Виновен

      «Ты сам прекрасно понимаешь, это не то, что тебе стоит делать» «Ты изменяешь своим же принципам» «Ты ведь никогда не верил в этот план в полной мере, воспринимал как шутку или отмазку» «Ты действуешь аморально, зная об этом» «Ты отвратительный человек» «Ты отвратительный человек» «Ты отвратительный человек» «Ты…» — Хватит. Он резким движением поднимается с рабочего места и слегка встряхивает головой, чтобы избавиться от этих мыслей. Он не собирается делать ничего, на что не имел бы права. Он не собирается брать ничего, что бы не заслужил. Все эти тезисы совершенно безосновательны. Он не должен сомневаться, если уж решает поступить каким бы то ни было образом. В конце концов, это действительно было целью и раньше. Подходит к окну. На глаза приятно и уже привычно давит рыжеватая рябь, смешивающаяся в воздухе с тяжёлыми клубами дыма. Холодная усмешка на тонких губах. А ведь правда действительно на его стороне. Худшее, что он сделал за всё это время — чуть ускорил естественный ход вещей. Не более того. — Товарищ Куромаку, можно войти? — раздаётся из-за двери кабинета через несколько секунд после характерного троекратного стука. — Заходи, — не оборачиваясь, коротко бросает товарищ Куромаку в ответ, возможно, даже перебивает пришедшего. Он и так узнал голос. Курон. — Спасибо. Я с сообщением по поводу Юга и связанных вопросов. — Тогда докладывай наконец, — нетерпеливо отвечает он, будто огрызается. Щёлкает авторучкой, неизвестным для него образом оставшейся между пальцев, больше раза, давно так не делал. Что-то внутри, невидимое, замирает в сладостном предвкушении. — Всё снова прошло по плану. Ровно тот вариант, который мы рассматривали как основной, практически никаких значительных отклонений. На данный момент все их территории у нас под контролем. Операция завершена, все её цели достигнуты. — Отлично. Это всё? — задаёт вопрос Куромаку, прекрасно понимая, что это никак не может быть всё. — Нет. Он… эм… — Говори о нём как о «П», без всяких других слов, какие могли бы использовать у нас или тем более у них. Это звучит лучше, чем что-либо иное, — и усмешка. Рад, что то самое предвкушение растягивается ещё сильнее, но развязка кажется только ближе. — Хорошо. «П» интересовался, что значила фраза «предстоит отплатить лично» в отношении него из вашей записки. Как же хорош. Отметил главное сам, без всяких подсказок. Умница. Иначе этой фразы в записке бы и не было. Иначе никакой план в отношении «Юга» и не был бы составлен с самого начала. — Я поясню ему при встрече один на один. — Хорошо. Мне передать это? — Не стоит. Данная встреча состоится уже сегодня вечером, а в сопровождении я не нуждаюсь, — как же приятно наконец говорить эти слова, теперь действительно имеющие основания. — Уверены? На тех территориях всё ещё неспокойно. — Уверен, но спасибо за предложение. Можешь идти. — Хорошо, товарищ Куромаку. Удачи вам в дороге, — раздаётся из-за уже закрывшейся двери. Как же хорош. Не задаёт никаких лишних вопросов, очень удобно. Иначе и не был бы сейчас правой рукой самого влиятельного человека в этом мире. Иначе и вовсе не существовал бы. Товарищ Куромаку медленно и довольно опускается назад в тёмное кресло. Тонкие бледные пальцы крутят авторучку несколько секунд, прежде чем та резко откатывается по столу. Остановлена серебристым клипом в сантиметре от края. Если случайно упомянутая Куроном удача вдруг реальна, она, судя по всему, фанатка. Разумеется, он уже и так собрал всё, что потребуется, в сумку. Почти никаких нормальных, типичных для дальней поездки вещей. Это неправильно. Было бы неправильно, если бы не контекст. Контекст важен. Едет почти налегке. Всё равно совсем скоро будет возвращаться назад. Скорее, чем стоило бы… Нет, не скорее, да и какая вообще разница? Он в кои-то веки делает то, чего действительно хочет, что с сомнением, но планировал с самого начала. Он в кои-то веки берёт то, что заслужил, то, что принадлежит ему теперь по праву. Он не должен сомневаться. Это не тот вопрос, чтобы сомневаться. Достаёт видеофон перед дорогой. Почти забыл. Довольно нажимает нужную кнопку. Предвкушающий гудок. — Здрасьте, к вашим услугам Наивеликоле… кхм, ладно, потом. Кто это? Удивляет, что на этот раз не произнёс название титула полностью. Жаль, кажется, раньше он начинался иначе. Даже интересно наблюдать некоторую динамику. — Куромаку. — К чему звоним? — нарочито уверенно и весело, но чуть тревожно раздаётся из трубки. — Ах да, точно, Пик же наверняка не успел позвонить тебе сам. Ваше соглашение больше не действует. — Какого хрена ты знаешь про соглашение и с чего бы ему больше не действовать?! — говорит напористо и почти так же уверенно, но страх чувствуется удивительно хорошо даже по голосу. — Империя Пика на данный момент прекратила своё существование как суверенное государство. Пауза. Эта невероятно забавная пауза. Он отлично молчит. — Врёшь, — с неожиданной тихой злобой звучит из видеофона. — Ты же прекрасно понимаешь, что я не умею, — а вот здесь уже самая настоящая ложь. Давно успел научиться. И снова молчание. — Можешь больше не опасаться капитулировать сам. Пик даже не узнает, я об этом позабочусь. Не отвечает. Но стоит понадеяться, что собеседник всё ещё слушает. — Между прочим, в твоей ситуации это вполне адекватное решение. По крайней мере, более адекватное, чем отправлять большую часть населения, никогда не обучавшуюся войне, сражаться с так называемыми огненными монстрами, один вид большого числа которых наверняка будет приводить их в ужас даже в отрыве от огромных потерь, которые они неизбежно понесут. Кроме того… — Заткнись. А вот на эти же слова от Пика наверняка отреагировал бы иначе. Продолжил бы слушать, как миленький. Отвратительно, когда уважение достаётся не тем, кому должно. — Только в том случае, если ты дашь однозначный ответ на моё предложение. Не забывай, что это всё ещё жест доброй воли с моей стороны в данной ситуации. — Откуда ты вообще всё узнал?! — почти срывается. Как неосмотрительно с его стороны. Ещё и проигнорировал заданный ему вопрос. — Видеофоны, — смысла скрывать что бы то ни было от них всё равно больше нет. Бросил трубку. Ну и ладно. Ещё пожалеет. А пока надо собираться. *** — Ну что, ждал? — уверенная усмешка возникает на губах при входе в кабинет. Кабинет большой. Кажется, здесь такие вместе с остальными комнатами называют «апартаментами», и они есть также у других высокопоставленных лиц. Хотя какие уж теперь могут быть особо «высокопоставленные» лица в этом месте?.. Очень высокие потолки, так что и окна такие же. Кстати, зашторены. Наверняка очень неудобно раздвигать шторы, когда карниз так далеко от той их части, до которой можно дотянуться руками. Плохо, очень плохо устроено. Потому они и проиграли. Как ожидаемо. Из мебели в этой комнате стоит шкаф, большой письменный стол, кресло у него, ещё два поодаль и тумба. В шкафе нет ничего примечательного, кроме львиных лап и, насколько видно при минус единице и семидесяти пяти сотых в диоптриях с расстояния от порога, какие-то бессмысленные растительные узоры на дверце. Если поднять голову выше и поправить очки, можно подумать, что изобразить предполагали, скорее всего, дерево лавра, однако рисунок довольно схематичен. Глупость. Стол хороший, большой, на нём, что интересно, есть и компьютер. В этом, видимо, почти догнали. Мебель, кстати, вся тёмная и как будто из дерева. Тумба такая же, чуть похожа на шкаф. На ней стоит гипсовый бюст. Имелся в виду Цезарь, судя по всему. Жаль, в этом мире даже сравнить с другими бюстами или хотя бы их точными изображениями нет возможности. Впрочем, наверняка никто даже не спрашивает, чей это бюст. Вполне ожидаемо. Скорее всего, боятся слишком сильно. Боялись, разумеется. Иначе никак. Тем временем кресла… — Ждал, — хрипловатый голос сидящего на одном из тех двух поодаль от стола запоздало прерывает размышления. По понятной причине он выглядит измотанным. Скулы как будто бы стали ещё чётче. На нём обычная карточная одежда, не считая отсутствия мантии и ставшего своего рода трофеем шлема. Неужели он действительно ходил именно в этом в последнее время?.. Впрочем, с его стороны это даже не странно. — Чего же именно ты ждал, Пик? Видеть его вынужденным отвечать на глупые вопросы в таком положении удивительно приятно. Сродни некоему садизму?.. Разумеется, нет. Мысль ещё более глупая, чем эти самые вопросы. Сел во второе кресло. Хорошее. Теперь ясно, для чего вообще делают бархатную обивку. — Твоего прихода, — как будто не понимает, что от него требуется. — Мило. — Ты всё же ответишь наконец, что ещё тебе нужно от меня? То, что большего, чем твой, авторитета в глазах остальных у меня и так нет последние года два точно, мы знаем оба наверняка. Возможное преимущество в этом мире, если уж он тебе почему-то вообще интересен, ты теперь и так отнял сам, так что генератор, власть, техника, люди, политический вес, ресурсы, что угодно — да, тоже теперь твои. Я уже понял. Можешь не напоминать. Что ещё у меня остаётся такого, чего ты мог бы потребовать? Он признаёт. Он всё признаёт. Он провёл у окна три часа суммарно за последние два дня — да, «замок» был уже под контролем, пока они подавляли последнее подобие сопротивления. И за эти два дня, судя по камерам и отчётам охраны, так ничего и не предпринял. Даже не попытался открыть окна, хотя снятые ручки — не настолько серьёзное препятствие, чтобы этого не сделать. Смотрел на дверь тоже много, если верить тем же камерам. И тоже ничего не сделал, хотя… попытался. Кажется, ему не очень хорошо, да и он всё ещё отказывается принимать пищу после захвата «замка». Но уже в определённой степени смирился, что явно важнее. Впрочем, возможно, ему просто настолько неприятно быть запертым у себя же дома. Первого варианта это не отменяет. — Подумай-ка ещё, если до сих пор не понял. — Я и так думал с того самого момента, как получил записку. Говори прямо. Видимо, у него кончается терпение. Забавно. Очень забавно. Но всё равно неправильно — Ты не в том положении, чтобы указывать мне. А я всё ещё считаю, что ты способен догадаться и самостоятельно. Наверняка этот тон выводит его из себя ещё сильнее. Даже хорошо. Он знает, что здесь стоят камеры. Он знает, как работают камеры. Он уже пробовал «бунт». У него ничего не получилось. — Мне приходила в голову только одна мысль. Она была бы вполне ожидаема в похожем случае, но не конкретно в этом. Такие действия могут ударить по твоей репутации, а ты её, как я понимаю, сильно ценишь. Но, в общем-то, иных предположений у меня нет. Уже интереснее. Может, действительно понял? Если да, оправданий становится больше. — Скажи, что это за мысль. — Ты хочешь убить меня? Он действительно не понимает. Всё хуже, чем могло быть, и при том невероятно забавно. Смешок удаётся сдержать, но на губах, тем не менее, проявляется гордая и чуть нервная полуулыбка. — Значит, я всё же действительно ошибся, — эти слова произносятся так, будто он разочарован. Всё больше и больше смешно и плохо. — Поднимись с кресла, подойди к моему и встань перед ним. Теперь пускай будет простая инструкция. Возможно, так он поймёт быстрее. Действительно подходит. Стоит, непонимающе и немного нервно глядя сверху вниз. Сейчас точно воспринимает всерьёз. Скорее всего, даже боится. По крайней мере, имеет все основания бояться. Как же хорошо видеть его таким. Нужно и самому сесть подобающе. Всё-таки некрасиво так сильно сдвигать колени, хотя привычка постоянно ставить ноги слишком близко действительно существует. Плохая привычка. Хорошо, что довольно безвредная. Хотя бы не ногти или что похуже. Ещё стоит положить локти на подлокотники, это тоже, должно быть, выглядит намного лучше. Те расположены далековато друг от друга. Ну да, разумеется, и так было видно. Тем не менее, это наверняка добавляет внушительности, даже если учесть, что подплечники теперь заметнее. И вот, самый интересный момент. Та самая фраза, которую не стоило бы говорить, но сказать которую всё равно хочется неподобающе сильно уже отвратительно долго. Хотя, в общем-то, почему бы не позволить это себе наконец? Он сам наверняка позволял. Пусть теперь тоже услышит. — Теперь — на колени. Судя по реакции, всё же не позволял, хоть разницы и нет всё равно. С осуждающим недоумением сдвигает брови ещё сильнее, хотя те и так всегда кажутся сдвинутыми, чуть поднимает одну. Открывает рот, будто для того, чтобы что-то сказать, но тут же поджимает губы. Выдохнув, всё же действительно медленно встаёт на колени и с неким глухим, остаточным вызовом поднимает взгляд. Смотрит одновременно возмущённо и отрешённо. Всё это не должно быть приятно для наблюдения, но теперь отчего-то кажется особенно ценным, тем, что просто необходимо сохранить. Если бы только одновременно можно было сохранить и его самого, и эту его подачу себя, сохранил бы обязательно. — Понимаешь сейчас? Молчит. Смотреть наконец сверху вниз удивительно хорошо. Он в своём роде красивый. Разумеется, плохо соответствует общепринятым стандартам, но все его черты подогнаны друг под друга так, как будто каждая из них намеренно выбрана из сотен других профессионалом, конструктором или даже художником, только чтобы соответствовать цели. И как будто сама эта цель — одновременно некое простое, но сильное чувство, и его же охрана от всего вовне. Видеть, как вся внешняя оборона идёт трещинами и проламывается от одного лёгкого и жестокого нажатия, а внутреннее некогда жёсткое чувство стирается и вытекает наружу, — удовольствие невероятно странное, но отчего-то невероятно притягательное. Хочется дотрагиваться до того, что от него осталось, снова и снова, чтобы убедиться, что оно реально и хрупко. Осторожное касание его волос. Кажется, его передёрнуло. Он опускает голову, как будто упёршись взглядом в пол может дать себе дополнительную опору. Ладонь тоже чуть отдёргивается вверх, но ложится обратно на макушку и проходит до затылка. Это, должно быть, смотрится со стороны смешно. Потом тонкие пальцы впиваются в волосы, неряшливые, растрёпанные — и не ясно до конца, стали те такими за последние дни или же просто остались верны своей природе. Пальцам всё равно, они резко опускаются вниз, вынуждая его запрокинуть голову назад и на пару секунд обнажить зубы достаточно, чтобы можно было увидеть его клыки, действительно несколько крупнее обычных человеческих. — Тебе ведь всё равно нужно ответить, — собственный голос звучит на удивление спокойно, и это хорошо. Его возмущённый и как будто бы разочарованный взгляд встречается с холодно внимательным, охлаждённым только сильнее тонкими линзами очков. — Ты отвратительный человек, — говорит он со странной досадой и вдруг тут же обвивает и сжимает пальцы обеих рук вокруг ещё лежавшего на подлокотнике левого запястья собеседника, а в глазах появляется искра некоего торжества. Не зря. Если бы не это движение, запястье сейчас так же спокойно потянулось бы за полу пиджака и на ощупь нашло пульт управления шокерами, в том числе теми, что в камерах, с соответствующей его словам кнопкой. Теперь же и правой рукой тянуться туда бессмысленно — током в таком случае ударит их обоих. Умно. Он всё-таки кто угодно, но уж точно не полный идиот. И потому должен понимать, что даже если его действия не могут по техническим причинам иметь сейчас последствия некоего конкретно рода, это не защищает его от других. — Повтори, если посмеешь, — произносится монотонно и размеренно. Левое плечо, а за ним и рука, отводятся назад в слегка презрительном жесте, и его пальцы соскальзывают с запястья чуть ближе к ладони. — Ты отвратительный человек, — уже тише и спокойнее отвечает он. Спустя секунду оказывается лежащим на спине, вжатый в пол кожаной туфлей на груди. Возможно, понял, что там есть скрытый каблук. Неважно. Важно в полной мере оценить, что обе руки теперь свободны, и подняться с кресла. Видимо, он не ожидал, что может такое пропустить. И точно так же не ожидал, что будет не в состоянии что-либо сделать сейчас. Напуган этим. Морщится — наверняка от того, как стало сложно дышать и гудит глухой болью затылок. Не сводит глаз с виновного, по его мнению, во всём происходящем. Разумеется, в действительности вина на нём самом. — Повторишь ещё раз? — самое холодное, какое только могло быть, вместе с переносом веса на ту ногу, что стоит на полу. — Ты… — он запинается, но точно хочет продолжить ещё раз. Ещё раз сделать больнее, ещё раз «напомнить». Уверенный шаг подальше в сторону и другой ногой тоже, уверенное нажатие нужной кнопки на пульте. Разряд должен выйти не такой уж и большой, если учесть положение тела, с него хватит. Пара его волос отходит от остальных прядей, топорщась «одуванчиком». Чуть прищурить глаза. Результат. Он готов был бы сказать что-то ещё в ответ, но боится. Хочется обменять весь свой прошлый страх перед ним на его страх, вплоть до каждого лишнего удара сердца, до каждой лишней капли пота, что уже стыдливо сброшена со лба, до каждой лишней минуты без сна. — Ты… всё ещё… — хрипло выдавливает он, чуть отдышавшись и приподнявшись на предплечьях, но не заканчивает фразу, оставляя вместо слов нервную и досадливую усмешку на лице с оттенком ещё какого-то неуловимого и странного выражения. — Для чего ты пытаешься сопротивляться? Никто другой об этом не узнает. Записи с камер хранятся не так уж и долго, рассказать ничего никому не сможешь. Неужели тебе так хочется впечатлить меня одного? Столько усилий — и без какого-либо иного смысла? Молчит. Аккуратное движение вниз, ближе к нему, на корточки. Странное желание уловить каждое его движение, движение мельчайшего мускула на лице. Собственные пальцы, неприятно худые, маленькие и почти кукольные в сравнении с его пальцами, осторожным движением сдвигают волосы, растрепавшиеся при падении, с его лица. Легко кольнуло током. Чрезвычайно забавно. Как и то, что он даже не пытается подняться. Видимо, понял. — Ещё предположения насчёт того, зачем я здесь? — собственный голос всё ещё звучит пугающе спокойно. Как и надо. — Чтобы посмотреть на меня в этом положении и в этом состоянии. Если нет, то чего ещё ты хочешь? — говорит он всё так же непонимающе и даже не стряхивает волосы обратно. Взгляд снова неприятно мимо. — А вот тут ты ошибаешься. Будь подобное возможно, я бы предпочёл видеть тебя на своей стороне в менее плачевном состоянии. Если бы ты только был моим союзником, всё… — И ты говоришь это только сейчас?! — теперь он садится на полу и явно сам хочет встретиться взглядом. Неужели был бы действительно готов к сотрудничеству?.. Нет, просто навряд ли понимает, что имеется в виду. Да и не слышал, как отчаянно его валет наверняка пытался бы его отговорить. Увы, с большой вероятностью тот достиг бы успеха — язык подвешен весьма неплохо. Видны ему оказываются только усмешка на губах и короткий кивок в ответ. Но нужно добавить ещё кое-что, прежде чем он снова выскажет своё негодование: — Так значит, теперь ты согласен? И он понятия не имеет, что ответить. Не согласится — снова покажет бессмысленное теперь и заведомо наказуемое упрямство. Согласится — и это будет знаком того, что он согласен в том числе и со справедливостью всего, что происходит с ним, пусть такой расклад и был бы более благоприятен для них обоих. — Согласие или несогласие предполагает выбор. Между чем и чем я могу выбирать сейчас? — Хороший вопрос. Если конкретно сейчас, то между добровольным и недобровольным подчинением, — ещё одна едкая и слегка надменная усмешка. Он определённо возмущён такой прямотой в том, что хотел было обличить сам, но контекст не позволяет ему ничего ответить. Да, контекст важен. — Неужели это, по-твоему, не имеет значения? Кажется, он даже верит удивлению в голосе. Едва заметно качает головой, взгляд снова отстранённый и горьковатый. И мимо. Опять мимо. — Посмотри хотя бы в глаза, — звучит так несмело, как на самом деле нельзя разговаривать в подобном положении. — И что это изменит? — тихое, но определённо негодующее. Кажется, ему неинтересны такие нюансы в голосе. И хорошо. — Я требую, чтобы ты посмотрел мне в глаза, — уже лучше. Просто молчит. Что ж, можно попробовать привлечь внимание снова. — Впрочем, Пик, суть далеко не в этом. Ты, насколько я могу судить, считал и даже сейчас ещё считаешь, что я ненавижу тебя. Что мне нравится видеть твоё поражение. Что я сейчас доволен тем, как тебе плохо, — а я, конечно, не могу не видеть, как тебе плохо. Может быть, думаешь что-то ещё, не буду гадать дальше. Но ведь это не так, понимаешь? Я просто хочу, чтобы мы были заодно. Возможно, в случае твоей победы я сделал бы с собой то же, что мне приходится сейчас делать с тобой. Главная проблема — различие в наших идеалах. И то, что оба мы не готовы сменить их без боя. Я уважаю это в тебе. Уважаю точно так же ясно и естественно, как ненавижу легкомысленный и даже не осознаваемый ими самими конформизм во многих других. — Но ты ведёшь с ними дела, — критично, почти равнодушно и при том удивительно вовремя, как будто не перебив, замечает он. — Я веду их. Это не то же самое. Он смотрит удивлённо, однако явно понимает, что имелось в виду. Забавно видеть, как он осмысляет такие понятия. — Может, вернёмся в кресла? — хочется снова чуть больше официальности, как будто идут настоящие переговоры, имеющие какое-то значение. И ноги затекли — не стоит больше сидеть на корточках так долго. К тому же, костюм от этого тоже сминается. Но смотреть на него сверху вниз и видеть его смятение всё ещё было прекрасно. Он кивает, наверняка будучи рад вернуться в более достойное положение хотя бы физически, и они оба вновь в креслах. Сумка у двери. Точно. Нужно будет наконец воспользоваться. Но только после полного объяснения ему необходимости. — И ты так и не ответил на вопрос, — вдруг подаёт голос он — почему ты прямо не сказал раньше, что готов к сотрудничеству? Мы бы могли найти компромисс. — И ты принял бы компромисс? Он не знает. — Я бы не принял. К тому же, ты мог бы обмануть меня. — Я никогда не обманывал вас, — хочет напомнить о произошедшем тогда, пять лет назад, если не больше. Чуть ли не в детстве, если бы оно могло существовать. Неужели до сих пор обижен? Какая же глупость с его стороны в таком случае. — Ты бы обманул, даже не зная сам, что обманываешь. У тебя часто выходит так. Здесь ты не виноват, однако я очень не люблю бессмысленный риск. Потому и выбрал самый надёжный из вариантов. К тому же, моя цель — не сотрудничество. Неужели ты действительно думаешь, что мы сейчас сотрудничаем? Конечно, нет. Моя цель — объединение. Необязательно политическое — политики для тебя больше нет. Для меня самого она никогда и не была чем-то большим, чем средство. Очень занятное средство. Но определённо менее занятное, чем ты. — Я всё ещё не понимаю, зачем нужен тебе. Он. Правда. До сих пор. Не понимает. А ведь казался раньше намного более догадливым. Но, видимо, надо переставать мучать человека и просто сказать, в чём дело. Что в действительности невероятно сложно. Потому и были предприняты все бессмысленные попытки намекнуть ему. Может, просто издевается и тоже хочет добиться каких-то интересных ему слов? Но ведь это удивление кажется таким искренним, что сложно и подумать о его притворстве. Да и он всегда казался ровно на шаг позади. Навряд ли ему действительно настолько необходимо именно услышать, чего от него хотят, а не высказать предположение и узнать, насколько оно верно. Особенно когда его настолько открыто подталкивают ко второму варианту. — Ты будешь отвечать? — отвлекает от мыслей его раздражённый, хотя, разумеется, несмелый голос. Нечто наподобие мурашек проскакивает по плечам. Просто сказать прямо, просто сказать прямо… Это, судя по всему, способно чувствовать большинство людей. Наличия этого обычно не стыдятся. Это отвратительно, но естественно. Тогда почему он так и не понял? Неужели всё до сих пор не очевидно? Или просто так сказывается эмоциональное и, видимо, уже отчасти и физическое истощение? Нет, влияние не может быть настолько сильно. Слишком странно. Но сказать надо. — Я заинтересован в тебе. Я чувствую влечение к тебе. Я хочу владеть тобой. Я хочу… тебя, — в захлёстывающем голову шуме странных чувств тонет несказанное «Я отвратительный человек», прямо следующее из всего остального и прекрасно вписывающееся в ряд. Хотя, разумеется, невероятно глупое в своей привычности, ведь теперь уже можно. Равнодушная незначительная смена позы. Как же хорошо, если он правда ничего не замечает: слышит только то, что произнесено намеренно, видит только то, что не скрыто намеренно. От этого сразу как будто спокойнее. Всегда и со всеми бы так. — В смысле… — недоговаривая, он, кажется даже, сих пор силится понять смысл слов собеседника. Неужели действительно всё настолько плохо? Нет, он ведь не может не понимать вовсе. Может… стоит повторить указания? Теперь он должен быть сговорчивее. — Подойди снова к моему креслу и ещё раз встань на колени. Он не поднимается, он замирает и, видимо, пытается сопоставить всё это. Нет, выглядит уже не смешно, а странно. — Быстрее, — вырывается тихое и раздражённое. Теперь всё же следует указаниям. Как хорошо. Впрочем, как только он снова оказывается на коленях, в голову приходит мысль о «перестраховке». Конечно, навряд ли он действительно собирается теперь что-то делать, но это должно упростить процесс. Приходится встать, оторвавшись от всё ещё восхитительного созерцания его с непривычного ракурса, сверху вниз. К сумке. Да, вот оно. Остальное скоро тоже понадобится. Снова в кресле. Он, кажется, возмущён таким невниманием к его вынужденно унизительному положению. Замечает вещи в руках и пытается различить точнее, что это такое. Наручники и «ошейник» с шокером — взять второе было до забавного предусмотрительным решением. Полезные вещи. Наручники пока ложатся на колени, а «ошейник» остаётся в ладонях. В сравнении с холодным металлом чувствуется, что те сейчас удивительно горячие для человека с вегетососудистой дистонией, хоть и не очень серьёзной. Его шея будто бы недостаточно тёплая для человека. Может, даже металл не кажется ему таким холодным?.. Трапециевидная мышца видна хорошо даже спереди. Смотрится непривычно. Никогда не доводилось видеть подобное вблизи и вживую. Собственные пальцы на фоне его кожи белые, как у трупа, а металл почти сияет, хотя в комнате и не так светло. — Ты… серьёзно делаешь это? — спрашивает он в ответ на характерный звонкий щелчок застёжки. — Да. Мне важна моя безопасность. Сейчас, как и тогда. Он не знает, что ответить, а в голове вдруг возникает странноватый вопрос: застёгивать наручники спереди или за спиной? Ясное дело, за спиной правильнее и, даже если и повторяясь, безопаснее. Но от этого ему удобнее будет расправлять плечи, молчаливо сопротивляясь. Очень плохо. При том дискомфорт и типичность такого положения рук скорее позволят ему в собственном понимании считать, что его мучают. Тоже плохо. Ещё и хочется видеть его слегка сутулящимся или, может, с руками, занесёнными дальше головы, примерно как изображали в глупых книжках держащих небесный свод атлантов. Это странно, но отчего-то так хорошо. — Подними руки выше. Не хочется наклоняться. Но и он, кажется, не спешит следовать указаниям. Рука невольно тянется к пульту, хоть уже не и к той кнопке, что в первый раз. Но пока стоит хотя бы попробовать просто договориться. — Подними и подай мне. Он медленно опускает голову и одновременно протягивает одну руку. Правильно, хотя он наверняка считает это отвратительным. На тыльной стороне ладони видны сухожилия и можно прощупать сосуды. Странное желание провести по ним чем-нибудь острым. Нет, конечно, этого не произойдёт, это не только жестоко, но и бессмысленно. Наручники приходится отрегулировать, чтобы застёгивались на его запястье. Он едва заметно поворачивает кисть, будто бы проверяя, действительно ли они держатся крепко. Да, так оно и есть. Сомневался? — Теперь вторую. А ведь можно было бы, если уж ему так не нравится, выбрать в пару первой руке какую-либо часть интерьера, а не вторую руку. Хотя нет, не стоит. Возможно, это для него будет совсем уж перебором. Хотя странно, если вдруг перебором ему ещё не показалось всё остальное. Он приподнимает руку, но не протягивает. Приходится, чуть наклонившись, взяться за его предплечье и притянуть к себе. Кажется, он слегка потерял равновесие. Благо, поза не позволила ему упасть. Ещё один щелчок, и он может вновь уронить вниз скованные запястья, натягивая цепь между ними. Та, изначально не самая прочная, кажется готовой вот-вот разомкнуться. Возможно, даже сейчас в нём было бы достаточно физической силы для этого. Дикость и глупость, но какая же притягательная дикость и глупость. — Я всё-таки хотел бы посмотреть на твоё лицо. Пальцы ненавязчиво вплетаются в его волосы, намекая на то, что уже делали ровно на этом самом месте минуты назад. Он не поднимает голову. Что-то внутри странно щёлкает от возмущения, но внешне никаких перемен не происходит. Кажется, он уже готов к тому, что сейчас его дёрнут за волосы. Неужели не понял даже сейчас? Аккуратное движение пальцев к пульту. Нужная кнопка. Кажется, традиционный контактный шокер действительно эффективнее. Теперь от неожиданности он, едва сдерживаясь, чтобы не вскрикнуть, дёргается, хватает воздух ртом и как будто бы пытается чуть сильнее припасть к полу, насколько позволяют это сделать крепко сжимающие его волосы тонкие пальцы. — Подними голову, — и раньше, чем он может отреагировать или что-либо ответить, его голову резким движением руки поднимают и так. Видно, что он напуган. Никогда раньше это не бывало настолько ясно. Возможно, считает сумасшедшим и напуган именно поэтому. Обидно, если так, однако ему всё равно некуда деться. — Нет, правда, Пик, неужели тебе настолько сложно принимать поражение? Неужели ты не знал, что одному из нас придётся принять его и что шансы у нас примерно равны? Неужели не задумывался раньше ни разу? — вырывается с раздражением полуриторический вопрос, зревший уже давно. — Ты проиграл. Ты это знаешь. К чему такое упрямство? К чему сопротивление, если ты и так знаешь, что следует за ним каждый раз? Никто не увидит, как пафосно ты не соглашаешься. А если бы и увидел, почти сразу же счёл бы тебя идиотом, оценив бессмысленность твоих действий. Меня в свою очередь тоже разочаровывает это. Я бы предпочёл видеть тебя действующим более разумно. Он ничего не отвечает, глядя мимо и вниз. Как будто бы прикрывает глаза. Эти одинаковые действия начинают надоедать. Вторая рука запоздало отведена от пульта и вновь убирает с его лица упавшие пряди волос. Нужно будет сделать короче. Нет, не слишком коротко, ему точно не пойдёт. Но определённо короче, чем сейчас. Пальцы скользят по его скуле. Кажется, невозможно было бы сейчас оторвать их от его кожи. Кожа определённо не идеальная, но в этом будто бы есть свой некий шарм. Серьёзно? Такие слова были бы невообразимы в адрес кого угодно другого. Да уж, налицо ужасное свидетельство собственной необъективности. И почему именно он, если было так много более доступных вариантов — строго говоря, любой другой был бы на несколько порядков доступнее?.. Возможно, среди остальных просто некого больше было воспринимать всерьёз. Да, пожалуй, именно так. — Ну? Ты ответишь? — до смешного спокойное. Понятно, почему ему нечего отвечать. Он неожиданно качает головой в отрицании, продолжая смотреть куда-то мимо. Чуть морщится, и приходится обнаружить, что собственные пальцы непроизвольно сжались сильнее. Стоит просто убрать руку, возможно, так ему легче будет успокоиться. — Я знаю, ты далеко не глупый человек. Что мешает тебе перестать вести себя как идиот? — произносится размеренно, без доли раздражения. — Я не уйду, пока не добьюсь того, что мне нужно. Чем быстрее, тем лучше для нас обоих. Если твоё поведение определяет гордость, то… Нет, неужели ты действительно так хочешь страдать, затягивать свои страдания и при этом выглядеть жалко исключительно из-за собственной гордости? Посмотри на меня и ответь, так ли это. И не молчи. — Хорошо, ты победил. Именно поэтому ты пришёл ко мне, делаешь… то, что делаешь сейчас, и при этом хочешь, видимо, чтобы я был несказанно рад твоей победе? Он прав. Он насмехается, но он прав. Хочется именно этого, как бы наивно ни звучало. — Я хочу, чтобы ты отвечал на мои вопросы раньше, чем через три минуты, и не пытался играть прекрасного героя в немыслимых муках. Прими своё положение и просто слушайся. Вот что я хотел бы видеть с твоей стороны. Чем ты будешь сговорчивее, тем быстрее я уйду. Не совсем правда. Уйти будет не жаль только тогда, когда силы вовсе закончатся и делать будет нечего. Хотя, может, остаться и на всю ночь, как будто бы он и виновен в этом? Нет, с ним, пожалуй, небезопасно. Он всё ещё не смирился, даже если вдруг такое впечатление и могло бы возникнуть сперва. Впрочем, если как-нибудь приноровиться, чтобы у него не было вовсе никакой возможности что-то сделать… пожалуй, да, хороший вариант. К тому же, собственный сон довольно чуткий, хотя мозг и просыпается иногда раньше тела, так что, в целом, идея звучит не так уж и плохо. — Допустим. И что же, значит, сейчас требуется от меня в таком случае? —хрипловато усмехается он, нарочито пристально глядя в глаза. Наверняка уверен, что ведёт себя отталкивающе, и понятия не имеет, как же хорош в этот момент. Пусть только не отводит взгляд снова. — Не пытаться показаться сильнее, чем ты есть, для начала. Ты слишком долго не ел и не спал, чтобы выглядеть настолько сильным, насколько тебе бы хотелось. Я жалею тебя из-за этого, но на пульте управления шокерами есть значения явно побольше испробованных тобой, и я всё же воспользуюсь ими, если ты меня вынудишь. — И кто же в таком случае вынудил тебя прийти сюда или, может быть, в принципе начать войну? — Ты, — уверенное и слегка вызывающее. Знал бы он, насколько честен этот ответ. Но на его губах проступает слегка нервная и удивлённая усмешка. Разумеется, он не верит, он возмущён: — Неужели ты действительно можешь считать так? Обманывать даже себя самого? Пульт невзначай оказывается в руках, специально именно так, чтобы он видел. Иного ответа на его вопрос не следует. Он выдыхает и снова смотрит мимо. — Ты уже и так сидишь на коленях, а не стоишь. Придвинься ближе теперь и всё же встань. Нехотя повинуется. Его голова на уровне груди. Будь кресло пониже, они оказались бы наравне. Как будто бы чувствуется его дыхание даже через рубашку, но нет, скорее всего, так только кажется. Непослушные пальцы опять в его волосах, и он слегка напрягается. Конечно. Но, пожалуй, зря. Если он сам не собирается делать ничего неправильного. Наклониться к нему. Уткнуться в его шею и не глядя провести ладонью по нижней челюсти. Это?.. В голову почему-то не приходило, что он не брился в последнее время. Ничего, позже точно будет. И он всё равно красивый. Касание шеи губами. Ёжится и, должно быть, не понимает происходящее в должной мере. Забавный. — Как ты относился к своему валету? — внезапный вопрос. Между их лицами вновь около тридцати сантиметров. — Как к союзнику, — его в общем и целом верный, но слишком простой ответ. — Как к единственному союзнику. Но я спрашивал не про политику. — А про что тогда? — Вы договаривались о встречах по видеофону. Что было на этих встречах? Он замирает на секунду, но тут же, кажется, осознаёт смысл сказанного. — Значит, он всё же зря тогда отказался от другого средства связи. — Не уходи от вопроса. Повторяю: о чём, кроме этого, вы разговаривали при личных встречах? — Какое тебе до этого дело? — Мне хочется знать. Это уже достаточно веский повод, чтобы ты ответил, — терпение уже заканчивается. — Мы обсуждали соглашение о взаимопомощи в случае военных действий. — Именно «взаимо» меня и интересует. Ваши условия кажутся слишком неравными. Что такого он мог давать тебе взамен, чтобы это компенсировало все твои затраты? — Он отвечал на мои вопросы по поводу всех остальных. Неужели всё настолько плохо? Это многое объясняет, но звучит слишком неправдоподобно. — Серьёзно? — Да. Ещё он пытался учить меня играть в шахматы, но это было менее интересно, чем то, что он рассказывал об остальных. — Там было что-то обо мне? — Да. — Я задал открытый вопрос. — Он говорил, что ты ненавидишь нас обоих, но воспринимаешь всерьёз только меня и, таким образом, именно на меня нападёшь, когда будешь готов это сделать. Теперь я верю его словам только больше, ведь всё сбылось. — Неужели ты не слушал меня? Я уже дал все необходимые объяснения. Тебе что, настолько всё равно?! — терпение уже кончилось. — Я что, не показал достаточно ясно причину, по которой тебе явно не стоит намеренно перечить мне?! Он смотрит наконец в лицо. Он действительно удивлён, и это раздражает лишь сильнее. — Я же уже объяснил. Ты спровоцировал своими действиями начало войны. Я не нападал. Я бы никогда не стал нападать на кого бы то ни было. Понятно? И я не ненавижу тебя. Как сказать яснее, что я тебя не ненавижу? Я ненавижу наши разногласия, из-за которых мне приходится причинять тебе вред и видеть тебя в таком состоянии. Я тоже не рад видеть твои страдания, но, видимо, так это и должно работать — нельзя соединить два металлических бруса, не плавя оба. В общем, я точно не ненавижу тебя. Ты понимаешь мои слова? Если понимаешь, скажи то же сам. — Ты считаешь, что не ненавидишь меня и что я начал войну. Без предупреждения. Быстрый набор кнопок на пульте. Оба, хотя всё ещё далеко не самые сильные. Да, не зря в общественных науках так много «смешанного». Он резко падает вниз и одовременно зажимает рот ладонями — видимо, всё ещё не хочет выглядеть уязвимо, хотя смысла в этом стремлении сейчас не так уж и много. Его упрямство восхитительно, ужасно жаль его подавлять. Но иначе никак. Прошло уже секунд семь, а он так и не ответил ничем иным. Поднять туфлей его корпус. Тяжелее, чем казался. Видимо, без сознания. Возможно, ударился головой об пол, когда упал? Значимый повод вновь опуститься на корточки перед ним. Даже на колени, как ни забавно. Нет, никаких следов не видно, даже под волосами нигде кровь не чувствуется. Должно быть, скоро придёт в себя снова. Какое же у него красивое лицо. Хочется даже иметь чуть больше схожих черт. Пока можно разобраться с этой идиотской бронёй. Ему всё равно она больше не нужна. Так, наплечники крепятся при помощи… Хорошо, там ремни крест накрест, нужно сначала снять кирасу. Да, она застёгивается на боках, но снять нужно через голову. Как же неудобно. И у него действительно под бронёй только чёрная водолазка? На ощупь ткань довольно плотная, но всё же. Казалось, там что-то посерьёзнее. Вот же дурак. Впрочем, теперь и наплечники сняты. Он резко открывает глаза и обнаруживает собственную голову лежащей на чужих коленях. Он в смятении. Он забавен. — Какого чёрта? — устало и без интонации произносит он. — Всё равно тебе теперь не нужна эта броня. Сражаться больше не с кем. Ничего не отвечает. Но сейчас ответ от него и не нужен. Ремешки на наручах уже расстёгнуты. Защита для тыльной стороны ладони тоже снимается. Расстёгивается ремень латной юбки. Для этого пришлось поднять её переднюю тканевую часть. Теперь понятно, зачем она нужна в принципе — скрывает застёжку, видимо. Штаны из того же материала, что и водолазка, и кажутся почти обтягивающими. Хочется провести рукой, но… Нет, не сейчас. Глупо стыдиться, когда он бы не мог сказать ничего против, но что-то всё равно останавливает. — Тебе хочется видеть меня более слабым, — говорит так же равнодушно, но тише. — Возможно. Неужели не понимает? Вроде ведь уже должен. Он даже смотрит в глаза. Такой странный взгляд. Слишком спокойный. Это неправильно, но иначе никак. Если бы только он мог одновременно быть собой и не быть против… Как же всё-таки хорошо видеть его голову у себя на коленях. Как будто бы всё нормально. Опуститься чуть ниже. Пальцы касаются его висков и скул. Чуть повернуть его голову, чтобы удобнее было поцеловать его в губы. Впервые. Наверное, и для него тоже. Все отвратительно типичные чувства на месте. Что ещё должно быть нужно? Все планы этого помещения изучены за последние пару дней. С тем, чтобы дойти до спальни, проблем не будет. Почему-то дурно от мыслей, что этим можно было бы заняться прямо здесь. Интересно, стало ли бы хоть сколько-то легче сейчас от алкоголя?.. Нет, пить в любом случае плохо, нельзя. — Зачем? — равнодушно произносит он. Пытается пародировать интонацию? Кажется, да, он так никогда не говорил. Хотя когда вообще имелась бы возможность послушать его речь в достаточной продолжительности?.. Такая возможность была бы использована в настолько полной мере, насколько возможно в принципе. — Я уже говорил, что ты мне нравишься. Это то, что принято делать заранее. А теперь вставай и иди в спальню. Принято делать заранее? А всё остальное тоже принято делать заранее? Ладно, тут ответ зависит от общественной формации. В любом случае, он и в самом деле медленно поднимается с пола. Заметно, как наручники мешают, даже при том, что они спереди. Так непривычно видеть его стоящим в этих наручниках. Обычно он держит руки сильно дальше друг от друга, особенно явно влияет на это ширина его плеч. Уходит за дверь. Там должна быть своего рода гостиная, менее формальное пространство, чем кабинет. Через неё можно пройти в небольшую столовую, куда можно передавать еду извне даже при закрытой двери апартаментов, в библиотеку, в своего рода оружейную и, собственно, спальню. Из спальни есть проход в ванную. Всё вышеописанное, судя по камерам, оборудовано и обставлено без того, что можно было бы назвать достаточно хорошим художественным вкусом, однако явно пытается быть красивым. Тем не менее, остаётся надеяться, что он действительно ушёл в спальню, а не задумал ещё раз попытаться возразить — действие глупое, хоть и такое же по-глупому романтическое, как сама его суть. Пора взять сумку и пройти следом. Даже хорошо, что он как будто бы получил чуть больше контроля над ситуацией, зайдя первым. Если попытается использовать неправильно… прекрасно знает, что будет дальше. Сидит на постели, отвернувшись и глядя в окно. Какая же у него широкая спина. Сквозь водолазку, хоть она и плотная, видно мышцы. Да и лопатки довольно отчётливо проступают. Всё-таки красивый. Жаль, что приходится доводить его до такого состояния. Подойти чуть ближе. Он, кажется, заметил. Рука на его плече. Он чуть поводит плечом и опускает взгляд ниже уровня окна, но не говорит ничего. Хочется сказать «ты невиновен», но это лишит смысла половину всех поводов. Он виновен. Он совершенно точно виновен. Пальцы невольно соскальзывают с плеча вверх по его шее. Спотыкаются об «ошейник», вновь вспоминают щетину и всё же поворачивают его лицо в нужную сторону. Он не сопротивляется. Он смотрит в глаза. Его взгляд. Просто… его взгляд. Да, жаль, действительно очень жаль и жаль всерьёз, чего ж тебе ещё надо? Большего ничего и не жди, прошу. Всё же стоит освободить одну руку. Смотрит с недоверием. — Снимай кофту, — сухое и даже чуть горьковатое. Осознаёт смысл и, разочарованно хмыкнув, действительно снимает. У него восхитительное тело. Он хорош. Пожалуй, был бы не так хорош, если бы испытывал то же самое. Это бы его морально запачкало, что ли. Ах, какие ужасные слова. Совершенно нормальное человеческое чувство, почему-то так красящее своим отсутствием всех адекватных людей. Как же отвратительно. Снова застегнуть наручники на его запястьях. — Ложись. На спину. А достать из сумки пока надо ещё одни. Ровно такие же, как и первые, в общем-то. Он лежит с руками на животе, оставив ноги на полу. Логично с его стороны. Пока что нужно застегнуть одну часть вторых наручников на средней из пяти небольших колонн в изголовье, а вторую — вокруг цепи первых. Он смотрит в недоумении и наверняка считает это положение странным. Знал бы только, как хорош в нём. Пресс красивый. Казалось, что такое только в книжках по анатомии бывает. Его. Тело. Всё же как же он хорош, как же хорош. Да, он как будто и есть живая иллюстрация из книжки по анатомии, разве что поверх есть волосы. И те самые картинки с атлантами — тоже он сейчас. Всё при нём. Вот только в книжках такого одновременно напряжённого, разочарованного и отчасти напуганного взгляда нет. Как же жаль. Надо в конце концов обойти кровать и разуть его. Очень забавная обувь с трезубцами сверху. Интересно, не колола ли такая конструкция голень временами?.. Если да, это делает её ещё забавнее. В любом случае, она уже стоит рядом, а спустя минуту в ней уже лежат и носки. Неужели на верхней части стопы бывают волосы тоже? Столько новой информации, как будто действительно на какое-то исследование приехал, ужас. Сесть на край кровати. Он смотрит в потолок. Потолок и правда интересный, кстати, там какая-то лепнина. Но неважно. Его взгляд какой-то странный. Как будто он не видит лепнину. От этого не по себе. Это неправильно. — Что такое? — спокойный, уверенный вопрос. Почти как надо. Он не слышит. Просто внезапное осознание того, что он сейчас не слышит. Может, так оно было отчасти и тогда, когда он отказывался отвечать?.. Нет, нет. Всё сделано правильно. В крайнем случае, кто бы мог понять такое? Никто не мог бы, нормально не понимать. Полностью нормально. Хватит. Всё. Это была адекватная реакция. В этом нет ничего плохого. — Ты в порядке? — голос уже чуть более встревоженный, хотя не стоило бы. Придвинуться ближе к изголовью. Может, попытаться сосчитать пульс? — Да. Как внезапно. Значит, игнорировал. Он отворачивается, прислоняясь щекой к подушке. Как будто призывает теперь придвинуться ещё ближе, слегка нависая над ним. — У тебя такой красивый профиль. Потому что его лицо в профиль, как и при любом ином ракурсе, действительно красивое. Напрашивается даже такое неправильное «благородный». Пара кожаных туфель остаётся рядом с его обувью. Как же хорошо смотрятся рядом, как же хорошо. Пиджак отправляется на стул, стоящий так удачно близко и повёрнутый спинкой от окна. Аккуратно поправить его плечи, чтобы висел ровнее. Теперь плечи собственные покрыты только светло-коричневой рубашкой с длинными рукавами. Наверное, он должен заметить и понять всё насчёт наплечников. Если ему есть до того дело, конечно. Но не может же совсем не быть?.. И рубашка плохо выглядит, когда рукава не закатаны хоть немного. Вот, так-то лучше. — Я бы правда хотел, чтобы ты не чувствовал всего этого. Если можешь, пожалуйста, хотя бы попытайся не чувствовать, — уже настолько близко, что можно погладить его по волосам. Он даже не вздрагивает, как в тот раз. Неужели?.. Это неправильно. Все эти действия неправильны. Его нужно было заслужить. Победы недостаточно, всей работы над собой недостаточно, всего сказанного недостаточно. И вместе их тем более недостаточно. Мало. Тогда чего вообще достаточно? Он бы никогда не согласился. Не только из-за того идиота, который, прикрываясь помощью, влиял на его мнение. Хотя, конечно, избавиться от этого фактора тоже не представлялось возможным. Просто сам он… нет, он бы не понял. По самой своей природе не понял бы. Даже если объяснить. Нет, он бы никогда не понял до конца и никогда не согласился. Это факт. Если так посудить, ничего и никогда не было бы «достаточно», что полностью стирает смысл самого понятия. Тогда почему бы не сделать то, что возможно? То, для чего была проведена такая работа? Ну, неужели? Разве не это называется «заслужить»? То-то же. — Посмотри на меня, — и он действительно с заметным усилием поворачивает голову. — А теперь послушай. Если ты будешь делать то, чего я требую, ничего плохого не произойдёт. Этот вариант оптимален для нас обоих. Ты понимаешь? У тебя есть какие-то вопросы? — Да, есть. — Тогда можешь задать их. — В той еде, которую мне пытались давать, правда ничего не было? Это действительно была просто обычная еда? Что ж, не совсем по теме. Но ответить всё равно стоит. — Яда там не было, и, думаю, ты уже понял, почему. Я не желаю тебе смерти или страданий. — Это не весь ответ. Точно ли там не было ничего лишнего, то есть, кроме тех ингредиентов, которые и так всегда используются при приготовлении еды для любого другого человека у вас или у нас? — старается уточнить, хотя и так ясно, что он имеет в виду. — Ты вынуждаешь меня говорить правду. — Я понял. Делай, что хочешь. — Если в ином случае ты продолжишь эту голодовку, я скажу им больше не добавлять ничего. Впрочем, наверное, одного моего заявления тебе недостаточно. Можем и вовсе есть из одной тарелки. А ведь это действительно звучит хорошо — есть с ним из одной тарелки. В этом случае и цианид в чистом виде проблемой бы не был, что уж говорить о каких-нибудь не особо тяжёлых успокоительных, афродизиаках и обезболивающих. Мелочь. — Ничего, пожалуй, дам тебе время подумать об этом. А пока вернёмся к более интересному занятию. Ты же не против? Молчание — знак согласия. Пальцы скользят по его торсу, медленно спускаясь вниз. Проходят под поясом штанов, поглаживая бедро, и стягивают их ниже. Чувствуется, как напряжено его тело. Он сдвигает ноги чуть сильнее. Теперь смотрит в глаза. Сам, без указания это сделать. Немного осуждающе, но какая разница? Хорошо, что обе камеры пишут. Записи хранятся семьдесят два часа, надо будет завтра поехать обратно и сохранить. Те, что из кабинета, пожалуй, не будут особо нужны, но вот отсюда — да, даже очень. Душновато по ощущениям. Стоит слегка ослабить галстук. Бедные стрелки на брюках, они уже и так явно не в лучшем состоянии. И как с такими потом возвращаться? Впрочем, не в том суть. Здесь есть дело и поважнее. Склониться ближе к нему и к его шее. Провести пальцами по ключице. Она отчего-то кажется непропорционально больше собственной. Как же странно. Снова коснуться шеи губами. Оставить на ней засос было бы восхитительно по ощущениям и на вид, но такой след напомнил бы позже, кто здесь вёл себя в большей мере отвратительно. Не стоит. Достаточно того, что есть. Хорошо, что он всё понял и больше не пытается показаться сильнее, чем есть сейчас. Так намного легче. Ладонь опять скользит вниз, теперь уже прямо к его паху. У него?.. нет, показалось, просто большой. Удивительно, что такие вообще бывают. Нет, и, главное, вообще всё при нём!.. даже размер, ничего, в общем-то, не значащий на деле. Впрочем, это, наверное, тоже благодаря росту и телосложению в целом. Пальцы несмело проходят под резинку трусов, обхватывают член и начинают двигаться вдоль него, то покрывая головку крайней плотью, то стягивая её ближе к основанию. Всё это реально? Кажется, да. Пусть только попробует не быть реально. Не совсем ясно, какой ультиматум можно было бы поставить действительности, но, кажется, это не так уж и важно. Он, видимо, хотел бы смотреть в глаза, но ощущения ниже заставляют его почти болезненно щуриться и отводить взгляд, а дыхание делают как будто бы рваным. Видно, что не хочет это чувствовать, но чувствует. — У тебя тоже раньше ничего не было? — просто интересно. Ну, и есть желание как-то его успокоить, что ли. Кивает. Может, просто случайно дрогнуло тело? Нет, навряд ли. Тепло от ощущения некоего сходства. Стянуть штаны вниз с его бёдер, а затем и бельё тоже. Действительно большой. Опыта сравнения, конечно, достаточно обширного нет, но всё же. Придвинуться ещё чуть ближе и наклониться к его паху. Как же он восхитительно выглядит в своём недоумении. И ведь не поймёт, если что-то будет сделано не так. От осознания этого становится так легко, так просто. И зачем вообще нужно что-то кроме самого этого чувства?.. Нет, без остального оно не раскроется достаточно явно. Да и соответствующая этому остальному физиологическая потребность первой ступени пирамиды Маслоу всё ещё существует. Полулечь на постели так, чтобы дальше было удобнее. Движения рук возобновляются с новой силой. Так, правильнее было бы уже сейчас позаботиться о защите. Хотя… зачем, в конце концов? Оба одного пола, у обоих ничего не было, а если есть что-то ещё, то и передаться должно было от создателя обоим сразу, ничего нового в карточном мире эволюционным путём за менее чем пять лет гарантированно не могло появиться, биолабораториями никто не увлекался. Собственно, да, не хотелось бы прямо сейчас отрываться от происходящего и пытаться найти что-либо в сумке. У него всё же встаёт. Значит, ему всё же нравится. По крайней мере, его телу — точно. Восхитительно. Касание кожи губами. И ещё одно, и ещё. Оглянувшись, можно увидеть, как он утыкается в плечо лицом, а видимая часть его щёк как будто бы слегка краснеет. — Почему ты не смотришь? Между прочим, я стараюсь, — произносится со слегка нервной усмешкой. Ответа не следует. На возвращение к предыдущему занятию это, впрочем, не влияет. Теперь можно попробовать зайти чуть дальше. Слегка солоноватый вкус. Конечно, а что ещё ожидать от человеческой кожи? Надо чуть глубже. Даже интересно, получится ли взять весь. В любом случае, можно ведь и просто продолжить помогать себе руками. Такие глупые движения, такие бездумные. Всё как будто бы получается само по себе. Он уже. Странно, но вкус почти такой же. Каким-то образом рукав рубашки, и так закатанный, тоже запачкался. Значит, в общем-то, и пальцы можно вытереть об него же. Ничего, под пиджаком видно не будет. Проглотить, но только чуть отстранившись, чтобы он заметил. И, кажется, он правда замечает. Хотя глаза полуприкрыты, сложно понять, куда именно направлен его взгляд. У него такие густые и длинные ресницы. Наверное, просто очень тёмные, от этого такое ощущение. — Ну, как тебе? — полушуточное. Он опять смотрит в сторону. В лошадиной сбруе во время гонок используются специальные детали, мешающие лошади оглядываться. Ему такие нужны. — Тебе понравилось? — чуть более настойчиво. И снова не отвечает. Сжимает губы. Отворачивается. Ладони на его висках, его голова между ладоней. Повернуть на себя. — Ответишь? Он качает головой так, как может в своём положении. Ничего, и так ясно, что он имеет в виду. И ведь всё равно умудряется отводить взгляд. — Значит, не планируешь разговаривать? Уверен? Тогда могу помочь с этим. В сумке как раз есть армированный скотч. Может, стоило и с руками разобраться при помощи него, чтобы помягче? Нет, наручники всё ещё смотрятся на нём достаточно красиво. А ныне существующая конструкция из двух — ещё лучше. Скотч в то же время выглядит нейтральнее и приличнее какого-нибудь кляпа. Вот что хорошо. Значит, теперь стоит встать с его постели, снять заодно рубашку и вместе с ней галстук, оставив на том же стуле, и достать, собственно, из сумки сам армированный скотч и ножницы. — Ты точно не планируешь комментировать ситуацию? Если ты против, я не стану ничего делать. Он как будто бы порывается что-то сказать, но останавливается. Сжимает губы и негромко выдыхает. — Ты хотел ответить? Отвечай. Мне интересно твоё мнение. Просто напряжённо смотрит в глаза. Взгляд… сложно описать. «Негодование» — обычно это слово для чего-то более активного и склонного к проявлению, однако причины, по которым он не отвечает ничем иным, кроме этого взгляда, вполне ясны. Тем не менее, всё ещё не произнёс ни слова. Следовательно… — Как вижу, тебя всё устраивает. Пожалуй, помогу тебе воздержаться от ответа. Вот его лицо, снова близко. Вот волосы, который раз зря упавшие на него, требующие убрать их в сторону. Вот его взгляд с беззвучным укором. Вот его сухие, слегка приоткрытые тонкие губы. Пожалуй, одной полосы будет достаточно. В конце концов, что бы такого дало ему вдруг освобождение, если он всё равно ничего не говорит? Придавить конец скотча пальцем, чтобы лучше прилегал к щеке. Затем приподнять его нижнюю челюсть, чтобы прилегала к верхней плотнее и чтобы всё происходящее доставляло ему меньше неудобств. Слегка поморщившись, он смыкает губы, и в этот момент скотч плотно прилегает к ним. Сильно больше и не требуется, остальное можно обрезать. Вот и хорошо. Теперь у него есть прекрасный повод для молчания. В ином случае не слышать его ответов просто отвратительно. — Надеюсь, ты не в обиде. И, надеюсь, ты также не будешь против, если… — договаривать не хочется, всё равно сейчас он поймёт и сам. Из сумки показываются пульт, поменьше и поокруглее, несколько небольших объектов яйцеобразной формы и тюбик некоего вещества, не имеющих каких-либо опознавательных знаков. Теперь сесть на постели меж его ног и окончательно стянуть с него низ. Красивые мышцы бёдер и икроножные мышцы, тоже как из анатомического атласа, всё правильно. Странное удовлетворение от осознания себя более одетым, чем он. — Хотя, наверное, тебе нужно ещё немного времени. Я подожду. Ответа не следует по очевидным причинам. Если уж нужно ждать, можно и сказать за это время некоторые важные вещи. — Пожалуйста, только пойми меня. Я не чувствовал ни к кому ранее того, что чувствую к тебе. Я готов был почти на что угодно, если это значило быть с тобой. Если ты думаешь, что я не вижу в тебе человека, то ты очень неправ, ты один из тех, в ком я в наибольшей мере вижу человека. Иначе мне не было бы сейчас так тяжело, понимаешь? Мне бы очень хотелось, чтобы ты всё это понял. И понял, что я люблю тебя. Ты ведь готов хотя бы предположить, что это так? Успел слегка нависнуть над ним, сильно приблизившись. Наверняка лицо сейчас до жалкого раскрасневшееся, вовлечённое и искреннее, но это не имеет значения. Целовать его пальцы, запястья, плечи, шею. Смазанное касание щекой металла, замеченное поздно. Губы проходятся по его телу цепочкой и, приоткрытые, останавливаются в нескольких сантиметрах чуть выше шеи. Он так близко и одновременно так далеко. Обнять, чуть ли не рухнув на него, ведь опора была на руки. Тела прижаты друг к другу, и можно в полной мере почувствовать сейчас, какой он холодный. Ногти почти впиваются в его спину. Слишком, слишком близко и слишком, слишком далеко. Стало чуть легче. Голова на его груди, это успокаивает. Какое же у него всё-таки красивое лицо. — Я так скучаю, — странное и как будто ни с чем не связанное. Смотрит недоумевающе. Потом медленно и урывками отводит взгляд. Болезненно прикрывает глаза. Касание губами скотча в том месте, где находятся его губы. Как хорошо, не узнает сейчас о такой неловкой глупости, как отсутствие умения целоваться взасос. Вновь медленно отстраниться. Должно быть, уже пришло время продолжить. Ладонь прижимается к его бедру, одновременно с тем плавно двигаясь вниз и внутрь. Так заметна разница в тоне кожи. Тц, волосы. Потом нужно будет сделать всё, чтобы их не было, или хотя бы было не так много. Навряд ли это как-то особенно сложно, все методы уже проверены на себе, хоть и в меньшем масштабе. Вернуться рукой на внутреннюю сторону его бедра. Внезапное осознание того, как же он хорош и как же сильно хочется… Нет, нет, нужно делать всё правильно и по порядку. Каким бы ни было его тело. Те небольшие объекты — вибраторы, округлый пульт — тоже от них, всех трёх. Собраны чуть ли не вручную. Покрытие сверху, правда, пришлось наносить в цехе. Но так надёжнее, никакая влага точно не навредит, а это важно. Даже если разглядывать один из них вблизи, взяв в руку, никаких явных швов на нём нет, все возможные затёрты хорошо. В другой руке тюбик с лубрикантом. Специально никак не обозначен, чтобы не возникло от сочетания с вибраторами никаких слухов. Открывается двумя движениями пальцев. Одна капля относительно быстро падает на более вытянутый конец вибратора, и смазка растягивается струной вслед за ней. Ничего страшного не произойдёт, если немного останется на простынях. — Ты ведь хочешь? — взгляд резко переводится на него. Он удивлён. Кажется, наблюдал за предыдущими действиями. Если так, то у него неплохой прогресс. Теряется на пару секунд. Потом неловко кивает. Он правда..? Нет, просто боится и хочет, чтобы всё закончилось быстрее. Всего лишь понял, что ему говорят. Как горько и грязно. — Только не лги, это ещё хуже. Всё равно нет сил смотреть дальше ему в лицо сейчас. Снова к его телу. Лубриканта уже достаточно, пожалуй, можно отложить. Как же удобно, что он ничего не ел всё это время, не нужны никакие дополнительные приготовления. — Расслабься, — коротко и глуховато, не глядя на него. Кажется, правда смог слегка расслабиться. Вибратор медленно вводится внутрь. Возможно, с усилием. Вошёл. Да, полностью. Поставить на самый слабый режим. Чуть сильнее сдвигает ноги. Как же он хорош, как же хорош. Рука на его бедре. Чувствуется напряжение в его теле и легкое подрагивание. Кажется, у него встаёт снова. Можно задуматься и о втором вибраторе. В конце концов, они ведь беспроводные и, должно быть, поместятся и так без каких-либо проблем. И почему всё это так странно? Разве хотелось изначально чего-то иного? Хотелось, но говорить стоит только о том, что могло бы случиться в действительности. Это оптимальный вариант. Максимум. Нечто большее принципиально невозможно. Бесполезно, глупо, даже опасно думать о невозможном. Смазать второй и ввести так же. Спустя минуту за ним следует и третий, последний. Пока все работают наименее интенсивно. Теперь перевести в режим чуть посильнее. Он слегка прогибается в спине, вжимает живот и прикрывает глаза. Сразу отворачивается ещё раз. Туда же, в сторону, уводит и локти, насколько возможно. Взять его под руку, верхнюю, крайнюю, и вжать его локоть в подобающее место на подушках, а не локте второй руки. Чтобы не мешала видеть его лицо. Его лицо, к которому всё ещё просится слово «благородный», будто для этого такое слово и придумали, и только потом оно было отягощено какими-то ненужными иерархическими смыслами. У него красивое тело. Да, разумеется, хочется. Как же сильно. Так неправильно сильно. Если бы не контекст, нельзя было бы позволять себе так много. Такое надо заслужить — и всё уже заслужено. Да, вот он, прямо здесь. Можно сделать что угодно. И это тоже можно. Всё проще, чем кажется. Отключить вибраторы на время, пускай у него будет передышка. Бледные и тонкие пальцы, путаясь, расстёгивают ширинку топорщащихся бурых брюк. Всё это почти нереально, но каким-то образом происходит. Желание спросить его о чём бы то ни было возникает и тут же отметается. Бессмысленно. Бессмысленно и даже вредно. Да и, наверное, ему уже всё равно. От этой мысли отчего-то как будто бы легче. Пожалуйста, пусть ему хотя бы будет уже всё равно. Брюки стягиваются ниже, затем вовсе оказываются на стуле с пиджаком и рубашкой. За ними следуют и боксеры. Странно ощущать себя настолько открытым, ощущать собственную чрезмерную наготу. Никто до него не мог бы увидеть так много. Именно по этой причине особенно тяжело осознавать, что ему наверняка всё равно. У него красивое тело. Даже смешно думать об этом так часто, но с чего бы не думать о правде? Возможно, ему бы пошло чуть меньше мышц. Но ведь и так тоже весьма, весьма неплохо. Придвинуться ближе. Сидя меж его ног. Если вдруг случилось бы ощутить уважение хоть к одной религии мира, пришлось бы мысленно божиться минуты три подряд. Впрочем, уважение, к счастью, не торопится появляться. И то хорошо. Обнять руками его бёдра. Он чуть холоднее обычного человека; почему тогда так жарко? Кто бы мог подумать, что действительно по ощущениям становится как будто жарче в такой момент?.. Какая же глупость. Какая же мелочь. Нельзя сверх меры концентрироваться на подобных мелочах. Разница в размере слишком очевидна. Отвратно выглядит. Хотя, пожалуй, не стоит быть настолько категоричным. Просто разница в размере, которая иногда бывает у людей. Абсолютно нормальная разница в размере. Ну да, практически вдвое. Может быть, и не практически. В любом случае, какой бы то ни было размер в принципе не имеет значения вне голов некоторого числа идиотов. Они так близко друг к другу, что можно ладонью обхватить оба. Именно это и происходит. Нет, продолжать так — плохая идея: нужно успеть хоть что-то действительно сделать, чтобы не выглядеть перед ним невероятно глупо. Тогда снова взять смазку. Вот, хорошо, такого количества точно будет достаточно. Можно попробовать сначала войти пальцами. Нет, глупость, это не имеет смысла. Он уже готов. Если и нет, сам факт того, что его тело значительно больше, определённо позволяет беспокоиться о нём не так сильно. — Ты действительно готов? — всё же вырывается вопрос. Его щека всё ещё на подушках. Непонятно, куда он смотрит. Это кажется опасным. Нет, он не может сейчас причинить вред. Если вдруг и причинит, прекрасно ведь сам понимает, что ему точно не станет от этого лучше. Как будто не услышал. Хоть бы притворно кивнул, как до этого. — Я спрашиваю, ты готов? Молчит. Снова. Это начинает раздражать. — Ты должен ответить, готов ли ты, — голос звучит жёстче. Любой понял бы, в чём может проявиться это «должен». Но он, видимо, не понимает до сих пор, какое простое действие от него требуется. — Кивни. Не реагирует. Он точно в порядке? Нет, ему не нужна помощь, он смотрит прямо и слегка переводит взгляд от точки к точке, что заметно даже отсюда при достаточном желании заметить. Видимо, это просто упрямство с его стороны. Как глупо и отчасти неправильно, но как одновременно с тем… достойно выглядит подобное. Пусть будет, можно просто продолжить. Пусть это снова будет «молчание — знак согласия». Как же близко. Хочется ещё ближе. Да, как и стоило ожидать, входит довольно легко. А он уже, чем можно было представить. Как странно действительно самому об этом думать. Но неужели не заслужил? Ведь заслужил, и при том наичестнейшим путём. Теперь всё можно. Можно и глубже. Не глядя, найти на простыни пульт от вибратора. Сначала на режим послабее. Наверняка он чувствует себя отвратительно от того, что его телу нравится происходящее просто из-за физиологии. Не те мысли. Пусть теперь будет следующий по силе режим. И, конечно, стоит продолжать двигаться самому одновременно с этим. Снова закрывает лицо локтем. Забыл, что так неправильно? В любом случае, даже не хочется ничего с ним делать, чтобы изменить настоящее положение дел. Пускай закрывает. Третий режим, ещё не задействованный ранее. Его спина снова отрывается от простыни. Он издаёт какой-то невнятный из-за скотча звук. А ведь до этого молчал. И почему только он так хорош? Почему так хорош не мог бы быть кто-то доступнее, кто-то, хотя бы способный ответить взаимностью? Немного жаль, но выбора нет всё равно. Провести пальцами по его груди, прессу, спуститься вниз. Не получится закончить вместе, если не помочь. Его тело так подрагивает в ответ на «помощь». Хотя бы физически ему нравится. Конечно, явно не только ему. Приятно не только быть в нём в принципе, но и наталкиваться внутри головкой на последний из вибраторов. И насколько же лучше всё делает тот факт, что приятно и ему. Физически — точно. Психологически — вопрос времени. И до того не очень быстрый темп замедляется, толчки становятся интенсивнее и глубже. Вибраторы, пожалуй, уже можно выключить. Рука мгновенно перемещается от пульта к его члену. Интересно, нравятся ли ему сейчас такие тонкие пальцы? Остаётся надеяться, что да. Окончено. Он ведь наверняка должен был заметить из-за разницы в температуре. Очень непривычные мысли, и одновременно от них почему-то неожиданно хорошо. Так, нет, он ещё не успел. Рука чуть устала, но нужно продолжить. Вот, теперь и он тоже. Прерывистое дыхание заметно по его грудной клетке. Он будто бы старается перевести дух. Колени слегка дрожат. Его волосы, разметавшиеся по подушкам. До боли красивый. Вибраторы ещё в нём. Надо достать. Или пусть разберётся сам? Нет, без помощи рук это должно быть сложно. Не стоит его заставлять, тем более, что и самому легко всё сделать. Электромагнит изначально нужен был для большего удобства хранения, но теперь, видимо, оказался ещё полезнее, чем задумывалось. Придвинуть пульт, чуть помочь себе пальцами. Отлично, выходят, один за другим. В белом, особенно ближний. Провести тыльной стороной ладони по его прессу, как бы вытирая. Нет, вытирать руками неправильно. Нужно достать из сумки салфетки. Заодно и для остального. Отчего-то странно и тяжело отстраняться от его тела сейчас, вставать с постели. Но получается. Получается нашарить в сумке упаковку салфеток и вернуться. Вытереть всё, что требуется. Отчего-то мерзко от всего этого, от себя и, кажется, немного даже от него. Самое худшее, что это чувство никак не вытереть и не смазать. Из упаковки вынимаются ещё салфетки, чтобы вытереть свои руки, полностью, чтобы вытереть всё, что относится к произошедшему, но сделать это до конца как будто бы не получается. Отвратительно. Стоп. Какое же бессмысленное и глупое поведение. Должно быть стыдно перед ним за такое. Сам ведь себе разрешил. В чём тогда проблема? Теперь так можно. Теперь так нормально. Теперь так и правильно. Теперь так и должно быть. Победу должно быть легко принимать. Надо просто смириться. *** Ты решил остаться на ночь. В апартаментах та самая абсолютная темнота. Но спать сложно. Твоя голова на его груди. Впервые лежишь в постели не прямо. Даже интересно, не затекли ли у него запястья слишком сильно и смог ли он впервые за несколько суток уснуть? Ты думал освободить ему руки на ночь, но в таком случае он бы определённо свернул тебе шею без оглядки на последствия для себя. Пришлось оставить так. Скотч — ещё ладно, уже не особо нужен. Взгляд в тёмную пустоту. Всё ещё не спится. Насколько же всё было бы легче, если бы только он был способен понять. Не принять, не посочувствовать, не простить, просто понять. Как всё это отвратительно сложно. И неправильно. Не забывай. Ты только что совершил то, что было бы преступлением в реальном мире. Это аморально. Даже если другого выхода не было. Ты… и всё-таки это действительно было правдой. Ты отвратительный человек. Ты отвратительный человек. Ты отвратительный человек. Ты… — Я люблю тебя, — и зачем ты сказал это? Вот глупость. Он тебя и так ненавидит. — Заметно, — хрипловатое и усталое, но всё ещё уверенно-саркастичное. — Я надеялся, что ты наконец спишь. — Зря. Да и с чего бы? Действительно, с чего бы ему спать? Он наверняка считает тебя неадекватным и способным его убить, ненамеренно — точно. Ты сам виноват. Кому ещё быть виноватым? Те отношения, что были у него с валетом, тебе и так не светят. Может, пятый чувствовал то же самое, просто нашёл компромисс? Навряд ли, слишком уж он недалёкий для такого. Да и второй такой же компромисс при его жизни построить не удалось бы точно. Он бы мешал. И почему ты опять думаешь о его валете? О жалком идиоте, который навряд ли осознавал сам, насколько удачлив? Думать надо совсем о другом. Стоит ли переводить его в Куроград? Его понимание своих же апартаментов теперь и так отравлено заточением в них. Ему больше некуда возвращаться, кроме прошлого. Это хорошо. Это то, что надо. И, кажется, он больше не планирует бунтовать всерьёз — боится. Вот именно, он наконец-то боится тебя. Смотри, ты получил то, чего, как тебе долгое время казалось, ты искренне хотел! Почему ты не счастлив? Более того, в Курограде с ним можно будет видеться чаще. От этого лучше и тебе по понятной причине, и ему для хоть какого-то общения. Потом можно будет просто взять его к себе, если или когда это будет в принципе осуществимо. От этих мыслей одновременно так хорошо и так гадко. Нет, а что ещё тебе с ним делать? Ты же можешь. Ты же хочешь. Пожалуй, ты даже имеешь право. Почему «даже»? И так имеешь. В чём проблема? Это только твоё дело. Кого ещё должны касаться твои решения, кроме тебя и его? Вы и так с этим разберётесь. Ты не можешь быть виновен в любом случае. Это. Твоё. Дело. — Я виновен.