Сделай мне больно

      Дин делает глубокий вздох. И еще один. Мелкая подкожная дрожь все равно не проходит. Руки тянутся к широкому кожаному ошейнику с шипами. Единственному предмету, который на нем сейчас надет. На миг снять его и прекратить все хочется нестерпимо. Но любопытство сильнее, а решение уже принято.        — Дин, — властно зовет Михаил, который сидит в роскошном кресле. Под ложечкой тянет от предвкушения, к которому примешивается страх. — Ты хочешь заставить меня ждать? — слова хлесткие, как и тон Михаила. В нем предупреждение и обещание наказания.       Дин идет на негнущихся ногах. Страх усиливается, но даже так затмить предвкушение ему не под силу. В голове крутится достигнутая договоренность. Дин замирает, когда до Михаила остается ровно шаг. Помнит, что после первого контакта он в полной власти Михаила, пока тот не пожелает его отпустить. Жаждет этого и страшится.       В паху тяжелеет, когда Михаил хлопает ладонью по своим бедрам и взглядом дает понять, что больше не намерен ждать ни секунды. Дин облизывает губы. Делает последний шаг. Не верит в то, что делает дальше, но ложится на бедра Михаила животом. Под грудью удачно оказывается широкий подлокотник. Голова свисает. Ошейник давит чуть сильнее, чем ощущалось раньше.        — Твою ж… — ругательство Дин не заканчивает. Не понимает, хочет ли закончить. Ерзает. Кожа не особо приятно трется о джинсовую ткань. Выпаливает вопрос: — Может ты блять сделаешь хоть?..        — Я не разрешал тебе разговаривать, — обрывает Михаил. Тон строгий и недовольный. — Если ты еще раз заговоришь без моего позволения, я назначу наказание. Ты меня понял? Отвечай, — колкий, ледяной приказ заставляет дрожь в теле усилиться.        — Да, — согласие Дин почти цедит сквозь зубы, но положенного раздражения не чувствует. Чужая власть пьянит.        — Хорошо, — спокойно реагирует Михаил и оглаживает его ягодицы ладонью, от которой словно исходит жар.       Дин верит и не верит в то, что вот-вот произойдет. Уже происходит. В голове левые и глупые мысли. О том, что ни Джон, ни Мэри никогда не прибегали к физическим наказаниям, ограничиваясь словесными. О том, что по заднице его за всю жизнь несколько раз шлепали только девушки по вполне очевидным причинам. О том, что он все-таки успел сойти с ума, если делает то, что делает.       Первый удар неожиданный. Дин резко выдыхает. Он был уверен, что шлепки ладонью окажутся ему нипочем. В конце концов его пытали, убивали, ранили. Второй удар следует почти без паузы. Дин стискивает зубы. Понимает, что не учел только одно: играть по правилам Михаил явно не собирается и бьет с нечеловеческой силой. Грядущий ремень, который есть в плане, вдруг по-настоящему страшит.       Удары следуют один за другим. Кожа горит. Боль резкая в момент соприкосновения ладони с плотью, но расходится быстро. Кажется, накапливается в мышцах. Дин плотно сжимает губы. Обещает себе, что не издаст ни звука в любом случае. С силой жмурится, когда удары становятся еще чаще и будто бы сильнее.       Щеки обжигает жаром, когда Дин понимает, что несмотря на экзекуцию, возбуждение нарастает. Внизу живота словно слабые разряды тока, а член твердеет сильнее с каждой секундой. Это пугает. Заставляет думать о мазохизме. Но объяснение на поверхности: его заводит собственная беспомощность и чужая власть.       От знания, что Михаил может сделать с ним все, что угодно, кружится голова. Никакой ответственности. Только подчинение тому, кто готов взять на себя ответственность за них обоих. Кто может приказать, направить. Кожа на ягодицах, кажется, уже полыхает. Боль проседает в плоть все глубже. Дин давит стон. Он не станет.       Все заканчивается неожиданно. Рука поднимается в воздух, судя по звуку, но не опускается на его задницу. Вместо этого сжимает плечо и тянет вверх. Дин послушно поднимается на ноги, которые слабо дрожат. Сознание туманится. Все ново, странно, стыдно и дико возбуждающе. Дин смотрит через плечо. Ягодицы ярко розовеют.        — И что дальше? — вопрос звучит вслух. Отражает вызов. Дин облизывает губы, когда вспоминает о запрете разговаривать. — Блять.        — Очевидно, наказание, — тяжело роняет Михаил и встает. Дин напрягается всем телом, не понимая, чего ждать. Кляп, который Михаил достает из верхнего ящика тумбочки, почти заставляет разразиться потоком возмущений. Дин прикусывает язык между зубами. Широко раскрывает глаза, когда замечает, что к кляпу на цепочке крепятся какие-то зажимы. В голове мелькают разные мысли. Заставляют щеки и шею вспыхнуть. — Стой спокойно, — приказывает Михаил, когда подходит ближе. Закрепляет один из зажимов на соске. Повторяет действие со вторым. Дыхание спирает. Сначала ощущения не особо понятные, но даже почти не неприятные. Член каменеет окончательно. — Это наказание, — спокойно информирует Михаил. Заходит ему за спину. Вставляет кляп ему в рот и застегивает кожаный ремешок на затылке. — А это предупреждение следующих наказаний. Уверяю тебя, ты не желаешь проверять, насколько изобретательным я могу оказаться. Продолжим. Подготовь себя.       Дин мычит. Точнее, он пытается говорить. И даже не сразу понимает, что теперь получается только мычание, похожее на стон. Кляп неудобный, неприятно врезается в нежную кожу губ у уголков, но явно надежный. Дин вращает глазами, когда Михаил возвращается на прежнее место. Мотает головой. Видит в глазах Михаила непреклонность. Плетется к тумбочке, где есть смазка.       Зажимы начинают ощущаться все более болезненно. Соски становятся даже более чувствительными, чем обычно. Дин мысленно матерится. Член безотказно реагирует даже на такую необычную стимуляцию одной из самых эрогенных зон на теле: ноет от возбуждения и почти касается живота. Дин вдыхает через нос.       Тюбик смазки жжет ладонь. От мысли, что Михаил будет наблюдать, жарко во всем теле. Дин медленно обводит комнату взглядом. Не представляет, где и как должен выполнить приказ. Замечает, что Михаил вновь сидит в кресле и указывает рукой на высокую и широкую деревянную скамью, установленную в центре комнаты.       На миг Дину плохеет. На скамью можно лечь грудью так, чтобы оказаться к Михаилу задом или лицом. Но Дин не сомневается, что второй вариант неправильный. Стыд жжется внутри. Предвкушение накатывает следом. От понимания, насколько он поко’рен, внутри все переворачивается, а возбуждение скачет в незнакомую высь.       Подойти к скамье несложно. Но чтобы заставить себя лечь на нее, требуется усилие воли. Дин смотрит через плечо. Старается не думать о том, что покрасневшая от мощных шлепков задница находится на обозрении. Ловит тяжелый взгляд Михаила. Видит в нем одобрение, жадность и побуждение к действию.       Пальцы подрагивают. Дин не обращает на это внимания. Выдавливает на них немного смазки. Заводит руку за спину. Это странно, безумно и развратно. Касаться себя самому так. Пытаться круговыми поглаживаниями с нажимом расслабить сжатое сильнее обычного из-за порки кольцо мышц. Смазка немного помогает.       Дин теряется во времени после того, как протискивает внутрь один палец. Это еще и неудобно, но о том, чтобы жаловаться, не идет и речи. Дин вжимается грудью в твердую поверхность скамьи, когда с трудом вводит в себя второй палец. Почти срывается на стон, когда болезненно чувствительные соски реагируют на соприкосновение.       Тело трясет. Дин орудует в себе пальцами. Узко, слишком узко. В голове мысль, что впереди еще порка ремнем. Пах сводит судорогой, когда Дин понимает, что так или иначе сожмется еще сильнее, и никакая подготовка не облегчит проникновение после. Только от допущения, как это будет, Дин оказывается на грани оргазма.       Сильные пальцы сжимают член у основания неожиданно. Оргазм отступает. Дин думает, что не слышал шагов. В горле сохнет, когда Михаил отводит его руку от задницы и вводит в него сразу три своих пальца. Это неприятно на грани боли. Анус сжимается, пытается вытолкнуть раздражитель. Михаил с нажимом вводит пальцы глубже.       Основание члена теперь пережимает кожаный ремешок. Освободившаяся рука Михаила тяжело опускается на спину. Давит так, чтобы максимально вжать в поверхность стола. Дин отчаянно пытается не стонать. От сосков по всему телу расходятся болезненные стрелы удовольствия. В горле собираются всхлипы. За кляп Дин почти благодарен.       Михаил двигает пальцами все быстрее. Ладонь со спины исчезает. Дин с легким ужасом ощущает, как ноги разъезжаются в стороны. Лодыжки охватывают кожаные кандалы. Попытка свести ноги обратно дает понимание, что Михаил использовал распорку. Пальцы в нем беспощадны: мнут, тянут, жестко массируют простату.       Хочется выть. От невозможности кончить. От взрывных волн ощущений, которые следуют одна за другой. От неверия, что все происходит на самом деле и с ним. Он чертовски беззащитен сейчас. И это заводит настолько, что хочется умолять Михаила взять его грубо и немедленно. В уголках глаз выступают слезы.        — Ммм, — Дин яростно старается донести свой протест, когда пальцы выскальзывают из него, а Михаил, похоже, отходит.        — Прекрати, Дин, — холодное одергивание больше совет, чем приказ. — Иначе я буду вынужден воспользоваться корнем имбиря для наказания. Думаю, ты не желаешь прямо сейчас узнать, насколько это неприятно. Возьмись пальцами за край скамьи, — это уже явный приказ.       Дин поспешно его выполняет. Сознание мутится. Стыдно, жарко, страшно, хорошо, безумно, — все мешается. В голову лезут все более грязные и развязные мысли. Ошпаривают тело кипятком изнутри. Дин медленно понимает, как выглядит: кляп, ошейник, выставленная беззащитная задница. Низ живота вновь сводит судорога.       От ощущения, что в него что-то проникает, тело пробивает будто бы разряд тока. Дин пытается собрать мозги в кучу и сосредоточиться. Быстро понимает, что это фаллоимитатор. Сжимает пальцы на дереве сильнее. Проникновение легкое, благодаря изобилию смазки, но все равно неприятное. Игрушка тонкая, но толще и длиннее пальцев.       Внутри вибрирует. Дин почти подскакивает над скамьей. Вздрагивает, когда понимает, что непрерывный массаж простаты, который будет только усиливать возбуждение, ему обеспечен. Шнурок у основания члена предстает в новом свете и выглядит теперь особо изощренным издевательством. Дин ударяется лбом о скамью.       Михаил вдавливает фаллоимитатор в него так, что широкое основание врезается краями в нежную кожу между ягодицами. Вибрация становится сильнее. Дин клянется себе, что не станет стонать. Сам себе не верит. Михаил оглаживает все еще горячие ягодицы. Слегка похлопывает по ним ладонью.       В теле напрягается каждый нерв. Дин понимает, что будет дальше. В какое-то мгновение почти верит, что все это сон. Хлесткий удар ремня быстро убеждает, что это реальность. Дин задыхается. Воздуха, который он шумно и жадно тянет носом, недостаточно. Ждать от Михаила поблажек было глупо. Но такой боли Дин все равно не ожидал. Тот по-прежнему бьет с нечеловеческой силой.       Интервал между ударами ровно такой, чтобы боль успела разойтись по плоти и впитаться в нее. Михаил бьет без жалости. Бьет по ягодицам, затем у самого их основания, где кожа еще чувствительнее, после по внутренней стороне бедер, что совсем уж невыносимо. Вновь по ягодицам. На глазах выступают слезы. Постыдно катятся по щекам.       Пальцы сжимают и сжимают край скамьи. Так, что суставы ноют. Так, что кожа на подушечках почти стирается. Коктейль ощущений невозможно вынести. Ягодицы горят огнем, как и бедра. Вибрация внутри сводит с ума. Член не прекращает дрожать и болезненно ныть. В паху полыхает отдельный пожар. Ноги ватные.       Удары не заканчиваются ни через минуту, ни через пять. Дин уверен, что его задница распухла и не перестанет болеть уже никогда. Анус сжимается снова и снова вокруг игрушки в нем. Ее мало, так мало. В голове бьется мысль, что члена Михаила было бы достаточно. Особенно болезненный удар совсем рядом с пахом все-таки заставляет сорваться на стон.       Дин роняет голову. Сдается. Упирается лбом в поверхность скамьи. Плевать на обещания себе и на гордость. Больно рукам, шее, соскам, члену, заднице внешне и внутри, лодыжкам. И он беззащитен перед этой болью. Перед тем, кто может и не боится ее причинить. Перед тем, кто может владеть. Сознание проваливается в туман безумия.       Дин дергается. Мычит. Вспоминает что-то о стоп-словах, но не может вспомнить ни одного из них. Ремень охаживает бедра тремя сильными ударами без паузы между ними. Словно напоследок. Кляп неожиданно оказывается расстегнут. Михаил аккуратно вынимает его изо рта. Губы саднят. Дин облизывает их. И едва не плачет от того, что может это сделать.        — Ублюдок, — шепот невнятный, неразборчивый. Ни язык, ни губы не слушаются. Их будто колют мелкими иголочками. — Возьми…        — Я не разрешал тебе говорить, — Михаил чеканит слова. Холодно и угрожающе. Становится страшно. — Встань.       Выполнить приказ — это почти подвиг. Распорка заставляет прикладывать усилие, чтобы поймать равновесие. Ноги от бедер до пяток охвачены мелкой интенсивной дрожью и упрямо не хотят держать. Ягодицы непроизвольно дергаются и излучают жар. В груди застревает крик и селит там ком.       Но весь ужас ситуации Дин понимает только тогда, когда все-таки выпрямляется. Тяжелый кляп, по–прежнему соединенный цепочкой с зажимами для сосков, падает вниз, бьет где-то в районе желудка, раскачивается. Соски взрываются болью, оттянутые под тяжестью груза. Из глаз непроизвольно брызгают новые слезы.       Михаил подходит к нему. Останавливается на расстоянии пары шагов. Дин хочет верить, что тот уберет кляп. А может, и зажимы. Но не верит. Понимает, что был прав, уже через секунду. Михаил наклоняется и касается кончиком языка одного соска. Это могло бы показаться лаской, но Дин не сомневается, что это наказание.       Из горла вырывается мученический хрип, когда кончик левого соска, торчащий из зажима, оказывается захвачен зубами. Михаил терзает его до тех пор, пока хрип не становится полноценным вскриком. Переходит к правому соску. Дин уверен, что он не вынесет. Человеческое тело просто не может чувствовать столько всего и не взорваться буквально.        — Ммм, — это не слово, только очень выразительный стон. Просящий, отчаянный и долгий.        — Ты хочешь что-то сказать, Дин? — невозмутимо спрашивает Михаил, когда оставляет истерзанные соски в покое. — Я слушаю.        — Ты… — яростно начинает Дин. Замолкает. Жмурится. Под кожей пульсом бьется только одного желание: больше удовольствия. Дин сдается. Отпускает себя, потому что можно. Потому что в этом смысл: он ведом и не должен отвечать ни за что, включая свои желания. Даже темные, развязные или безумные. — Трахни меня. Хочу твой член в заднице. Хочу, чтобы ты трахал меня до отключки. Хочу сжимать тебя, а не эту силиконовую херню.        — Если ты этого желаешь, — тяжелый взгляд потемневших глаз словно прожигает плоть до кости. — Встань ко мне спиной. Упрись руками в скамью, — Михаил отдает команды таким спокойным тоном, словно он просто инструктор, а у них рядовое занятие аэробикой. Это кипятит кровь в венах и превращает ее в сладкий яд. Дин смутно понимает, что делает. Реальность как размытое пятно. Но команды все-таки выполняет. Тут же получает следующую: — Прогнись.       Михаил резко выдергивает фаллоимитатор. Анус саднит. Дин облизывает губы и кусает их, когда сильные пальцы беспощадно мнут истерзанные поркой ягодицы. Это больно. И возбуждает еще сильнее. В паху больно тоже. О страдающем члене Дин старается не думать. Кляп продолжает болтаться на цепочке. Слезы в глазах не высыхают.       Анус неплохо растянут, но мышцы после порки все равно слишком в тонусе. И когда Михаил разводит его ягодицы в стороны и входит сразу до основания члена, это больно. Дин давится сухим всхлипом. Он заполнен до отказа. Первые же движения выбивают дух. Дин убеждается, что сегодня ни жалости, ни пощады не будет.       Михаил приходует его задницу напористо и почти грубо. Входит глубоко, очень глубоко. Держит в постоянном напряжении простату, создавая на нее давление интенсивным скольжением члена. Приподнимает его бедра чуть выше и входит еще немного глубже. Дину кажется, что каменный член скоро достанет до желудка.       Дыхание превращается в отрывистые всхлипы. Иногда срывается на жалобный скулеж. Так слишком хорошо. Так замечательно. В голове пусто. Нет ни одной мысли. Дин не помнит о том, что есть какая-то другая жизнь, не помнит толком, кто он. Безумное напряжение во всем теле парадоксальным образом дарит полную расслабленность. И за это состояние не жаль даже умереть.       Пальцы Михаила сжимают кончики сосков и выкручивают их. Крик высокий, пронзительный. Зажимы вдруг исчезают. Облегчение настолько сильное, что Дин кончил бы, если бы только мог. Но оно не надолго. Пальцы продолжают сжимать и крутить соски, которые и так горят огнем. Дин бьет кулаками по скамье и почти теряет равновесие.       Сильные руки не позволяют упасть. Щиплют кожу вокруг сосков. Мощные толчки в заднице будто вызывают катарсис по всем теле. Бедра Михаила ударяются о горящие ягодицы, и болезненные ощущения ложатся как последний необходимый штрих. Дин бессмысленно скулит. Потому что это почти до отключки.       Сумасшедший оргазм накрывает в тот же момент, как с основания члена исчезает шнурок. Дин валится на скамью. Кажется, пускает на нее слюни, когда задыхается от вспышки удовольствия, которого не испытывал никогда. Это за гранью всего, что он когда-либо знал. Это уничтожает и возрождает. Бесконечно.       Михаил изливается в него с глухим, протяжным стоном. Дин почти не запоминает момент. Он в сознании, но у самой границы его потери. В теле дрожат мышцы, нервы и, кажется, каждый орган. Рот и анус саднят, соски и ягодицы горят, шея и ноги все еще скованы. Это идеально. И на это наплевать. Противоречия внутри множатся.       Перемещение немного приводит в чувство. Дин не видит, но ощущает мягкий матрас под собой. Понимает, что лежит. Боковым зрением различает Михаила, который устроился рядом. По ощущениям ошейник и распорка исчезли, как и сперма из него. Но все следы развлечений на теле остались. Это чертовски заводит. Но сил нет даже пошевелиться. Тело неподъемно тяжелое.        — Блять, — с чувством бормочет Дин. Думает, что благодарить, это совершенно точно нездорово. Но сделать это хочется нестерпимо. Тело расслаблено абсолютно. Знает, что оно теперь принадлежит. Дин знает тоже. Желает этого снова и снова. — Ладно, чувак, знаешь… Это…        — Малыш, — Михаил перебивает. Его голос снова полон живых эмоций, самая яркая из которых беспокойство. — Что исцелить?        — Да уймись ты, курица-наседка, — откуда берутся силы на сарказм, Дин не может даже предположить. Криво усмехается. На ощупь находит руку Михаила, тянет к себе и бездумно целует. Это намного проще, чем заставить двигаться все тело, чтобы дотянуться до губ Михаила. Дин обещает себе сделать это позже. — Побереги силенки для бедных и нуждающихся. Мне охрененно.        — Вот как, — интонация у Михаила странная. Он перекатывается. Налегает сверху всем весом. Дин морщится, когда ягодицы оказываются сильно вжаты в матрас. Это больно. Из-за общей расслабленности даже слишком больно. И это приятное напоминание о случившемся, от которого не хочется избавляться. — Полагаю, это означает, что ты не возражаешь против того, чтобы повторить эксперимент?        — Что ты там болтал про имбирь? — своеобразно выражает согласие Дин и наконец-то добирается до губ Михаила, чтобы начать долгий и глубокий поцелуй.