Свидетельница твоих сожалений

Глубокий вдох. Хриплый и тяжёлый. Бьющий в глаза яркий свет. В попытке спрятаться от него, я вытаскиваю из-под спины подушку, и прячу в неё лицо. Мне требуется больше пяти минут, чтобы прийти в себя. В теле неприятная лёгкость, ощущение, будто ты крошечная, несуществующая, будто при лёгком дуновении ветра рассыплешься на песчинки. Голова тяжёлая, хочется спать. Я выглядываю из-за своего пухового убежища слегка щурясь, и смотрю на Селену. Всё так же безвольно лежит, в неудобной позе уронив голову к плечу. Интересно, где она сейчас? Всё там же, на тропе? Рыдает под дождём? Или, может, она прямо сейчас избавляя себя от страданий, прыгает с какого-нибудь скалистого утёса. И уже через секунду палата наполнится тревожным писком аппаратуры, сообщая всему отделению, что пациентка всё-таки определилась, в какую идёт сторону. — Эй, двинутая, не делай там глупостей, слышишь? А то я останусь ни с чем. Возвращаю тебе подушку, — встряхиваю белоснежной подушкой, на которой отпечаталась моя тëмно-кофейная помада, — А ты уходишь с этой треклятой тропы? Идёт? Вот и ладненько. С трудом спускаю с койки ватные, слабые ноги. Ботинки опускаются в яркую, сладкую лужицу. Я безразлично закатываю пяткой валяющуюся жестянку глубже под койку. — Ты всегда была такая? С ебанцой? — я аккуратно переложила голову Селены на подушку, — Или это специально для меня страшилки были? Я засмеялась. — Я напугаюсь, если ты мне ответишь. Включила телефон, и ставшее привычным чувство страха царапнуло мне шею. Первый час ночи. Отчёт о звонках показал десять непринятых от Ремма. Хреновое дело. — Вот это загулялись мы с тобой, подруга, — я убрала прядь волос с её лица, изо всех сил стараясь сохранить спокойствие. Ладно. Ничего нового, в любом случае, не произойдёт, а всё остальное не впервой. Нужно срочно ехать домой, ещё один пропущенный выведет его на самое настоящее бешенство. Чужие фантазии и страхи сменяют уже свои мрачные, тяжёлые мысли. Останавливаюсь у самой двери. Если я не могу помочь себе, может смогу помочь хотя бы ей? Это не твоё дело, Эда, не вмешивайся в судьбу спящих. Это не твоё дело. И тем не менее, рука застывает на ручке, так её и не повернув. Черт, вот и зачем оно мне?! Кидаю обеспокоенный взгляд в сторону пациентки. А что если она не доживёт? Если сведёт счёты с жизнью? Или попадёт в ещё какую-нибудь передрягу, вроде взбесившейся лошади на дороге? Натягиваю на себя улыбку и оборачиваюсь. — Снотворца заказывала, дорогуша? В пару решительных шагов пересекаю палату, засахаренная газировкой подошва ботинка прилипает к кафелю, и издаёт звуки «прошедшего праздника». — Обычно я так не делаю, ясно? Просто ты мне понравилась, ты… — я нахмурилась и пару раз щелкнула пальцами, подбирая слово, — Боец. Ты боец, Селёдка. И мне бы не хотелось, чтобы пока я отсыпаюсь, с тобой случилась очередная хренотень. У тебя там опасно? Я ещё раз уставилась на сообщение о десяти пропущенных от Реммао и тяжело вздохнула, подавив истеричный смешок. Я настолько привыкла, что моя жизнь всегда идёт по звезде, что это вызывает у меня только приступ неконтролируемого нервного смеха. — У меня вот тут… очень. Да и у тебя, как посмотрю, тоже. Не хочу, чтобы эта старая карга тебя отравила. Или чтобы твой хрупкий хребет переехала какая-нибудь допотопная повозка с лошадьми. Ладно, ладно, — я примирительно подняла руки, — Много болтаю, я поняла. Мои холодные пальцы коснулись мягкой кожи на виске Селены. — Поспи без сновидений, пока я не приду, хорошо? Покалывание от пальцев прокатилось по всему телу, меня слегка мотнуло. Ещё один такой фокус, и я усну прямо здесь. — Но если будешь себя плохо вести, то в следующий раз я нашлю на тебя такой ночной кошмар, которого ты ещё не видела. Я прошла к холодильнику и забрала из него ещё один сладкий напиток. Пожала плечами. Не мне переживать за состояние сердца. Домой-то надо как-то добираться. Вяло пошатываясь, двинулась на выход из палаты, пшикнув Селене на прощание очередной вскрываемой жестянкой. Пора возвращаться из чужих кошмаров в свои собственные. Замок щёлкнул, когда закрывалась дверь. Я дёрнулась. Стараясь не шуметь, в темноте я запнулась о подставку для обуви. С неё на пол упало несколько связок ключей. Черт, а так хотелось поспать. Зажёгся свет в прихожей, и я несмотря на солнцезащитные очки прикрыла ладонью раздражённые глаза. — Ты время видела? — голос с хитринкой, с надеждой спровоцировать. Дерзить нельзя. Он только и ждёт, что я взбрыкну. Я спокойно пожимаю плечами, поднимаю с пола ключи, и кладу их на место, стараясь не наделать ещё больше шума. — Эда, ты слышишь меня? — Да, я слышу тебя. Иди спать, поздно уже. Он сверкнул медовыми глазами, которые хищно подсвечивались от освещения. — Где ты была? Я звонил, ты прекрасно знаешь, я не люблю, когда ты не отвечаешь на звонки. — Рем, я провалилась, я не знала, что так долго с ней. Был полдень, когда мы начали, я потеряла счёт времени. — Полдень? — одна бровь выгнулась, на лице появилась садистская улыбка, — А где ты была до этого? Волоски на руках встали дыбом, как ощерившаяся шерсть. Дальше каждый шаг будет как по тонкому льду. Я легко выдохнула и мягко улыбнулась. — Я прошлась по набережной и выпила кофе, а после — разговаривала с её женихом. — И как он тебе? Ловушка. Чтобы я дальше не сказала, он вывернет это в нужную ему сторону. Для меня не бывает оправданий. Я всегда недостаточно хороша. Я замерла испуганным зверьком, сердце бешенно колотилось. — Эдааа, ты слышишь меня, милая? Отвечай мне. Больше всего на свете я боюсь вот этот любящий, заботливый тон, этот вкрадчиво–нежный голос. Который может означать только одно. Если я буду «недостаточно хорошей девочкой», то уже завтра буду в больнице заливать врачам, как на меня напали хулиганы. Реммао же будет ворковать у моей постели заботливым мужем. Выдавливая из медицинских сестер растроганную, завистливую слезу, и восхищенное аханье, когда он, гневно сжимая кулаки, будет грозиться достать моих обидчиков из-под земли. К слову, достать из-под земли он и правда может. Полиция трижды возвращала меня в этот дом. «Ты плохая девочка, Эда. Ты меня очень расстроила» Страх парализует. Шея дергается к плечу в привычном спазме, который я уже пару лет не могу контролировать. — Я сказал отвечай мне! Жёсткие пальцы хватают меня за челюсть, надавливая с такой силой, кажется, что ряд нижних зубов сейчас просто повыпрыгивает из дёсен. — Мрачный, душный, скорбный, —выпаливаю я скороговоркой, только бы хватка ослабла. — Он видел твоё лицо? Задавал вопросы? — с челюсти пальцы Рема переместились мне на щеку, ласково погладили, — Ты сегодня утром здорово меня расстроила, прости, малышка. Он подлез пальцами под огромную линзу чёрных очков и надавил на отекшую, больную скулу. От боли я подавилась воздухом и закашляла. Реммао с довольным видом наблюдал за тёмными стёклами, он прекрасно знает страх в моих глазах. Ему не нужно даже их видеть, что бы знать как они, наполненные влагой, затравленно носятся по прихожей. Этот его взгляд. Искрящийся неподдельным азартом, жаждой победы. А ещё в этих ярких глазах всегда прослеживались искорки наслаждения. Я инстинктивно свела внутреннюю часть бёдер. Знаете выражение «обоссаться от страха»? Так вот, я это знаю, не понаслышке. И пока к горлу подкатывает тошнота, мой мочевой пузырь уже реагирует на сверкающие удовольствием глаза моего мужчины. — Но вместо того, что бы придти домой к вечеру, извиниться передо мной, и помириться, ты бесконтрольно шляешься по городу, распивая кофе с чужими мужиками! — Я не так сказала, — слабо возражаю я, понимая, что это ничего не изменит. Тяжёлая ладонь впечатывается мне в лицо, штопанный уже не раз затылок откидывается к стальной двери, высекая искры из глаз. Очки падают на паркет. Меня душат слезы и паника. Губы искривляются в сумасшедшей ухмылке. Пора бы уже привыкнуть, Эда, за столько-то лет. Но к этому невозможно привыкнуть. Это тот ночной кошмар, от которого ты не можешь пробудиться. Я как Селена бегаю от указателя к указателю, а везде одно и тоже. Мои заявления раз за разом «терялись» в бюрократической яме. Мои побеги пресекала полиция и возвращала меня к указателю. От меня отвернулся собственный брат, которого я умоляла забрать меня. «Эда, прекращай вести себя как девчонка. Рем хороший парень, он просто хочет, чтобы ты ответственней подходила к отношениям, и завязывала со своим разгульным образом жизни. Кончай дурить, одевайся как положено нормальной девушке. Завязывай со своим вечным флиртом в сторону каждого бревна, и будет тебе счастье. Твои юбки спровоцируют кого угодно, не удивительно, что он злится.» Вот только у меня уже давно нет ни юбок, ни друзей. Реммао очень методично и постепенно лишил меня всякого социума. Всё мои собеседники обычно мертвы. Но брату нет дела, он занят своей семьёй, и в конечном итоге наш разговор свёлся к пресловутому «сама виновата». И вернул меня к блядскому указателю, заросшему мхом и поганками, на котором написано Реммао во всех трёх направлениях. Тяжёлая рука замахнулась снова. Я испуганно всхлипнула и опять подавилась, закрываясь руками за секунду до того, как в тонкие запястья врезался кулак. Он сегодня осторожничает. Он всегда осторожен, но он знает, что у меня заказчик, и не будет навлекать лишних подозрений. Эта мысль даёт мне слабую надежду. — Не смей, — не своим голосом хриплю я, — Не смей, блять! Этот Дэймон и так меня глазами сверлит, думает, наверно, что я с такой рожей из ближайшей подворотни вылезла. Рем хватает меня за запястье и рывком притягивает к себе. — Ты сказала он не видел твоего лица, — грубо шипит он, и я чувствую, как капельки слюны попадают на мои губы. — Я не успела ничего сказать! — голос становится твёрже, хоть всё ещё и вибрирует от желания сорваться, — У меня губа разбита! А он смотрит на меня, будто я из гетто, будто я сейчас достану пушку прямо из задницы! Ты правда хочешь подозрений среди заказчиков? Мне приходится сжать губы в тонкую полоску, чтобы они хотя бы на секунду перестали трястись. Реммао задумчиво молчит. Он не закончил. Ещё нет. Он закончит лишь тогда, когда полностью меня раздавит. На секунду мне кажется, что воспитательный процесс на сегодня позади. Я осмеливаюсь сделать глубокий вдох, чтобы справиться с приступом паники. Но он обрывается ударом тяжелого кулака в живот. Лопатками врезаюсь в ту же металическую дверь. Небольшой коврик, словно сговорившись с Реммом, скользит по паркету, пока я медленно сползаю по двери. Он выскакивает у меня из-под ботинок и я с силой прикладываюсь задницей об пол. — А все твой поганый язык, Эда! Зачем ты меня вынуждаешь так с тобой поступать? Кажется, дома скулит голодная дворняга. Это я. Я разучилась плакать и кричать, теперь я умею только выть, захлебываясь собственной слюной от боли и тошноты. Меня колотит мелкая дрожь. Быть может, сегодня он наконец меня убьет, и все кончится? — Так выдерни его, вонючий ты выблядок! Может тогда у меня не останется недостатков?! Хотя, постой. Кто же тогда будет развлекать покойников, что набивают твой кошелек?! Эда, заткнись, ты же не решила в самом деле сегодня подохнуть? Реммао закипает. Сейчас будет ещё удар. Сидя на полу, я пытаюсь опередить его мысль, и думаю, куда подставить руки. К лицу? К животу? В последний момент прячу голову в колени, как при аварийной посадке, но нога летит в живот. Это провал, Эда. Понимая, что в ход сейчас пойдут ноги, падаю на пол и сворачиваюсь калачиком, голодная дворняга во мне продолжает скулить. Прекрасно. Соседи в восторге. Рем хватает меня за дреды и оттаскивает от двери, это просто потому, что коврик подо мной легко скользит по паркету. Как удобно. Как на санках. Оттащив меня от двери, он ещё раз замахивается. Я безразлично рассматриваю древесный узор на паркете, больше не предпринимая попыток закрыться. Его это только дразнит, вгоняет в раж. Рука замирает у самого моего лица, он аккуратно убирает с него туго скрученные жгутики моих волос. Подбирает большим пальцем скатившуюся слезу. — Я пойду прогуляюсь, хочу остыть. Ты очень расстроила меня, малышка. Но я не хочу делать тебе больно. Ведь я так люблю тебя. Губы Ремма ласково касаются синяка на скуле, а я всë вою. Через несколько секунд тяжелая дверь шарахает о дверной короб, от силы удара по полу проходит вибрация. Я чувствую её щекой, прижатой к паркету, зубы непроизвольно щелкают. На сегодня все. Обжигая горло, меня рвет желчью и сладкой газировкой. Мочевой пузырь обменялся приветствиями с болью в почках, и я чувствую, как между ног быстро растекается теплая лужа. Отлично Эда, ты вовремя. С трудом поднимаюсь с пола, потому что беспокоюсь, что промокнет пачка сигарет. Какая глупость. Кое-как добираюсь до ванны. Стягиваю с себя узкие сырые джинсы вместе с нижнем бельём, и комом закидываю в стиральную машину. Футболка на мне настолько застиранная и вытянутая, что по длине уже годится на платье, из тех, что я когда-то носила. Хлопаю себя по лбу, лезу обратно в машинку и вытаскиваю из джинс пачку сигарет и зажигалку. Зажимая зубами дымящуюся сигарету, ищу тряпку, надо прибраться, ведь… «Хорошие девочки себя так не ведут, Эда. Не вынуждай меня делать тебе больно.» Выхожу в коридор и замираю, помимо всего прочего, вижу на полу капли размазанной крови. А это ещё откуда? Прохожусь рукой по лицу и вижу на запястье глубокую царапину. Задумчиво хмурюсь. Это, наверно, металический ремешок часов Ремма. И когда моя жизнь скатилась в такое беспросветное дерьмище? Так и стою в коридоре, замерев как дура. В такие моменты на меня всегда накатывает растерянность и опустошение. Приходится приложить много усилий, чтобы заставить себя делать хоть что-то. Ведь мысли в эти моменты снова и снова возвращаются в ту ночь, которая привела меня к этим закольцованным дорогам. В ночь знакомства с мужчиной, которого я опрометчиво буду называть «лучшим, что случалось в моей жизни». Не знаю, почему я всегда к этому возвращаюсь. Наверное потому, что Рем всегда навязывает мне чувство вины. Он заставляет меня воспринимать всё происходящее как мою личную оплошность. Это не он животное, не имеющее ничего общего с человеком, нет. Это я. Это моя вина в том, что со мной обращаются хуже, чем с собакой. «Ты меня расстроила сегодня, малышка. Очень расстроила.» Холодные, золотые кольца огромных серёжек, касаются шеи и пускают толпу бодрых мурашек по разгоряченному выпивкой телу. Облегающее чёрное платье с каждым шагом задирается так высоко, что такую длину могут позволить себе только обладательницы стройных ног и дорогого нижнего белья. Походка бодрая, несмотря на высокие кислотно–зеленые туфли на шпильке. На дредах брякает множество маленьких золотых колечек. Насыщенно-пурпурные тени и яркая помада, в тон с тупым названием «неоновая орхидея». Ещё не тощая фигура. С подтянутыми бедрами и умело подчёркнутой грудью. Эта шикарная женщина, которая приплясывая, сейчас вываливается из грохочущего басами ночного клуба — отпечаток прошлого другой женщины. Меня. У меня больше нет с ней ничего общего. Ни задорного хохота, что разрезает тишину ночного воздуха. Ни хмельного румянца. Ни тем более фигуры. Теперь я высохла, как рыбина, и даже сиськи, кажется, растут во внутрь. А эта женщина идёт из клуба, яркая, счастливая, думает лишь о том, с кем бы заняться ни к чему не обязывающим сексом прекрасной пятничной ночью. И совершенно не думает о том, что в течении десяти минут с ней случится то, что перевернёт всю её дальнейшую жизнь. Я из прошлого вставляю в уши наушники, на громкости, при которой телефон начинает выдавать гневные предупреждения. Мол: «Вы уверены? Это вредит вашему здоровью!». Конечно, я уверена! Словно бы не я только что вытряхнулась из клуба с такой же музыкой, прокуренная до каждого сухожилия. Улицы пустые, бесконечный поток машин, который здесь в дневное время тоже остановился, лишь изредка мимо меня проезжают сонные автомобилисты. Улавливаю ритм музыки и начинаю легко водить плечами в такт, несколько раз кружусь, виляя бёдрами, ловко перепрыгивая дорожные ливнёвки, чтобы зелёные гвоздики моих туфель не попали в ловушку. Голова отправляется в танец отдельно от тела, и я пою. Громко и фальшиво, пытаясь переорать собственные наушники. Мимо меня несется машина, с кокетливым гудком и опущенными стёклами, парни пьяно улыбаются и что-то орут. Поворачиваюсь к ним спиной, делаю ещё пару танцевальных движений бёдрами, мягко скользя ладонями по своей талии, и постепенно поднимаю вверх два кулака с оттопыренными средними пальцами. Кажется, это приводит их в ещё больший восторг, даже сквозь тяжёлые басы в наушниках, я слышу свист и смех. Ещё один протяжный гудок и машина скрывается за поворотом. Я до неприличия собой довольна. Затяжка только что прикуренной сигареты отправляет изображение в прекрасную, весёлую карусель. Завтра не воскресну. Нужно не забыть купить себе воды. Внезапно в музыку врывается посторонний звук. Визг резины по асфальту, я сразу касаюсь наушника, выключая свою вечную дискотеку. Слышу громкий хлопок и разлетевшееся по бетону стекло. Это за поворотом. Туда только что уехала толпа пьяных парней, что мне сигналили. Почему-то мне не всё равно, и я перехожу на лёгкий бег, быстрее стремясь к месту аварии. Рядом с разбитым чёрным автомобилем стоит компания побледневших и разом протрезвевших парней. Их машина стоит на встречной полосе, пьяные придурки дообезьянничались. В паре метров от автомобиля валяется покореженный чёрный байк, а ещё в паре метров тело, за которым тянется кровавая полоса, обозначая его тормозной путь. Конечности вывернуты под неестественными углами, в такой ужасной и зловещей позе даже невозможно определить, была ли это женщина, или мужчина. Была. Это явно последняя остановочка этого тела. Визор у шлема разбит, и смуглую кожу украшает множество мелких, глубоких порезов, в некоторых местах кусочки стеклопластика торчат острыми кольями прямо из щёк и губ. Кажется, всё-таки мужчина. Я прикрываю глаза рукой. Не так я представляла себе ночь пятницы. Это точно не та эротическия фантазия, с которой я хотела бы сегодня заснуть. К телу уже стягиваются зеваки, обступая его со всех сторон. Молодые парни в полной дизоориентации носятся рядом со своей машиной, словно курицы, которым отрубили головы. Один плачет и матерится, что-то крича в трубку своего телефона. Второй ходит кругами и до крови грызёт костяшки на кулаках. Остальные смотрят в толпу зевак осоловевшим взглядом. Я вяло отмечаю, что никто не звонит в скорую. Кто-то из любопытных пытается перевернуть тело на спину. Я, наконец, отмираю, и прихожу в себя. — Нет, нет! Пожалуйста, не нужно его двигать! — я подбегаю к небольшой кучке людей, вблизи картина просто ужасающая, я даже чувствую железный запах крови в воздухе. Мужчина, что сидел на корточках у тела, окидывает меня нахальным взглядом и недовольно морщит нос. — А вы что, дамочка, медик? — А вы что, дядечка, мой престарелый препод? Это, вроде как, элементарная херня! Никто по прежнему не звонит в скорую. Господи, почему до сих пор никто не звонит в скорую?! Трясущимися пальцами достаю телефон, оглядываюсь по сторонам в поисках адреса. Умоляю оператора прислать машину быстрее, мой голос срывается на испуганный писк. Сбрасываю вызов и не знаю куда деть теперь руки, не нахожу ничего лучше, как закурить. Толпа вокруг нас разрастается. Откуда их столько, пять минут назад улицы были абсолютно пустые! Кто–то показывает пальцем, кто–то испуганно ахает, кто–то подходит к нам ближе, но всем так и не терпится позырить. На меня накатывает странное чувство, очень скоро я научусь его ни с чем не путать, ну а пока мне кажется, что я просто чертовски пьяна. Бетон под ногами становится тёплым, будто нагретый солнцем, ноги мягко утопают в нём, словно в крупе, или в песке? Мне кажется, я могу пропустить этот тёплый песок через пальцы, которые выглядывают из открытых носов туфель. Как на пляже, прочувствовать каждую песчинку, сжимая и разжимая стопу. Тело становится до неприятного лёгкое. Как будто у него больше нет физической оболочки, как будто я просто мираж, и меня тут и нет. Кажется, что подгоняемое лёгким ветерком, моё тело куда–то движется. Я упрямо смотрю на свои туфли, сверля их взглядом. Они стоят на бетоне, и я стою на месте. Всё в порядке. — Спасибо вам, — раздаётся приятный мужской голос за спиной. Голос слегка высокий, но от него веет каким-то спокойствием. Я поворачиваюсь. Передо мной стоит молодой мужчина. Его смуглое лицо в порезах, капельки крови быстро заветриваются и подсыхают. Густые, угольные волосы собраны в небрежный, лохматый пучок, в уголках глаз собралась размазанная от пота и слез чёрная подводка. В руках он держит разбитый шлем. Я нервно сглатываю. Нет, не может быть. Это бред. Неторопливо поворачиваю голову к телу на дороге, уже с ужасом догадываясь, что я там увижу. Вот же оно. Лежит, словно шарнирное, с вывернутыми в разную сторону руками и ногами, та же куртка, те же кожаные штаны, то же смуглое лицо. Невозможно. — Боюсь, скорая не успеет, — мужчина тяжело вздыхает, глядя на то, что ещё минут пятнадцать назад было человеком. — В–вы мне? — тупо спрашиваю я. Рот глупо приоткрылся, прилипшая к помаде сигарета так и повисла между губами и зубами. Он смущённо улыбается. — Боюсь, что да. Я не каждый день попадаю в такие ситуации, — слегка смеётся, смех пустой и обречённый, но он видит, что мне ещё страшнее, — Но я думаю, что вы за мной. Сигарета вываливается у меня изо рта, как, должно быть, комично я выгляжу со стороны. — Охереть, блин, — я настолько шокирована, что в моём голосе совсем нет эмоций, — Пятый коктейль явно был лишний. Ноги сами делают пару шагов назад. — Пожалуйста, не уходите! Я чувствую себя очень уставшим, и если честно, мне не хочется больше здесь находиться. За первой волной страха, в задурманенной алкоголем черепной коробке, наконец, начали метаться связные мысли. — Ты что, парень, за Смерть меня принял? — вслух это звучит ещё абсурднее, завтра же брошу пить, совсем. Он внимательно окидывает меня взглядом, и на губах появляется искренняя, на этот раз, улыбка. — В таком-то прикидоне? Кажется, я и правда обознался. Хотя, если костлявая выглядела бы вот так, боюсь, желающих было бы больше. А туфлями вы, наверно, комаров отпугиваете? Я вскидываю бровь, а уже в следующую секунду захлёбываюсь хохотом. Он тоже сдержанно смеётся. — Знаете, у того автомобиля остались ещё задние фары, если вы посмеетесь ещё маленько, мы могли бы выбить и их. Но я оценил иронию, единственный человек, который меня слышит, на редкость жизнерадостный. — Прости, парень, мне жаль, но я правда не та, кто тебе нужна. Я лишь надеюсь, что допив пузырь водки с тоником, что припасен у меня дома для особых случаев, я засну мертвецким сном, и никогда не вспомню об этой чертовщине. — Мертвецким? — он с улыбкой кивает на своё же тело. — Ой, сорян, неудобно вышло. — Реммао, — он протягивает мне руку, — Я бы с радостью помог вам с пузырём водки с тоником, но боюсь, не судьба. Я отвечаю на рукопожатие, касаясь ледяной ладони. — Какое пижонское имя, — говорю я с улыбкой, — А я Эда, просто Эда. — И кто вы такая, Эда? Я сразу понял, что вы меня услышите, вы… — он на секунду задумался, — Словно подсвечиваетесь в толпе людей. — Да хрен его, на самом деле, знает, после произошедшего я и сама не знаю, кто я. Я шла мимо, обычная… свидетельница происшествия. И честно говоря, я всё ещё думаю, что я сплю где-нибудь на лавке в парке. Мы снова посмеялись. Крепкая рука в моей ладони стала рыхлой и тёплой. Словно тонкая в порезах кожа внутри была заполнена тем же песком, в котором стояли мои ноги. Где–то вдалеке послышался вой сирен. — Ты как будто растворяешься, что происходит? — Наверно, мне просто пора, — он ещё раз по-дружески улыбнулся, — Говорил же, они не успеют. — Нет! Подожди, я слышу их совсем близко, это буквально на соседней улице! Подожди ещё пару минут! — я с силой вцепилась в его руку. С окровавленных пальцев другой руки посыпался золотой, переливающийся песок, постепенно растворяя ладонь, — Не вздумай здесь подохнуть! Я с такой силой сжимала чужую руку, что потом долгие годы думала лишь о том, что сама навлекла на себя эту беду. «Сама виновата.» Как сказал мне любимый братец. Если бы я только знала, чью жизнь я удерживала за руку в ту ночь, я тотчас разжала бы пальцы. Но сейчас я смотрю в эти медовые, подведенные глаза, и думаю, что ни за что не отпущу эту руку. Даже если в конечном итоге это просто перила ночного клуба. — А ты упрямая, да? — Ты даже не представляешь, какая. Сирена всё ближе, одна его рука рассыпалась уже до локтя. — Потанцуй со мной! — неожиданно брякаю я. Он удивлённо на меня смотрит. — Здесь? — Боюсь, вариантов у тебя не много. Подари даме танец. А потом можешь проваливать, хоть в ад, хоть к дьяволу в задницу. Он от души смеётся. — Знаешь, если бы я не умирал, я бы подумал, что в этот вечер мне невероятно повезло. — Так и есть, можешь не сомневаться. Он высвобождает свою ладонь и деликатно кладёт мне её на талию. Придвигается ближе, и заглядывает мне в глаза. Я делаю лёгкий шаг в сторону, задавая танцу неспешный темп. Мы спокойно покачивается под вой приближающейся скорой. Я кладу голову на осыпающееся песком плечо. — Классно, да? И комары не кусают, это всё мои туфли. На мгновение всё вокруг замирает. Грубый толчок в спину, тонкая шпилька подворачивается, и меня ведёт в сторону. Я вскидываю глаза, но Реммао уже нет, только крошечные золотые песчинки, похожие на пыль, зависли в воздухе. — Девушка! Ну что вы тут встали, отойдите вам говорят! Вы, зеваки, усложнение нам работу! На меня недовольным тоном ворчит огромный мужчина. Я оглядываюсь по сторонам, рядом с нами уже стоит машина скорой, слепя всех голубым светом. — Извините, — едва ворочаю языком и пытаюсь отойти в сторону. Но ноги такие слабые, что я едва дохожу до бардюра у дороги, механически одергиваю платье, и сажусь на пыльный бетон. Очень хочется спать. Все суетятся вокруг байкера, а я отстранённо рассматриваю плоскую кровавую полосу. Всё равно не жилец. Не сказать, что мне особо есть дело. Да, жаль. Молод. Но люди умирают каждый день, и мы не можем сопереживать каждому встречному. В ту ночь я должна была думать о себе. О том, что совсем скоро эти провалы в разум других людей станут регулярными и неконтролируемыми. О том, что дела мои пойдут так плохо, что буквально через месяц после этой аварии, я потеряю работу, потому что буду измотана и опасна даже для себя. Я буду «проваливаться» повсюду. В пассажира в метро, что уснул с газетой. В спящего под мостом бомжа. В покойную мать школьной подруги на похоронах. В водителя припаркованного на обочине автомобиля, что закемарил, пока ждал эвакуатор. Весь мой мир с той ночи стал одной большой пустыней, где вместо асфальта под ногами, за каждым поворотом тебя ждёт рыхлый песок чужих фантазий. Я останусь беспомощной перед этой бедой, с такой «болячкой» невозможно работать нигде, и очень скоро я полностью лишусь средств к существованию, а потом и жилья. Ближайшие пару лет превратятся в нескончаемый поток чужих кошмаров, сожалений и воспоминаний. В тот вечер я должна была думать о себе, а не печалиться за погибшего байкера, который, скорее всего, мне привиделся в отравленном никотином и алкоголем мозгу. Но тогда, сидя на прохладном бетоне, я всего этого не знала. Я сижу с влажной тряпкой в своей прихожей и сверлю взглядом размазанные капельки крови. Я уже ничего не чувствую. Даже ненависть с годами размазалась, как эти капельки. Стала не такой яркой и не такой чёткой. Я уже выбилась из сил, отвоевывая саму себя у каждого дня. Вот что бывает, когда у твоего смазливого мужика повсюду связи. Реммао, разумеется выжил. Такие не дохнут. Он меня вспомнил, и он меня нашёл. К тому моменту я была на таком дне, что уцепилась за него, как за последнюю надежду. И ему, конечно же, это понравилось. Полная власть, контроль, зависимость. И пока я радовалась своему Спасителю, который окружил меня переживаниями и заботой, дал мне крышу над головой и средства к существованию, я не заметила, что у самой меня ничего не осталось. Ни работы, ни жилья, ни самостоятельности. Выверенная ловушка, чётко спланированные действия. Мышка даже не заметила, как ей прижали хвостик. А когда заметила, стало поздно. Так и не скуренная, а полностью протлевшая сигарета, обжигает край губы, и я наконец выхожу из своего оцепенения. А может, я и заснула. Ведь я же успела в какой-то момент сесть на пол. Поднимаюсь, опираясь на стену, почки и живот протестуют против любых движений. Однажды, Эда, всё это кончится. Ты либо наконец сбежишь, либо он, не рассчитав силы, тебя убьёт. В целом, нас устроит любой из этих вариантов, не так ли? — Верно, всё лучше, чем сейчас, — отвечаю я вслух, вытирая с пола последствия плохого настроения Ремма.

***

— Мне нужно больше бабок! — я стукаю стаканчиком с кофе об стол больничного кафетерия, из питейника выпрыгивает молочная, сладкая жидкость. — И вам здравствуйте, Эвтида. Дэймон недовольно окидывает меня взглядом. — Может, для начала присядете, и расскажите, как все прошло? — Сейчас я расскажу тебе как всё прошло! — я устало падаю на стул, — Голова этой дамочки просто сраный хоррор без пива! Я не знаю, где она бродила до этого, может, жарила свою загорелую жопу на пляжах Сардинии, но вчера я вытащила её из-под копыт взбесившейся лошади. И работать за прежние деньги в таких условиях я не буду. — Мы с Реммао обговорили сумму, и увеличивать я её не собираюсь, —спокойно, но твёрдо возражает Дэймон. — Что ж, — я делаю глоток кофе из пластикового стакана, — Твою мать, сладкая дрянь! Здесь на редкость отвратный кофе! Сумка висит на стуле, и я достав из неё фляжку, щедро сдабриваю кофе дешёвым коньяком. Селëдкин жених косится на часы на своём запястье. Что, думаешь, я не замечаю этого осуждающего взгляда? Ошибаешься. — Девять утра, красавчик, мог бы и меня спросить, а не скашивать глаза к переносице. Итальянцы называют это «Коретто», иными словами — исправление утреннего напитка. Хорошо, когда можно быть в тонусе уже с утра. Он старается никак не выдавать своего пренебрежения, но скривившаяся физиономия его выдаёт с потрохами. — Расслабься, я пошутила. Допиваю кофе и на этом мы, стало быть, расстаемся. Сверло вины настойчиво вкручивается в голову: — Ты обещала Селене, что вернешься. — Она этого не слышала, люди умирают каждый день, Эдушка. Это не наша проблема. — Но ты ей обещала! — Отъебись! — Напомните мне, почему я вообще с вами связался? — Деймон вмешивается в мой внутренний диалог с мисс «хорошая девочка». Я подобрала свою вальяжную позу, и гордо расправила плечи. — Потому что я единственная в этом городе. А может, и в мире. Как знать? Моё последнее предложение, уступка, если пожелаешь, еще половина сверх того, что уже есть, лично мне, в обход Ремма. Только так я остаюсь. — Надо полагать, что если я сообщу о вашем вымогательстве Реммао, вы не вернетесь? Я улыбаюсь. — Догадливый. Он задумчиво дёргает ремешок своих наверняка баснословно дорогущих часов. — Где гарантии, что если я соглашусь, вы не бросите её там? — Гарантии? — я фыркаю. — Я тебе что, продавец холодильников? Я хочу заработать как можно больше, и пока ты мне платишь, я её не брошу. Вот моя гарантия. Дэймон разраженно хлопает ладонью по столу. Подходит ко мне вплотную, кладёт руку на спинку стула и угрожающе нависает надо мной. — Я вас услышал. Рекомендую приступить к работе, пока я не передумал. Завязывайте бухать по утрам, не хочу, чтобы беспризорница вроде вас, дышала на Селену своим суточным перегаром. И снимите очки, вы в помещении, на вас не косятся только слепые. — Тогда ты увидишь, что я спала во время нашей скучной беседы, тебе будет неприятно. Мужское достоинство — хрупкая вещь. Убери свои грабли с моего стула, я не из пугливых. — Надеюсь, вы хоть на грамм стоите вашего бахвальства. Давайте в дальнейшем общаться по телефону, эти встречи не приносят мне удовольствия. Он слегка толкает спинку стула, ножка скрипнула по кафелю. Пара за соседним столом настороженно на нас оглянулась. Я даже не дрогнула, Деймон выглядел слегка разочарованным, но в следующий момент он поправил рукава пиджака, и гордо вышел из кафетерия. Меня захлестнула волна облегчения. Интересно, от чего? От того, что у меня теперь будут свои деньги, или от того, что я смогу выполнить обещание, которое дала спящей? Я возвращаюсь, Селёдка. Тебе придётся очень постараться, чтобы меня, пуганную, чем-то удивить.