Я вывернут наизнанку (а ты где-то под моей кожей)

      Последняя электричка с шипением прибывает к вокзалу. Время близится к полуночи, луна бледно растекается из-под драных облаков, Андрей укутывается в ветровку и думает: поскорее бы внутрь, хотя на самом деле хочется не в душный вагон электрички, а в дом в далекой деревне, в котором наверняка ждут.       Ну то есть.       Поздно, так-то, может, и не ждут.       Но он все равно едет.       Межвагонные двери с липким чмоком открываются, обдавая жаром неостанавливающегося летними днями вагоном, в котором даже в обеденные плюс тридцать шпарит нагрев. Сейчас-то, конечно, холоднее, и от утреннего народу остались только полуживые строители, полудохлые алкаши и полусонные дети. И тех — полтора человека.       Андрей забивается в угол, поближе к окну, хоть и противно дует из него, отчего липкая от пота кожа становится склизкой и грязной. Ветровка липнет к телу.       Сзади точно вымокнет насквозь.       Электричка мерно набирает ход.       За окном пробегают поля свалявшейся травы и рыхлого чернозема.       Скоро опять светает. ***       Прибывает на дальнюю станцию ближе к четырем. У нее даже имени, как такового, нет — очередной «n-ый километр». До нее тоже. После еще две минимум — тоже. Андрей знает, он пару раз промахивался с верным километром и входил в совсем уж незнакомых ебенях.       Возвращаться приходилось прямо так, по рельсам.       Сейчас уже не промахивается, даже если уснет — вовремя очнется на нужной.       Электричка катится дальше. Без ее фонового шума лучше становятся слышны крики птиц и шелест зелени. Андрей рефлекторно тянется за блоком сигарет, но решает не дымить на свежем воздухе.       Так постоит.       Переводит дух. Осматривает березку, поднабравшую вширь с его детских лет, море травы в лучах ленивого утреннего солнца, стаю птиц, летящую пунктиром к солнцу, притоптанную землю троп. Закрывает глаза. Дотягивается до одуванчиков, брызгами растущими у рельсов, до коры корней деревьев, до носков пыльных кед, до клейких листочков ближайшего куста. Слушает шелест от ветра, кукование с крон берез, писк комаров над ухом. Вдыхает узкими легкими глубокий аромат просыпающейся земли и каких-то луговых цветов. Проводит языком по солоноватым запыленным пальцам.       Все?       Открывает глаза.       Кажется, паника и тревога отступили.       Можно идти дальше. ***       Чем дальше в лес, тем чернее земля, и тем меньше ее видно — все сплошь однообразная хвоя и мох. Кое-где, конечно, мелькают грибы — в основном поганки и мухоморы, — но в чем их сейчас тащить?        Да и зачем, никто их не ест.        Можно, конечно, чтоб заставить Миху перебирать их и чистить, выколупывая червивые участки под аккомпонимент михиных матов. А потом, несомненно, мучатся от вони и жара, исходящих от варки той горсточки, что останется.        Андрей хмыкает.        Обязательно надо будет вытащить Миху по грибы.        Может, выйдет поудачнее, чем с рыбалкой, и они хотя бы собираться начнут.        Лес редеет, впереди сквозь ажур опушкинских берез виднеется бесконечное, бесконечное поле, тающее на горизонте и вливающееся в небо. Мошек тут становится поменьше, и Андрей ускоряет шаг — лишь бы не дышать москитами ни минутой дольше необходимого.        В оврагах на опушке мутнеет стоячая зеленая вода. Чуть дальше, насколько Андрей помнит, на юге, раскинуты старичные озера. Земля там не топкая, но по уши заросшая метелками. Если тихонько пробраться по этим зарослям ближе к воде, то можно увидеть жирных уток и более редких птиц, имен которых Андрей не знает, но любоваться ими все равно приходит. Не всегда удачно — это дело тонкое. Или спугнешь, или просто изначально прогадаешь и придешь на пустое озеро.        Когда приходят с Михой — всегда невезет.        Наверно, только поэтому Андрею до сих пор удается его вытащить.        Ну ты же так и не видел тех чудных пичужек!        Смешно, наверно, ради них тащиться кормить комаров да клещей.        Но ходят же.       Впереди — подъем в горку. Довольно крутой, на великах даже в лучшей своей форме у них не получалось въехать. Зато там, на вершине, вся долина как на ладони — и полузаброшенная деревня, и поля, на которых коровы ленивыми черно-белыми точками пожирают траву, и дальние палочки вековых елей соседнего леса.        Дорога сухая, пыльная, как не старайся — все равно пыль вздыбится душным облаком и прилипнет к потной коже. Песок и камни попадают в кеды. Добравшись до вершины, Андрей плюхается на сухую траву, переводит дух. Солнце слепит глаза. Снимает ветровку — утренняя жара начинает разгораться, снимает обувь и носки. По камням не особо будет приятно идти босиком, но в кедах еще хуже, так что смиряется.        Немного осталось.       Камушки впиваются в пятки и свод стопы, отчего походка начинает больше напоминать медвежью перевалочку. По бокам тропы растет дикая земляника. Андрей идет, заглядываясь на нее, потом решает — почему, собственно, не — и сворачивает к ягодам. По траве голыми ногами менее удобно — трава щекочет и колется, но ради земляники и не такое делали. Обрывает по три штуки в руку и закидывает в рот. Кислят, не сезон, дикие — но вкусно. Маленькие совсем, не наешься особо, да и вкуса никакого, зато какой аромат от них. Кончики пальцев пропитываются им.        Идет дальше.        Родной дом белеет на горизонте, утопая в зелени. Он окружен хилым забором, большую часть которого составляют кусты. Смородина в основном, две яблони, плодоносящие через год, парочка крыжовников. Малину никто тут не садил, Миха каждый год собирается — притащу, говорит, саженцев с городу, понимаешь, да? Будем малину есть.        Будут. Обязательно.        Купленную у баб Люды у станции, когда приедут в неособо жаркий обед и решат, что бабусям помогать надо, а малина — дело, вообще-то, стоящее. Купят два майонезных ведерка, за одним пару ароматных беляшей, пышущих жаром, по пути съедят их и половину малины, оставшуюся дома зальют молоком и будут есть, бурча на мух, летающих над недосупом. Потом обязательно капнут им чего-нибудь сладкого на стол, чтоб тоже поели, но перед друг другом никогда не сознаются, что ради мух это сделали.        Взвиваются жаворонки над полем. Андрею вспоминаются аисты, часто виденные в Беларуси. Иногда грустно становится, что в их краях таких птиц не найдешь. Хорошо бы вписались в горизонты диких трав. И у них крыша прямо подходящая для огромного чернеющего гнезда. Возвышались бы гордыми флюгерами, орали почем зря, летели стрелой, закрывая солнце большими крыльями…        Сейчас над ним кружат одни лишь слепни. Эти кусаются похуже комаров. Андрей постиг дзен в рамках комариноукусочного феномена лет в тринадцать, перестав расчесывать каждый укус. Они все еще выводят из себя писком, под который невозможно уснуть, но в этот раз вроде запаслись фумигаторами. А вот от слепней никак не спасешься. Не давать им лезть в дом, разве что. Их укусы расползаются противными твердыми шайбами по рыхлым бедрам, чешутся и болят, как невесть что.        Крапиву голыми руками брать и то приятнее, чем их укусы терпеть.       Андрей отмахивается от них, подходя к позеленой калитке. Рассматривает улиточек, ползущих по ней, отворяет, не тревожа их. Калитка скрипит как старые качели во дворах пятиэтажных хрущевок. Дверь дома тут же открывается.        — Княже, ты чойто так поздно, е-мае… Я, на самом деле, уже часа два как жду тебя. Шурка после бани уснул, а я че, без тебя ведь не лягу, понимаешь, да?        Стоит на ступенях в розовых шлепанцах, потирает икру ступней, на цаплю похож. Или аиста.        — Да там, это самое, задержали, на вокзал приехал к последней электричке, и то еле успел…       — А. Ну иди, иди, чай согрею ща, есть еще крапивный суп, будешь?..       Сонно заходит в дом, идя от косяка к косяку, горбится колесом, как обычно. Пахнет вениками и пихтой — значит, в бане капали пихтовое масло для аромата. Андрей заходит, обтирая босые ноги об плетеный коврик, обнимает Мишу сзади, смыкая руки на животе и утыкаясь носом в шею. Щекочет ароматом мыла, которое для мочалок используют, и немного химозным шампунем. Так и замирают в тишине.       Спокойно. Тепло. Не очень удобно, но уютно.       Миша накрывает его руки своими, расцепляет, гладит мозолистыми пальцами ладонь. Подносит к губам, целует пальцы.       — Землянику, чтоли, собирал? Пахнешь очень сладко, е-мае.