Мирное сердце

Бессилие Захарова перед физиологией настолько уморительно, что Михаэль не может не хихикать над его потугами. Естественно, не в открытую, но даже с его терпением сдерживаться тяжко. Оно настолько безумно, что некоторое время Штокхаузер даже думает, не предложить ли ему... союз, для проведения манипуляций обуздания обоюдного недуга, но... Но жить хочется как-то сильнее. Хотя, Харитон каждый раз корчит такие рожи, пытаясь его убить! Изумительно. Михаэль упивается его ненавистью почти также, как собственной влюбленностью. На душе теплеет, стоит только представить, как же плохо Захарову от одного осознания собственной уязвимости перед Волшебником, от влечения к нему. От очередного, глобального сбоя в и так не отличающегося совершенством механизме органической оболочки. Ну разве это не чудесно? Ирония высшей инстанции. Если любовь и делает людей лучше, то исключительно выпячивая сильнее все их составляющие. И чем лучше Штокхаузен пытается показать себя перед Сеченовым, нет, не просто показать, быть, тем больше яда достаётся остальным.

***

Это... странно. Очень странно, что даже история с театром не убирает в его восприятии с Сеченова святой венец. Даже не особо гасит, скорее, наоборот, придаёт ему мученический оттенок. Все те немногие разы, когда Штокхаузен видел, как тот изучает полученные с помощью подсобки театра "материалы", его лицо темно и хмуро, насколько бы экзотичным и разнузданным не было содержимое. Скорее, наоборот: чем больше разврата, тем больше боли проступает в его взгляде. Михаэль, хоть и не сразу, но понимает: Сеченова не просто корёжит от того, как высокая идея оказалась запятнана чужими низменными страстями, а тот винит себя, что это произошло и продолжает происходить. Штокхаузен очень, очень сильно сомневается в том, что в происходящем есть хоть капля его вины(кроме очевидной), не смотря на отданный приказ: если бы люди не хотели, не желали, ничего этого не было бы. А коль желание имеется, никакие законы от исполнения не остановят. В намеченный самим Волшебником день и час он входит под своды театра, как архангел в ад: словно не касаясь и исключительно по делу. Михаэль видит, не представляет, а именно видит тоненькую золотую кромку ореола, не дающую грязи коснуться его облика и мыслей. Дмитрий проходит и обычное представление, и то, что после него, почти восхищающее в своём пошлости и разврате, со спокойствием божества, возникшего в храме во время бойни его служителей. И разочарованием родителя, заставшего ребёнка за нарушением опасного совета в сотый раз. Тем удивительнее, что его даже не замечают. Во всех шелках и бархате, в смехе, в воплях, в страсти, стонах, в обилии цветов, запахов, звуков и вкусов, Волшебник, закованный в спокойствие, поддёрнутый золотой нитью непричастности, непринятия, непорочности, подобен настоящему, но обыкновенному чуду, затерянному среди пёстрого фокусничего реквизита. Если Михаэль и разочарован, то исключительно тем, что так и не увидел, насколько дьявольски прекрасным мог стать Дмитрий, если бы поддался всеобщему разгулу и искусу. Ведь хочется, так хочется увидеть, как заалеют эти скулы, как потемнеют глаза, и дыхание наполнится хрипом от стонов... Но Сеченов молчит. Долго молчит, после полуночи вернувшись в кабинет, замерев над бумагами. Тонкая морщинка вдумчивости разрезает лицо надвое тенью, как богохульный клинок, поднявшейся над статуей бога. А после - отрывисто кивает сам себе, поворачиваясь к до сих пор находящемуся в кабинете, хоть и в отдалении, Штокхаузену: - У меня есть к тебе... просьба, Михаэль. Шток, вскинувшись, подходит ближе, голодно сглатывая. Сеченов редко снисходит до просьб, а значит, дело важное. Потому что по имени без отчеств и "товарища" тот обращается ещё реже. - Слушаю вас. Обрубки крыльев вместо лопаток начинают течь ихором, когда Волшебник строже сводит их, напитывая золотистым бликом рубашку - только этим можно объяснить, почему Михаэль чувствует, как его слепит до мелких слез, стоит только бросить взгляд на чужую спину, и руки тянутся, коснуться, провести, забрать прозрачное золото на собственную кожу... ...облизать, заражаясь неземной сутью, разделяя вечность. - Возьми театр на себя. Обеспечь его сохранность в том режиме и... деятельности, что в нём происходит ныне. Установи видеонаблюдение и регистрацию всех случаев с сохранением материалов в отдельном закрытом архиве. Проследи, чтобы все...участники являлись сугубо добровольными и способными нести ответственность перед законом. Михаэль пару раз моргнул, осознавая. Одно дело проверить глубину чужого падение, другое... позволять ему продолжиться? Однако, парой секунд спустя он видит чужие зажатые до розоватых лунок в плоти кулаки, вспоминает участников сегодняшнего шоу и понимает: пока высшие чины будут заняты собственными желаниями и удовлетворены их исполнением, они могут работать спокойно. А если возникнут смутьяны, недовольные излишней властью Сеченова, у того найдётся, чем их заткнуть. Восторг накрывает его новой, тёмной волной по самую макушку. Михаэль испытывает ментальный оргазм и сам не может разобрать, от чего: из-за переданных ему возможностей, эффективности чужой задумки или раскрытии очередной, тайной от всеобщих взглядов, грани чужой души. Такое простому подчиненному не предложат. Доверие пьянит сильнее алкоголя, сильнее выпитого за вечер шампанского, бокалами с которым он пытался унять руки, наблюдая за Дмитрием. Штокхаузен чувствует, как дрожат шарнирами ноги, в нетерпении, в предвкушении преклонения. Он знал, что Сеченову опасно быть врагом. Но не думал, что настолько приятно и выгодно быть его... союзником? Нет, просто его. - Я сделаю всё необходимое. Слабая, усталая улыбка - жертвенной кровью на идоле. - Спасибо... Миша.

***

Михаэль искренне смеётся очередной шутке Петрова, подстегивая, успокаивая его собственной, при этом не забывая посматривать на Ларису, даже пару раз подмигнув ей. А он-то думал, что слепее Захарова быть не может, но нет! Виктор - редкостный в неосмотрительности, в недалёкости своей индивид, очевидно был послан на замену в этом цирке почившему хрычу. Даром что до него только спустя десяток лето дошло, что из себя представляет его работа и на кой могут понадобятся боевые алгоритмы в мирных моделях роботов, так ещё и говорить об этом прямо с непосредственным заместителем главы предприятия, открыто раскрывая чужие планы и собственные амбиции! И это Шток ещё отношения его "невесты" с Захаровым не упомянул. Лариса всегда испытывала трепет перед чужими умами, от всеобщего поветрия, влюбленности в Сеченова, её уберегло лишь то, что она попала под руководство Харитона, которому на людей(за исключением Волшебника) было совершено плевать. Особенно на влюбленных до мокрых изнутри защитных комбинезонов девчонок. Михаэль уверен: если бы Захаров не был бы так брезглив к роду людскому, давно бы с ней переспал, хотя бы в качестве суррогта, контейнера похоти. Дёшево(бесплатно), сердито, эффективно - не отходя от производства, так сказать. Она нравится ему. Своим умом, своим обликом, своей... циничностью, бережно хранимой за личиной комсомолки и альтруистки, истинного врача. Кому, как не Штокхаузену знать, что таковые на Предприятии, точнее, под руководством Захарова, попросту не выживают? Михаэль видит её, настоящую, также чётко, как документы на переводы с Предприятия на места потише и получше всех арестованных в театре: конечно же, Сеченов, в благости своей, не мог не отметить чужое неравнодушие, лично рассказав всем "бунтарям", что проследит за произволом и прося, чтобы те временно держали всё в секрете - для скандала было рановато. Пока. Ему нравится то, что он видит. То, что он о ней знает. Что чувствует, как, например, скользящая по голени, приподнимая брючину, поглаживая, стопа. Виктор на такое не способен, а значит... Ох, Витя-Витя! Отрывался бы ты чуть чаще от своих грёз и чертежей, или наоборот, вкалывал сильнее, а не рассуждал о том, кто "лучше", может быть, самому бы лучше стало! Ну, или хотя бы был бы уже женат, а не... Штокхаузен смеётся: слухи слухами, но он сам, что от Петрова, что от Филатовой, ни разу не слышал, чтобы они называли друг-другом девушкой и парнем, или хотя бы признавали наличие отношений. И это не смотря на украдкой, тайно, в качестве лучшего друга, показанные ему Петровым кольца! Хоть бы справки о "невесте" навёл, жених... Может быть, члены "Долой стыд!" не смогли изжить его в Союзе, но некоторым, притаившимся, точно удалось победить его в своих детях - не зря же не смотря на высокий профессионализм и ум, социальный рейтинг Филатовой оставался весьма сомнительным - и вот ей-то, судя по взглядам и некоторым беседам, приведшим к более близкому общению, теория стакана воды была близка как никому другому. Михаэлю нравится Лариса, искренне нравится, как красивая и умная женщина. Как полезный многофункциональный инструмент. Как неплохая замена почившему по собственной дурости противнику, ведь нет страшнее врага, чем обиженная женщина. Особенно женщина, у которой отняли то, что она считала своим - а Петров для Филатовой, считай, за ручную собачонку. Шток уверен: расскажи он всё Сеченову, тот бы позволил. Всё же, планы Волшебника в стадии завершения, а у Михаэля так давно не было возможности запустить в кого-нибудь когти: стая отлично справляется с защитой Сеченова сама. А тут - такая возможность! Конечно же, он узнает. Чуть позже, Михаэль лично ему расскажет... пусть и не всё. О злобе, охватившей его, едва Петров начал хулить Дмитрия, подавленным усилием воли рыке в глотке, о звериной ярости и желании лично придушить этого идиота, когда тот начал рассуждать о том, что Сеченова следует опорочить, сдернуть с незаслуженно полученного им престола светоча, об истинной причине, почему Штокхаузен его предал, можно умолчать. Достаточно того, что Михаэль знает её сам. Он не позволит ему навредить. Не потому, что так глубоко увяз в чужих делах, не из страха разоблачения собственных делишек, о нет. Просто у него, как и у многих сородичей из Апольда, защитный инстинкт слишком быстро становился агрессией.