Мирное сердце

В их передовом веке человеческое тело имеет удручающе низкое КПД. Может быть, раньше человечество и могло позволить себе тратить одну треть существования на процесс бесцельного и неподвижного образования пролежней во время сна, но сейчас это совершенно нерациональная трата! Харитон рычит, ладонью убирая испарину со лба. Сны редко были для него отдыхом и отдушиной, вот и сейчас лишь изматывают откровенно бредовым содержанием. Не пора ли задуматься о приборе, что сможет заменить потребность в сне или совместить его время хоть с чем-то полезным? Захаров, добравшись до уборной и начав гигиенические процедуры, навскидку делает пару мысленных расчётов и морщится - выведение одних механизмов и теорий, необходимых для подобного, займёт года три. А ему надо уже сейчас. Из-за гримасы лезвие соскальзывает, царапая кожу. Харитон чертыхается, роняя бритву в раковину и лезет за зеркало, к аптечке. Пара сваленных к бритве флаконов, один пшик непрема, и Захаров разглядывает оставшиеся на щеке и шее кровавые подтёки да затянувшуюся царапину, оставшуюся лишь розоватым следом. Взгляд скользит дальше по отражению, обводя всё лицо, черту за чертой: хмуро сведённые брови, нос картошкой, мопсьи брыли, окамляющие узкие до белёсости губы... Вкупе с полным злости буравящим взглядом и кровью - чем не красавец?! Губы становятся ещё тоньше, когда он поджимает их, тонкой шершавой от обкусанности кромкой скрывая клыки, стоит только вспомнить Сеченова, выглядевшего так, словно собирался фотографироваться для обложки Науки и Жизни или Кванта. Всегда, даже в самых горящих сроках плана или невыносимых условиях, на третий день без сна и отдыха кропя над механизмами и чертежами. С иголочки, отутюженный, накрахмаленный, со стрелками на брюках, что лазером режут, набриолиненный, тонко пахнущий парфюмом №3 с перцем и апельсином из мужской линейки Полимы... Харитон выдыхает, опуская взгляд с зеркала на себя, ниже и ниже, туда, где просто возмутительно торчат холмиком портки. До сих пор торчат, не смотря на уже подсохшую на ткани влагу... Или снова? - Да твою ж... - Захаров не договаривает, снимая одежду, морщась от липкости и забирается под душ, врубая на полную. Зубы стучат от холода, но тот только сильнее жмурится, чтобы не попало в глаза - Харитон давно выяснил, что период утоления некоторых потребностей можно увеличить, если их успешно игнорировать их проявление, как сейчас. Это просто возмутительно, что подобное поведение тела является нормой, более того - признаком хорошего здоровья! Как может быть здравым это унижение? Однако, как и обычно, даже после водяной экзекуции, член всё ещё стоит. Харитон выдыхает, повышая температуру воды и тянется на полочку за лосьоном, позволяя мыслям сменить направление, изменяясь на подсознательные образы. Чем быстрее он начнёт, тем быстрее закончит.

***

- Решил сменить стиль? Тебе идёт. Захаров кисло улыбается в ответ совершенно искреннему Сеченову, заметившего изменения в его внешности. Рука сама собой поднимается к подбородку, непривычно колючему - на бритьё времени не оставалось, да и щетина, как оказалась, ему действительно шла. Но бороду он не отпустит. Точно. Сеченов, отзеркаливая, касается собственного подбородка. Кого другого Захаров про себя обвинил бы в манипуляции, но светлая голова Волшебника забита слишком возвышенными думами для столь простого трюка. Это - инстинктивное, честное, эмпатическое, как и комплимент. Совершенно не нужное, но оказывающее на собеседника положительный эффект. Даже в такой малости, обузывающая социальная сторона человеческой природы Сеченовым доведена до чертового совершенства. Весь такой... Захаров знает, что Сеченов не идеален. Он - человек, а значит, по определению, по природе своей не может быть безупречен. Но если бы эталон и мог существовать, то Сеченов максимально приблизился к его воплощению. Харитон отслеживает подвижные изменения чужих, математически верных, почти не искаженных черт, по-юношески стройную фигуру со статной, вопреки годам и грузу ответственности осанкой, прикусывая щёку изнутри. Это... попросту нечестно! Сеченов старше на три года, а выглядит моложе минимум на пять! Если сбреет бороду - и вовсе на десять! Зависть выгрызает виски мигренью. Зависть и пульс, медленно, но верно отводящий кровь от головы к... - Тош, с тобой всё хорошо? - слышится взволнованный голос. Сеченов смотрит прямо, не скрывая беспокойства, тянет руку, накрывая чужую ладонь своей. Харитон резко склоняет голову вбок, дергает губами, одновременно сжимая кисть, впиваясь ногтями в основание ладони, но руку слабовольно держит на месте, отнять не смеет. И стоило бы огрызнуться чужой навязчивости, приставучести, а изо рта уже лезет невнятное: - Нормально всё. Просто сны дурные, лучше б их не было вовсе. Проклятая Сеченовская харизма пробивает пласт его мизантропии точно БР-1 - полую породу. Дмитрий хмурится в притворной грозности - точно-точно притворной, уголки губ улыбкой дрожат, низко, весомо, до сладости мучительно произнося: - Что ж, за пренебрежение собственным самочувствием и подверганием техники безопасности возможному нарушению, объявляю Захарову Харитону Радеоновичу... отгул до конца дня! - и уже совсем другим тоном, видя изумленный блеск очков, Сеченов мягко добавляет. - Харитон, знаю, ты не любишь прерывать работу, но пожалуйста, отдохни. Сейчас нет ничего срочного, а ты такой бледный, словно крови в тебе нет. Если бы мог - Захаров покраснел бы, назло, в опровержение. Кровь в нём есть, и много, но к лицу и мозгу та приливать не спешит. Не тогда, когда Волшебник так близко, что его одеколон Харитон может почувствовать на вкус. За плечом Дмитрия мелькает темный глазастый блик. Ну конечно, как он мог забыть о Штокхаузене. Фриц бегло, вскользь словно бы, оглядывает его, задерживая взгляд на нижней части тела. Вот же... доберман кучерявый! Взгляд исполнен ядовитым елеем понимания, а лицо его приобретает особенное, псевдоблагостное, явно подсмотренное у Сеченова, но скопированное немецким импом на редкость неудачно выражение, когда тот кашляет в кулак, скрадывая ехидный смешок. - Дмитрий Сергеевич, понимаю, вы озабочены состоянием товарища Захарова, но... Как вижу, падать к вашим ногам он не собирается, а нам пора продолжать обход. Сеченов вздыхает, убирая руку. Захарову тоже хочется выдохнуть, хоть и облегчения нет, но ещё сильнее хочется вернуть её обратно, а то и... - Харитон, я не шучу, обязательно отдохни, хорошо? - Захаров через силу кивает, и Сеченов выходит из кабинета. Шток, хвостиком идущий следом за ним, кивает, напоследок сообщая: - Желаю вам хорошенько... Ох, как это по-русски? - он щёлкает пальцами, одновременно меняя выражение лица на откровенно жучье и глумливое. - А! Расслабиться! Ауф видерзейн! Пущенное ему в голову вместе с рычанием пресс-папье растекается по захлопнувшейся двери бессильными каплями полимера. Он терпеть не может Штока, почти также, как человека, что вывел теорию о том, что великие люди обладают столь же большим либидо. Он ненавидит Сеченова, ставшим подтверждающим её исключением. Но больше всего он ненавидит себя, её живое доказательство.

***

Ошибки копятся, придавливая программный код неподъёмным грузом. Кажется, ему вскоре снова придётся переписывать, полностью обнуляя, алгоритм ремшкафа: если случиться сбой и у компонента самообучения поедут шарики за ролики, он даже представить не может, какой личностью, согласно его запросам и творениям, станет ИИ. Как минимум, жутко озабоченным, как максимум... Харитон опускает веки, дышит глубоко, втягивая запах и едва удерживаясь от того, чтобы облизать ладонь. К розовому перцу и апельсину примешивается шоколад, опять кормил конфетами своего щенка из Аргентума... Если Штокхаузена он терпеть может, признавая если не разумность этого беса, то полезность в плане управления прочими и упрощения процесса научных поисков, то эту странную привязанность к боевикам, мозгами никогда не отличавшихся, - нет. Это уже не зависть - ревность, совершенно необоснованная, нестерпимая, лишь усиливает возбуждение, вспыхнувшее от одного призрака чужого присутствия, запаха. Кажется, она появилась даже раньше, чем зависть. Да, точно, только прежде её Харитон испытывал всего к одному человеку из окружения Сеченова - его жене. Он почти не застал её, не знал толком, даже имя давно выветрилось из памяти. Слышал, правда, узнал специально, что это и браком на самом деле не было, не настоящим, просто необходимость, обещание, помощь от Сеченова, ещё не обладающего нынешними ресурсами, давнему другу и товарищу по науке женского пола. Об этом союзе мало кто знал, ещё меньше - кто видел их вместе и видел их супругами. То была дружба, но... Захарова она бесила уже тем, что обладала тем, что он никогда не будет иметь: правом на Сеченова. Правом быть рядом, быть с ним, близко-близко, называть своим, любить его, обладать им! Сколько раз он думал над тем, чего мог достичь, обладая его потенциалом, внешностью или харизмой? А сколько ещё если Дмитрий будет его полностью? Однако, тогда он не успел прийти к этой мысли, не успел ужаснуться ей, потому что Сеченов оказался в чужих руках. А потом... Потом она умерла от Чумы, Волшебник закрылся ещё сильнее, а Харитон, только начавший переплавлять свою неприязнь в ненависть, потерял её объект. И снова начал теряться во всех этих нелепых ощущениях, эмоциях и чувствах... Пока это не привело к его нынешнему состоянию. Харитон заканчивает набор команд скорее наугад, чем осознанно, но результат его устраивает: прозрачная густая субстанция из полимеров очень приятной текстуры и пахнет очень и очень похоже на Сеченова. Теплая, только синтезированная жидкость легчайше покрывает ствол, облегчая скольжение. Харитон жмурится изо всех сил, пытаясь сосредоточится на запахе, другой рукой активируя запись чужого голоса, расставляя ноги шире. Паскудство чистой воды, слабость, но... Кто бы знал, как он устал что бороться со своей натурой, что потакать ей. Кто бы знал, как хочется ему отринуть всё человеческое, оставляя только страсть к науке, быть сфокусированным лишь на постижении её тайн, а не становится слюнявым, не способным сосредоточится в чужом присутсвии полудурком, повадками напоминающего подопытного шимпанзе из отдела поведенческих реакций, которого нерадивые лаборанты научили онанизму! Тело, которое он вынужден беречь, чтобы быть способным заниматься тем, чем любит. Тело, никогда не ощущаемое своим, управляемым до конца и понятным в своих реакциях, нелепое и неуправляемое в инстинктивных проявлениях. Тело, которое ему всё чаще хочется придушить из-за того, что оно делает с его личностью! Неужели оно так необходимо? Озарение прошибает одновременно с оргазмом, усиливая его. Харитон долго дышит, близоруко щурясь в потолок, лениво отталкивая от себя выбравшуюся из клетки Мусю - ещё одно, на этот раз живое напоминание о Сеченове, чьим подарком и является гибрид. А эта... эта идея достойна обдумывания. И реализацию, кстати, он даже представляет...

***

...Это действительно оказалось проще и быстрее, но Харитон, по технической документации ныне проходящий как ХРАЗ, не учел всего два нюанса: Первое - Сеченов, естественно, не мог оставить в покое то, что осталось от того, кого он считал другом, пусть даже это кусок полимера чуть больше кулака размером. А второе... Нейрополимер лучше всего сохранял самые мощные, чаще всего используемые связи. Так что, хоть от тела он избавился, но от своей тяги к Волшебнику, от желания обладать им - нет. Харитон больше десятка лет жил своей манией к нему. И этого ментального горба никакая полимерная могила не смогла изменить.