Пройдя к окну, остаюсь там, сложив руки на груди. Егоров сразу берет быка за рога: - Ну что, друзья-товарищи, доигрались? Я надеюсь, все прекрасно помнят, что завтра наш новый номер должен лежать уже на прилавках? И это при том, что половина страниц - чистые как белый лист! Ну, да, все возможные и невозможные сроки вышли. Обложка, вон, уже неделю валяется в типографии. Как тогда на день рождения Наумыча смотрели ее там, так и не с места. И это не вина сотрудников — им вовсе не в радость без конца переделывать нутро номера и работать на мусорную корзину. Каролина встревает со своей интерпретацией происходящего: - Заметь, Егоров – половина, за которую отвечаешь ты! - Неужели? - Именно! Все, что курировала я, уже готово к печати. – Все что курировала ты, я в расчет вообще не беру. Половина материала - отстой. И сама ты прекрасно об этом знаешь. Они опять орут друг на друга, выясняя отношения. Чего тогда требовать от нас, простых смертных? – Нет, Егоров! Отстой - это то, чем ты занимаешься у себя в кабинете вечерами со всякими шлюхами! Осторожно кошусь в ее сторону - хочется верить, что она говорит о застуканной в кабинете девице с сайта. А то ведь с нее станется, отмывайся потом. Во всяком случае, в свой адрес, я такие выпады категорически не принимаю, и отвечать на них не собираюсь. Наумыч молча поднимает глаза к потолку, призывая на помощь господа бога, но Каролина продолжает шипеть: – Завалил работу, а теперь пытается на меня все повесить, а? Егоров поворачивается к Кривошеину: - Валентин, я так понимаю, что финальный макет пока не готов? - Я собирался вечером сверстать. Значит, все-таки, есть что верстать. Егоров хихикает, взмахивая руками, а потом с напускной радостностью жмет Валику руку: - Прекрасно! Ха-ха! Отлично! Печатать будем на рассвете… Издевается… Шеф закатывает глаза к потолку: - Первый раз мы в такой заднице! Сцепив пальцы в замок, он трагично утыкает в них нос. Каролина Викторовна прерывает моноспектакль и я на этот раз с ней солидарен: - Егоров, перестань кудахтать, нам надо либо отложить выпуск номера, либо выпустить его в усеченном варианте - страниц двадцать пять, вот и все. Ка-пец… Укороченный номер — это, конечно, чересчур революционно. Тогда уж вообще ограничиться разворотом и напечатать его на газетной бумаге. А вот отложить выпуск на пару — тройку дней, при этом запретить вмешиваться и перекраивать — это правильная мысль. Егоров пытается оставить последнее слово за собой, говорит едко и язвительно: - Уважаемый директор издательства, если бы вы хоть раз прочитали контракт наших инвесторов, то вы бы увидели, что объем номера, сроки выпуска - четко оговорены! Качаю головой - блин, когда же эта грызня кончится… Каролина уже брызжет слюной: – Ха-ха. А там не оговорено, что за все отвечает главный редактор? Это уже камень в мой огород и я пытаюсь защититься: - Каролина Викторовна, поверьте, если бы у меня уходило бы меньше времени на борьбу с внутренней контрреволюцией... Егорова переходит на ор: – Я тебе слово вообще не давала! Беззвучно матерюсь - вот сучка драная, ну никак не успокоится. Хоть чем-то хочет задеть и отомстить за поражение с «Василисой». Егоров рявкает в ответ: - Тихо! Потом обводит тяжелым взглядом присутствующих: - Все замолчали! Каролина продолжает вопить, но уже на регистр ниже: - Ну, да?! Выдай нам свой шедевр. Они смотрят друг на друга, потом Наумыч садится в председательское кресло, пододвигает его поближе к столу и кладет на столешницу локти: – Значит, так.... В сложившейся ситуации я вижу только один выход. Сегодня же устроить дополнительную фотосессию и забить все эти пустые страницы картинками по максимуму. И придать номеру хоть какое-то такое оригинальное объяснение. И молить бога, чтобы читатель все это скушал! Идея, конечно не ах, но хоть что-то. По крайней мере, лучше, чем уполовиненный номер. Каролина недовольно раздувает ноздри: - Да-а-а.... Бонапарт отдыхает. А ты, я думаю, хочешь взять на себя функцию «молить бога»? Шеф вылезает из-за стола: - Да. И в первую очередь, чтобы он вернул тебе мозги... *** Разбредаемся кто на обед, кто по кабинетам. Решение брать Зимний принято, но деталей Наумыч пока не озвучил. Жрать пока не хочу, но и работать не получается - стоит только присесть к столу, как в голову лезут глупые фантазии с воспоминаниями о прошлой ночи. Вот так и брожу по кабинету кругами, строя разные планы по избавлению себя от навязчивых бабских желаний. Взгляд опущен в пол, рука теребит подбородок – да уж, задало тулово мне задачку. Снаружи со стороны холла доносится звон подъехавшего лифта и звонкий хохот Егоровой — младшей. От этого звука замираю, пытаясь что-то рассмотреть, сквозь приоткрытые жалюзи. Там Калугин с Наташей и он видимо рассказывает ей что-то очень веселое. Где это он ее подцепил? На оперативке этой жабы не было, значит, вызвонил, позвал обедать. А та уже и сама квакает, не умолкая: - Андрюш, у меня такое желание - снять себе квартиру. Абстрагироваться и пусть делают что хотят. Подхожу поближе к приоткрытой двери и прислушиваюсь. О чем это они? Теперь голос Андрея: - Ну, я понимаю, но по другому никак нельзя…, м-м-м… Это надо пережить, переждать, вот и все! - Но я не могу больше! - Ну, ты через не могу. Выглядываю в щель. Парочка останавливается и Калугин приобнимает свою пассию за талию. Смотрят друг на друга и улыбаются. Огромное желание заскрипеть зубами, но я терплю - вот оно, верное средство наплевать на Калугина и его идиотские сны! В смысле, на мои сны с идиотом Калугиным. Егорова прямо-таки истекает сахаром и медом: - Андрюш, а ты мне поможешь? - В смысле? - Ну, когда ты рядом, мне в сто раз легче. Я смотрю на этих двоих, а у меня перед глазами совсем другая картинка. Я проваливаюсь в нее, я тону в ней и не могу ничего поделать — это не с ней, а со мной, хохочущей и счастливой, он выходит из лифта, это меня он держит за руку и рассказывает что-то смешное. Это меня он приобнимает за талию и глядя сияющими глазами, говорит: – Ты сегодня прекрасно выглядишь! Это я, конечно, улыбаюсь и кокетничаю в ответ: - Честно говоря, для тебя старалась. - Я чувствую. Он тянется губами и целует меня в щеку. Закрываю глаза, а когда открываю, наваждение спадает - Калугин целует в щеку Наташу и та жмурится, как сытая кошка. Где-то звонит телефон, и я окончательно прихожу в себя. Они нежно друг другу улыбаются, и Егорова буквально тает: – Вот видишь, теперь легче. Мне хочется закричать и затопать ногами — нет, неправда, он любит меня! Он столько раз говорил про это! Блин, Калугин, ну хоть как-то покажи, намекни, на свое равнодушие к Егоровой! Мне достаточно нахмуренного лба, или опущенного кончика губ! Андрей счастливо мотает головой не в силах выразить словами переполняющие чувства и слегка подталкивает Наташу: - Иди, работай. Егорова куда - то уходит, наверно к мамочке или по магазинам, а улыбка продолжает бродить по довольному лицу жениха. Он даже романтично вздыхает, глядя ей вслед, прежде чем свернуть к себе в кабинет.... И это для меня больнее всего. Не надо себя обманывать — они счастливы и мне остается лишь сожалеть о своей неполноценности и проклинать Карину. Я прикрываю глаза, отгоняя неприятную картинку расставания влюбленных, а потом прикрываю дверь в кабинет, отсекая себя от Калугина, от Наташи, от глупых фантазий и полуснов наяву… Так продолжаться больше не может — хватаю со стола мобильник, вызванивая Сомика. Наконец в трубке слышится знакомое: - Алло. Иду через весь кабинет к своему креслу, стараясь приглушить голос: - Ань, сейчас можешь говорить? – Судя по интонации, ты звонишь мне, чтобы снова напрячь меня, да? Не обращая внимания на недовольный гундешь, со вздохом вываливаю все как есть: - Ань со мной какая то хрень творится! – Какая, еще, хрень? Даже не знаю, как описать эти дурацкие видения и свое полуобморочное состояние при приближении Андрея. Гормоны гормонами, но это уже попахивает дуркой! В результате только путано блею: - Я когда вижу Калугина… Я, в общем… Этот дурацкий сон еще… Анюта решительно пресекает невнятное бормотанье: – Слушай сюда, повторяю еще раз – это называется любовь, понимаешь? Лю-бовь! Блин! Я ей про Фому, а она мне про Ерему. Но ее версию я принять не в силах категорически: - Ань, чего ты мне рассказываешь, а? Я влюблялся миллион раз, и никогда такого не было! – То, что ты делал миллион раз, называется перепихнуться. А вот это вот, по-настоящему! Капец, тоже мне знаток. Можно подумать у нее богатый опыт, когда перепихнуться, а когда по-настоящему. Анькино объяснение меня не устраивает. Эротические сны еще как-то можно объяснить случайностью, на то они и сны. В снах чего только не бывает. Но эротические фантазии среди бела дня?! И опять же, почему это проявилось именно сегодня, ни вчера и не неделю назад? Или до вчерашнего дня никакой "настоящей" любви не было? Пытаюсь донести до подруги эту мысль: - Ань, я тебе объясняю… - Все, давай! - Алло! Алло! В трубке звучат гудки, и я огорченно захлопываю крышку мобильника: - Тьфу ты, блин! Ни хрена Сомова сама не знает, или говорить не хочет. По крайней мере, ее объяснение ответа на мои вопросы не дает. Вчера не было, сегодня появилось, а чего, тогда, ждать завтра? Как убрать из мозгов весь этот гормональный токсикоз? Тут она правильно подметила — когда был мужиком, достаточно было «перепихнуться» и вся любовь..., со снами и фантазиями. И снова чист как стеклышко. Вот и Калуга наверняка тоже спит без снов и фантазии его не мучают. Если что зазудело - вскочил на свою кобылу и доставил пакет по назначению. Но что мне-то делать?! Я и Калугин? Бывший мужик с другим мужиком? С несчастным видом оглядываю кабинет и поднимаю глаза к потолку: - Капец, мне только «по-настоящему» не хватало!