Я вывернут наизнанку (а ты где-то под моей кожей)

      Вселенная — довольно жестокая херня, если верить словам Миши. Андрей не то чтоб всегда заимствует мнение лучшего друга, но в этом он полностью согласен.       В мире, где почти каждый находит своего соулмейта до шестнадцати, Мише и Андрею повезло стать тем самым «почти».       Им уже далеко не шестнадцать, сука, лет. С каждой минутой шансы встретить своего соула все ниже и ниже.       Они уже не надеются.       Нет, вера в то, что встретят, все-таки есть, но обреченно-вымученная. С каждой новой проблемой в жизни все реже мелькает мысль «вот соул сейчас бы пригодился», и все чаще — «надо набрать Миху».       Им пришлось научиться быть для друг друга вторыми половинками души.       Миша говорит, что ему просто не повезло полюбить Андрея.       Андрей соглашается. ***       Они встречаются впервые в реставрационке — неоформившимися личностями со смешенными амбициями и непомерной волей «через тернии к звездам», их столкновение становится чем-то легендарным, то ли на уровне Титаника и айсберга, то ли боингов и Башен-Близнецов. Это должно было быть закономерным, сложенном в легенды и выбитым в камне еще задолго до их рождения, вообщем, судьбоносным — так и было.       Просто, ну, не так.       Не так, как у всех.       Их встреча была чудом. Просто… не встречей соулмейтов.       Они думали иначе первые пару недель. ***       — Шурк, я в реставрационке свою родственную душу нашел, понимаешь, да?       Шура лениво курит в форточку, наблюдая за детьми на площадке. Солнце медленно опускается за панельки. Неужто, блин.       — О. Я уж думал навсегда сиротой останусь.       — Ё-маё, я тебе не батя.       — Кто спорит-то, мам? ***       — Ну и когда знакомится приведешь?       — Да он в Купчино живет, хрен доберешься, ё-маё. Потом придет на репточку, познакомитесь.       Все то же окно. Сигарета догорает и самолетиком летит вниз.       Шура провожает её взглядом и оборачивается на Миху.       — Гаврил, руки-то дрожат.       — И чё?       Шура вздыхает, закрывает окно. Дует.       — И то. Тревога не прошла. Не суженный тебе этот твой Князь.       Миша глупо глядит на ладони. Трясутся. Спину покрывает озноб. ***       — Пиздец, двери закрыты? А газ вырубил? И, бля, это, ё-моё-       — Тих, тих, Миш. Все хорошо. Все будет в порядке. Это всего лишь паранойя.       Миша тихо воет куда-то Андрею в ребра. Вибрация отдается иглами в сердце.       — Теперь и я боюсь. Пошли вместе перепроверим.       Миша вскакивает с кровати. ***       — Да блин, Княже, да не нарк я. Это же от нервов, так, немного, понимаешь, да?       Андрей смотрит с болью. Не как побитая собака, а как собака, хозяина которой отпиздили. Знатно так отпиздили. По башке и венам.       — Ну если от нервов, то коли и мне. Справимся вместе, правда ведь, Мих? Нам нельзя расцепляться.       Фраза остается на губах горьким привкусом. ***       — Хуле ты с ней не ебешься, а?       — С кем?       — За дурака-то не держи. С Фисой.       Мишина рука замирает на струнах, не доигрывая аккорд. Переводит взгляд с грифа на лицо Андрея.       — А схуя ли мне с ней ебаться?       — Она красивая, вьется вокруг тебя лозой, ты сам поощряешь. Да и нет никого у тебя.       — Может, я не хочу с ней.       — И с кем тогда хочешь?       Миша смотрит глаза в глаза. Перебирает струны не глядя, невпопад. Будто пытается нащупать что-то.       — С тобой. Всегда — только с тобой. ***       Они не трахаются.       Они вымученно прижимаются всем, чем могут, друг к другу, слепо тычутся губами в губы, гладят открытые участки кожи. Тяжело вздыхают друг другу в уши, что скорее щекотно, чем горячо. Отросшие Михины волосы лезут Андрею в глаза, штаны натирают поясницу, куда-то под ребра уткнулась пружина дивана. Шея неприятно потеет. Член стоит, но как-то по инерции.       Андрей жмурится. К глазам подкатывают слезы.       Оргазм кажется секундным освобождением, накрывая одеялом кирпичей. Андрей ощущает себя грязным.       — Я в душ.       — Тебе хоть понравилось?       Молчание.       — Мне тоже.       — Повторим? ***       — Алло.       — Андрей, у него ломка.       — И чем я могу помочь? У меня тоже.       Андрей трет глаза. В голове нещадно шумит. Хочется вмазаться. Хочется курить. Хочется поссать. Хочется забить и никуда не ехать.       — Скоро буду. ***       — Ты опять всю ломку со мной просидел?       — Ну а хуле мне было делать, Мих? Мне пришлось.       Вертит в руках сигарету, роняет пепел на джинсы. Миха смотрит на его круги под глазами и контрастную бледность лица.       — Тоже ломает?       — Пошел в жопу. Я не пойду за новой дозой.       Смотрит зло. Ломает сигарету посередине. Психует. Выбрасывает все еще дымящуюся в пепельницу.       — Ладно. Поехали тогда домой. ***       Нервы сгорают все быстрее и быстрее. Паранойя гонит сознание в тупик, вдохновляя цепляться за жизнь, как гончие кролика.       Доводит до тупых инстинктов.       Андрею бы послать далеко и надолго все благородные порывы души. В нем и благородства-то никогда не было.       Возможно, Миха был его благородством.       Миша целует зло, кусаче, затыкая тем самым рот, изрыгивающий гнилые слова в порыве ссоры. Больно впивается вспотевшими пальцами в бока, оставляя следы-полумесяцы от ногтей. Вклинивается коленом между чужих ног.       Внутри у Андрея не бабочки в животе. Не возбуждение. А будто противная склизкая рыба, с мертвой плотью и бездонным желудком, собирающаяся сожрать и Мишу, и его самого.       Рыба извивается, холодом обдает внутренности, воняет тухлятиной где-то тут, рядом.       Волосы больно тянет назад, выбивая искры из глаз. Слезы злости наворачиваются в уголках.       Холодная рука ощущается болезненно-неприятно на полувставшем члене.       Андрей расстегивает чужой ремень.       Чтоб отплатить тем же.       Рыба довольно бьет хвостом, защемляя нервы, передавая боль другим. Рыба почти поглотила его, теперь она кусает и Мишу, зажимает ладонь на чужой плоти, выдыхает жаркую гниль в чужие губы, пожирает рыбьими глазами чужую беспомощность.       Замкнутый круг причинения боли.       А на других все равно не встает. ***       Миха манипулирует. Откровенно так, не стесняясь, применяет самые тупые манипуляции на Андрее, упертым бараном проверяя андреево желание быть рядом. Миша чертовски боится, что он уйдет, Миша остервенело вцепляется металлом гарпуна в каждую частичку Андрея, которую может удержать.       Претендует на Князя, заявляет свои права, клеймит, присваивает, лишает всего, пока не останется один только Миша в его жизни.       Андрей сам чувствует то же самое. Поэтому тоже манипулирует.       Если единственное, что будет у Андрея, это Миша, то Миша должен быть всецело его. Без остатка. ***       — Вы ебанутые.       Миша издает истерический смешок.       — Шур, ты нас тыщу лет знаешь, ё-моё. Мы всегда такими были.       — Блять, ты себя-то слышишь? Манипуляции, угрозы, битье посуды, сука, все это говно с пусканием по вене. Эта злость, ненависть, неконтролируемый страх? В эрмитажке такой хуйни не было, Гаврил.       Балу смотрит со стальной грустью. Кажется, он уже смирился с тем, что их не изменит даже психушка. Отсутствие соулмейта непоправимо влияет на психику.       — Любить — это так глупо в принципе, понимаешь, да? Все вышло не так, как мы мечтали в эрмитажке, ё-мое. Но мы вместе, до сих пор вместе, не расцепились.       Миша затягивается, отводит взгляд. Прячет его.       — Да и если, ё-моё, сейчас все повернуть назад, или, блин, соула сейчас найти, или даже и то, и то — все равно, Шур, я выберу его, понимаешь, да?       — Конечно, Мих.       Горло душит вежливая ложь. ***       Их трупы находят одновременно жарким июньским днем. Потому что они лежат рядом. В последних, можно сказать, объятиях. Вместе.       Не расцепились даже после смерти.       Если не считать ножа в сердце и размазанного по стене черепа.       Следователи установили, что Князев А. С. умер от ножа, воткнутого Горшеневым М. Ю. в процессе ссоры, а сам Горшенев М. Ю. умер от черепно-мозговой травмы, полученной в результате удара об стену в процессе ссоры.       Как-то… обыденно. Просто. Тупо.       Столкнулись, напоролись друг на друга. То ли как Титаник на айсберг. То ли как боинги на Башни-Близнецы.       Ожидаемо.       Шура стоит у двух могил, которые так иронично воздвигли рядом. Пинает носком кед затушенный бычок. Хмурится на серое небо.       И уходит.       С мыслью никогда больше не возвращаться.       Простите, мам, пап. Вы не проиграли. Просто игра окончена.