Виновен

      — Кажется, уже утро. К этому времени должны были принести завтрак. Тебе в любом случае нужно сейчас хоть немного поесть, — говорю негромко, спокойно и, наверное, даже монотонно. — Вставать нужно нам обоим. Тебе сейчас наверняка станет плохо от целой порции, а я и так ем меньше, чем здесь принято подавать. Хватит на двоих.       — Ты же говорил, что туда что-то добавляют, — удивляется он.       — Там всё совершенно безвредно. От этого тебе было бы легче.       Сажусь в постели. Он всё ещё красивый. Пускай вчера ничего не было. Так намного легче думать.       Беру со стула очки и надеваю брюки. Здесь можно будет где-то погладить вещи? И тогда хорошо бы для начала постирать… Нет, навряд ли выйдет.       Наручники. Он же до сих пор в них. Наверняка очень сильно затекли руки. Ужас, настолько долго пробыть вот так… да нет же, это для собственной безопасности. Это необходимо. Вот и ключ. Освободить обе его руки. Может, заодно и другие наручники убрать в принципе, чтобы ни о чём не напоминали? Да, пожалуй, стоит. Ключ подходит и к тем, и к другим. Удобно.       Он растирает запястья, глядя в сторону. Следы именно на внешней стороне руки. Вот что на самом деле будет напоминать. Интересно, кому из нас от этого хуже?..       Будто бы просто откладывая в сторону, пододвигаю к нему его вещи. Он смотрит непонимающе, но одевается. Красивый. Если бы только всё было иначе…       Отворачиваюсь, тряхнув головой. Встаю, не глядя бросаю наручники в сумку и иду в столовую. Надеюсь на то, что он последует за мной.       Очень странное и неприятное ощущение, как будто что-то не в порядке в голове. Из-за того, что мне так и не удалось уснуть, зная, что не спит он? В таком случае надо постараться найти здесь кофе, хоть он и помогает в последнее время всё хуже и хуже. Пик тоже занятой человек… был занятым человеком довольно долгое время, а потому у него определённо должен где-то иметься кофе.       Из-за того, что за всё время наблюдения эти шкафчики так и не были открыты ни разу, их содержимое пока оставалось для меня загадкой. Впрочем, её не так сложно раскрыть. Странно, но кофе нет на видном месте ни в одном из шкафчиков. Придётся дождаться Пика.       Да, на столе у стены с едва заметной в неактивном состоянии дверцей стоит еда. Выглядит как мясо. Они действительно научились делать синтетическое мясо. Смотрится довольно хорошо. Давно не пробовал чего-то настолько похожего. Неужели ему так хотелось именно мяса, что в этом их технологии обогнали наши? Какая прелесть. Полезно знать о его вкусах.       Места у стола есть с трёх сторон для трёх человек соответственно. Значит, получится сесть с ним друг напротив друга. Очень хорошо. Надо только разложить столовые приборы надлежащим образом.       Он заходит. Смотрит на меня как на неизбежное зло. Хочу что-то сказать невпопад, но опомниться удаётся довольно быстро. Затем он смотрит на одно из мест за столом. Проходит и садится, не спрашивая ничего.       — Где у тебя стоит кофе?       — Где-то должен? Я не пью его. Горький и всё равно не действует.       Конечно. Значит, у него нет никаких зависимостей. Даже столь малая и вполне допустимая отсутствует напрочь. Даже при том, что могла бы принести определённую пользу. Он неправ во всём, но одновременно с тем идеален даже в этом. Нет, нет, он, конечно, не может быть идеален в полной мере. Из-за взглядов, как минимум. Но…       Он смотрит непонимающе. Да, навряд ли поверил моим словам. Мне определённо надо сесть за стол и попробовать еду первым. Это и делаю. Вкус, как ни странно, вполне достойный. А ведь здесь, кажется, умеют готовить.       После этого он присоединяется и тоже неуверенно пробует мясо на вкус. Сомневается. Наверняка боится, что я всё равно каким-то образом его обманываю. Но наверняка ему очень сильно хочется есть сейчас. Осторожно отрезает ещё немного и, судя по всему, старается жевать медленно, чтобы заметить любой странный привкус. Забавный.       — Что-то не так? — отрываюсь я от еды, стараясь не улыбаться.       — Ты сам сказал, что мне сейчас не стоит есть много.       — Хорошо, хорошо. Правильно делаешь.       Чуть прикрываю рот рукой и, надеясь, что он не заметил, что я улыбаюсь, перевожу взгляд на пищу. На вид напоминает говядину. Надо будет сделать такую же, когда мы будем в Курограде.       Молчим оба. Как будто сейчас что-то случится. Невольно поднимаю на него глаза. Кажется, ему уже лучше. Хочется провести рукой по его щеке. В поле зрения случайно попадают его руки. И следы. Нет, не стоит.       Тарелка пуста. Теперь можно начать, наверное.       — Я… поступил неправильно. По большей части соглашаюсь с тем, что ты наверняка хотел бы сейчас обо мне сказать.       Он смотрит удивлённо. Скорее всего, не понимает, к чему я веду. В общем-то, я бы тоже не понимал на его месте.       — У меня есть предложение. Если ты того хочешь, я бы мог больше не приезжать. Конечно, дать тебе возможность организовывать что-то, взаимодействовать с жителями твоей страны при этом было бы с моей страны довольно неразумно. В общем, всё могло бы остаться так, как было предыдущие два дня. Я бы разобрался со своим… своими интересами сам, так, чтобы это никоим образом тебя не касалось. Подходит ли тебе этот вариант?       Не знает, что ответить. Возможно, не до конца понимает, каковы мои условия. Насколько же было бы легче, если бы он всё мог понять сам. — Какова альтернатива? Что ты планируешь делать в ином случае? — подаёт он голос.       Действительно. Что я планирую делать в ином случае? Не повторять же ежедневно то, что произошло вчера. Не только его жалко, но и я сам не буду в состоянии совершить нечто подобное снова. Наверное, стоит…       — Буду рядом. Тебе ведь и само это отвратительно. Я прав?       — Возможно, однако твой первый вариант не намного лучше.       Если бы я ещё держал в руках столовые приборы, они бы в этот момент звонко ударились о тарелку. Он. Не считает. Моё присутствие. Худшим, что может с ним произойти. Это не так много, конечно. Но это хоть что-то. Это больше, чем то, на что я рассчитывал.       Наверное, догадывается по выражению моего лица, что я жду пояснений.       — Свободу ты и так не предлагаешь. Регулярное общение с тобой… явно не лучший опыт, но это всё ещё лучше, чем полное отсутствие какого бы то ни было общения и какой бы то ни было связи с внешним миром. Так я просто не выдержу.       По коже пробегают мурашки. Я не знаю, что отвечать. Он правда выбрал меня? Он говорит обо мне жестокие и, пожалуй, во многих случаях оправданно жестокие вещи, но он всё равно выбрал меня. Выбрал, независимо от его пояснений к своему выбору. Сам смотрю вниз, не на него. Нет, он серьёзно? Это правда то, что он имел в виду?       — Значит, ты выбираешь..?       — Да, я выбираю не сидеть в одиночку взаперти всю свою оставшуюся жизнь в карточном мире.       Значит, он верит, что мы будем освобождены. Вот оно что. Вот откуда он берёт силы бороться. Что ж, это многое объясняет. Звучит почти как религия.       И он правда имел в виду именно то, о чём я подумал. Это было вполне логично, но… Он действительно выбрал меня. Он сказал это всерьёз. Это он и имел в виду. Звучит почти как взаимность. Отчего-то очень хорошо.       — Как ты относишься к перспективе жить в Курограде? — сразу же жалею, что спросил, но пусть звучит так.       Пауза. Он смотрит слегка удивлённо. Задумался? Просто не понимает?       — И ты не боишься? — наконец усмехается он.       — Сейчас? Нет. Но я рад, что ты так высоко себя оцениваешь — я даже согласен с твоей оценкой. И я бы действительно боялся, если бы меня не окружали живые подтверждения моего превосходства.       Поправляю опять чуть съехавшие очки. Улыбаюсь ему. Наверное, возмутится сейчас. Но неужели он думает, что я неправ? Неужели я сказал что-то, что не соответствует действительности?       — Ожидаемая реакция, — слегка усмехается и отводит взгляд, подняв брови. Конечно, сами по себе его брови всё ещё не выглядят как поднятые, но в сравнении понять точно можно.       — Я так и не услышал ответ. Согласен ли ты?       — Не против. Слишком устал быть здесь за последние дни.       Сработало.       — Хорошо. У тебя здесь есть библиотека. Я хочу посмотреть, что там. С камер плохо видно. Ты идёшь со мной, похвастаешься.       Встаю, чтобы выйти из столовой. Уже перед дверью оглядываюсь, чтобы убедиться, что он тоже выходит. Всё так. На губах, кажется, снова проступает лёгкая улыбка, и наши взгляды встречаются. Направляемся в его библиотеку.       Скамья прямо у окна. Да, хорошо спланировано. Рядом какое-то растение без известного мне прототипа из реального мира — так и не удалось понять, даже увидев вживую. Собственно, полки. Ага, на этой, видимо, книги, написанные в самой Империи Пика. Их так много, что можно делить по темам?.. Очень неплохая работа.       — Не думал, что твой народ слишком хорош для тебя? — тихо усмехаюсь, оборачиваясь к нему. — Ими написано уже так много, хотя времени прошло… — я не договариваю, ведь мы оба знаем, как мало.       — Нет, не думал, — он сидит на лавке, облокотившись о подоконник. Смотрит вниз. Солнце за его спиной красиво очерчивает силуэт.       Я отчего-то совсем забыл, что в его стране намного больше людей. Да, это стоит учитывать, как и то, что у всех них не было ещё написанных книг. Да и о чём тут? Вот раздел с архитектурой. Разумеется, всё это было полезно. А здесь…       — Неужели ты действительно знаешь латынь? — продолжаю разглядывать корешки книг. Достаю одну с латинским названием в переплёте с эффектом позолоты. Прелесть. Одновременно с тем ужасно непрактичная.       — Parum, — и слышится лёгкий смешок.       — Переведи.       — Немного.       — Но всё же, видимо, побольше моего, — усмехаюсь сам.       Если б только кто сказал мне заранее, что я должен выучить латынь… Отвратительно ощущать однозначное и очевидное превосходство другого человека в чём бы то ни было.       Продолжаю просматривать полки. На этой штуки три… нет, четыре с названием «Император», и это не считая других, более развёрнутых вариантов с тем же смыслом. Его люди, видимо, любят его? Неудобно. Хотя нет, не стоит торопиться с выводами: стоит учесть, что население Империи Пика достаточно велико, чтобы за пару лет смогло набраться несколько желающих понравиться власти. В свою очередь тех, кому не нравилась власть и кто сам не нравился ей же, сложно сосчитать с должной точностью по иным причинам. Так что, пожалуй, всё в полном порядке. Здесь нет причин для беспокойства. Никаких. И бунта тоже бояться не стоит.       — Я до сих пор не понимаю, что всё это должно значить. Зачем? — раздаётся сзади его хрипловатый голос.       Вновь смотрю на него. Замечаю сцепленные в замок пальцы рук, которые он держит меж колен. Следы на запястьях. Нет, не думать об этом. Чуть улыбаюсь, также заметив, что он хочет встретиться взглядом.       — Прости.       — Это серьёзный вопрос.       — Не знаю, какого ответа ты ждёшь, — и здесь я честен, хотя из-за нервного смешка он наверняка решил иначе.       — Ты… нет, правда. Ты вёл себя как нормальный человек. Всё это время. Что изменилось?       Он увидел. Он тоже так считает. Всего несколько часов за всю мою жизнь. Один раз я позволил себе хоть что-то — и это уже ошибка. Это уже проблема. Этого уже слишком много. Это уже отвратительно. Я один раз сделал то, чего хотел — и я провалился. Я не имел и не имею права. Это недостойно идеального… нет, правильного человека, лучше называть так.       — Для остальных — ничего, — в общем-то, так оно и есть. Заметно, что он удивляется, когда тоже это осознаёт.       Но что дальше? Неужели я вовсе не смогу? Неужели это конец для правильного человека? Неужели у него никак не может быть такого в прошлом и уж тем более в настоящем? Я не знаю. Я правда не знаю. Надо думать дальше.       Если бы здесь можно было создать что-то, чего нет в твоей памяти, особенно то, для чего не знаешь даже названия, тогда можно было бы искать ответ в философской литературе и подгонять под свои взгляды. Но то, что можно создать генератором, увы, не даст ничего стоящего. Всё бы соответствовало идеологии, это хорошо, но новых для себя мыслей там не найти. Просто собственные записанные мысли, зачастую даже записанные криво. Уже пробовал, так что могу говорить с уверенностью.       — Но почему ты ни разу даже не пытался заговорить со мной раньше? Почему всё… это произошло настолько внезапно?       — Разве я не объяснил ещё вчера? Мне не нужно было личное общение, чтобы понять тебя. Большую часть информации я получил и так, наблюдая за тобой на съездах, не навязываясь и при этом не тратя своё время зря. Видеофоны, если ты забыл. Да и разведка помогла неплохо — я не запрашивал ничего конкретного, они сами часто приносили то, что было полезно не только в стратегическом плане. Зачем спрашивать, если твой ответ или отсутствие ответа я и без того знаю? К равноправному сотрудничеству ты бы относился с большим подозрением и готов был бы в любой момент прервать его, уже воспользовавшись определёнными выгодами. От какого-либо рода нерасторжимого и частично ограничивающего действия сторон союза прямо отказался бы, посчитав, что я хочу отнять у тебя свободу. Скажи мне, если я неправ. Скажи, если я тебя не понял. И скажи, если в этом был бы хоть какой-то смысл. Только учти, что я уже устаю повторять одно и то же.       Пока он думает над сказанным, наконец отхожу от полок — там было не так уж и много интересного — и опускаюсь на лавку у окна. Нет, так слишком близко к нему. Отодвигаюсь в сторону. Он смотрит непонимающе.       — Мне нужно не так уж и много ответов. Всего лишь один: чего ты хочешь, в конце концов? Как относишься ко мне? Если хорошо, то почему сделал всё это? Если плохо, то почему пытаешься меня понять? Если нейтрально, актуальны оба вопроса. Я никак не могу понять логики твоих действий.       — Считаешь, что я действую иррационально? И, по-твоему, сам я не заметил? Что же, спасибо, осведомил о том, что я и так ненавижу в нынешнем себе, может, даже сильнее некоторых конкретных поступков.       И для чего вообще он сказал об этом? Мне и так плохо, а он снова давит. Я и так честен с ним, как никогда не был ни с кем другим, а он…       Пульт в кармане. Так, нет, нельзя. Отвратительная, неправильная мысль. И так причинил ему достаточно вреда, чтобы сделать это снова без угрызений совести. Слегка тошнит от осознания того, что я вообще об этом подумал. Смотрю на его руки. Всё ещё видны следы на запястьях. Ну конечно.       Я просто хочу уйти. Почему он не назвал это единственным приемлемым вариантом, когда я предложил? Вышло бы, что я, осознав свои ошибки, прислушиваюсь к его мнению и больше не трогаю его. Хорошее завершение. Просто идеальное. И всё, я снова хороший, правильный человек. У которого теперь нет врагов более серьёзных, чем неидеальность союзников. Это было бы так правильно и просто. Просто и правильно.       Но нет. Он хочет хоть какой-то свободы, хоть какого-то общения с людьми. Его можно понять. Однако… он серьёзно хочет общения со мной? Да, ему ведь нужны мои страдания. Он хочет видеть их в ответ. Справедливый обмен.       — Я говорил совсем про другое, — звучит даже слегка удивлённо.       — Какая вообще сейчас разница?       — Ты… — он смотрит оценивающе пару секунд, как будто бы силится разглядеть во мне что-то новое. Кажется, хотел продолжить, но замолкает.       — Ты сбил меня с пути.       — С какого к чёрту пути?!       — Верного.       — Я не понимаю тебя. Мне казалось, что я могу понять, но… я правда не понимаю. При том, что честно пытаюсь.       — Здесь холодно. Я возьму вещи.       Быстро ухожу из комнаты. В конце концов, это правда — здесь действительно прохладно. Да и в целом не так уж и приятно, оказывается, сидеть рядом с ним без рубашки. Даже при том, что единственная в наличии грязная. Надо было взять запасную. Ладно, нечего жалеть, кто бы знал, как именно всё будет.       Надеваю то, в чём приехал. Не хочется и дотрагиваться до этого рукава. Ладно, под пиджаком всё равно не будет видно. Ужасный аргумент. Я же чувствую, и не важно, видят ли это другие. Так, нужно ещё завязать галстук. Но сначала — умыться холодной водой. Должно помочь.       Это я и делаю. Галстук завязываю тоже в ванной, другого зеркала поблизости не найти. Зачем-то касаюсь пальцами гладкой поверхности. Этот человек напротив — он..? Да. Да, определённо.       Надо позвонить. Наверное, Курон беспокоится. Приятно осознавать, что хотя бы он точно думает обо мне хорошо. От этого так тепло. Чуть улыбаюсь, пока ищу специальный передатчик в сумке. Кажется, у нас слишком много разной техники.       — Товарищ Куромаку? Штаб на связи.       — Можно без этого. Не посмотрел записи с камер сам?       Теряется и молчит пару секунд. Связь в порядке, сейчас не должно быть помех, значит, причина не в них.       — Это к лучшему. И не смотри недавние. Остальным тоже не открывай доступ, следи за теми, кто может это сделать.       — Да, понял.       — Я хочу привезти «П» в Куроград.       — Товарищ Куромаку, всё в порядке? Что-то случилось?       — Нет, просто мне нужно, чтобы он был в Курограде. Так удобнее. Никаких проблем, я повезу его в наручниках, шокер при мне, так что справлюсь и один. К тебе только просьба — подготовь комнату 48 головного корпуса.       — Рядом с вашей?       — Да. Насколько я помню, она сейчас должна быть свободна, так как её бывший жилец переведён в рабочий корпус «D» ещё месяц назад. Я прав?       — Именно так.       — Отлично. Просто приберитесь там и обеспечьте должную безопасность. Надеюсь, понятно.       — Да. Товарищ Куромаку…       Он правда беспокоится. Нет, это норма, он буквально с самого начала создан как мой помощник, такова его основная задача. Даже слегка больно осознавать. Глупость. Всё в порядке. Просто передаю условный сигнал, чтобы он был уверен.       — Нет, Курон, никаких помех на видеофоне. Кнопка тоже не запала. Более того, я сейчас один в комнате и он даже не слышит, всё в полном порядке. Поверь, мне сейчас не требуется помощь. Но я благодарен тебе за бдительность. Хорошая работа. А теперь отключаюсь.       Если ещё и он меня не поймёт, будет совсем плохо. Надеюсь, мне удастся всё объяснить.       — «Он даже не слышит»?       Вздрагиваю от голоса за спиной. Надо было следить за дверью, а не отворачиваться к окну. Надеюсь, он не услышал слишком много и не считает меня ужасным человеком. Хотя… он и так наверняка считает. А вот всё же задумываться о своих эмоциях, не обращая внимания на окружающую действительность, явно не стоило.       Оборачиваюсь. Он стоит в дверях. Какие же у него широкие плечи. Как же красиво спадают на них его волосы. Как же отвратительно то, что я это замечаю.       — Да, мне нужно было обсудить некоторые вещи со своим помощником. В их числе был и твой переезд в Куроград, однако другие затронутые темы не касаются тебя напрямую и могли не быть предназначены для твоих ушей. Какие ещё вопросы? — кладу передатчик обратно в сумку и поднимаю взгляд на него, всё ещё стоящего в дверном проёме.       — Все предыдущие, — отвечает он холодно и пытается сверлить меня взглядом в ответ. Он серьёзно считает, что смотрит достаточно угрожающе? Ладно, есть вероятность того, что это действительно могло бы работать при определённых условиях.       — Напомни.       — Зачем ты это делаешь? — наконец заходит он в комнату.       Зачем я это делаю? Знать бы теперь самому.       — Что именно?       — Не притворяйся идиотом. Зачем я тебе нужен?       — Мне хочется быть с тобой. Очень сильно, — лгать незачем. Пусть лучше знает.       — Мы даже не общались раньше. Всё-таки зачем?       — Если до сих пор не понял, не поймёшь никак. Уж извини. Я объяснил так, как мог. Следующий вопрос.       Он смотрит возмущённо, что делает его лицо ещё красивее. Не видеть бы этого. Интересно, если бы я ослеп, получилось бы у меня избавиться от такого восприятия его? Наверняка бы начал романтизировать что-то ещё. Голос, может быть. Может, его тело, если бы мой самоконтроль провалился и я дотронулся бы до него. Отвратительно. Хочется вырезать это из себя. Уничтожить то, что отделяет от правильности, выходит за рамки идеальной формы. Увы, физически это сделать невозможно. Психологически… только знать бы, как.       — Почему ты относишься ко мне настолько странно? Уж точно не хорошо, но в то же время, кажется, и не плохо.       — Суть та же. Тебе не понять этого. Дальше.       — Кажется, у меня есть шанс разве что на один внятный ответ. С какого такого пути я тебя, по твоему же мнению, сбил?       Правильно спрашивает. И для чего только он настолько умён? Если бы не был, я бы стоял сейчас намного ближе к идеалу, он не смог бы никак меня отвлечь. Если бы и смог, хоть я и сомневаюсь в своей способности испытывать симпатию к людям небольшого ума, всё это было бы хотя бы не так тяжело. Но я отвечаю:       — Знаешь, по-моему, мир был бы намного лучше, если бы все люди соответствовали определённому образцу морали. Если бы все всегда знали, чего ждать друг от друга. Если бы никто не был способен… совершить преступление. Так ли это? Я сейчас задаю закрытый вопрос.       Сажусь на кровать и взглядом приглашаю его сесть тоже. Он действительно следует за мной. Кажется заинтересованным.             — Пускай это будет так. Что дальше?       — Чем шире рамки данного образца, тем больше места остаётся для лицемерия и притворства. Значит, они должны быть как можно чётче, уже и яснее. Это логично?       — Допустим, — второй раз уклоняется он от согласия.       — «Да» или «нет»?       — Пусть «да». Можешь продолжить.       — Не могу. Собирайся. Нам надо ехать.       Встаю, не глядя на него. Поднимаю сумку с пола и закидываю на плечо. Мы сейчас выйдем. Там нет камер. Кажется, я всё-таки боюсь. И при том слишком сильно. Пульт на месте. Провожу по кнопке большим пальцем. Если это будет что-то серьёзное, я смогу… нет, не стоит. Навряд ли он действительно что-то планирует.       — Так скоро?       — Да. Если тебе нужны какие-то вещи отсюда, можешь взять с собой. Имею в виду то, что безопасно для окружающих.       — А я уж планировал забрать половину оружейной, — он чуть усмехается.       — Плохо шутишь. У него самого и то лучше получается. Так тебе есть что брать? Все очевидно необходимые вещи там уже есть.       Он задумывается на секунду. Чуть приподнимает брови и качает головой. Это хорошо.       — Извини, но мне необходимо сделать кое-что ещё. Подай руку.       Достаю из сумки наручники. Он не делает того, что сказано, но не сопротивляется, когда я застёгиваю одну из их частей на его запястье. То же и со второй.       — Мне пришлось пообещать Курону, что так будет. Прости.       — И неужели тебе правда не всё равно, что я думаю?       — Именно это я и пытался донести. Рад, что ты наконец понял. А теперь идём.       Тяну за цепь наручников. Как же глупо мы наверняка сейчас выглядим со стороны. Неважно.       Идём по коридору. Молча. Слышны только наши шаги. Я оглядываюсь на него. Он смотрит вниз со смятением и досадой. Могу понять.       — Мне жаль, — делаю вид, что и не оборачивался. Вместо ответа из-за спины слышится нечто вроде скептичного «Пфф».       Хорошо, что мне заранее отправили карту и теперь можно обойтись без сопровождения. Я просто иду по ней. Этажи здесь переключаются довольно удобно.       Жаль только, что везде одни лестницы. Если у них есть хорошая военная техника и даже компьютеры, почему бы не быть и лифтам? Лифты намного проще и сильно облегчают жизнь. А уж с учётом высоты замка… нет, здесь уж никоим образом не выйдет объяснить логически их отсутствие. Эти лестницы, пожалуй, действительно красивые, но не настолько, чтобы человек вроде Пика решился заменить ими все лифты в настолько огромном здании. Ноги уже очень сильно устали. Да и, в конце концов, как бы такое вообще могло работать? Это ведь ужасно неэффективно. Шторы понять можно, но это…       — Почему у вас нет лифтов?       — Он есть.       — Серьёзно?! Почему тогда не отмечен на плане? — я останавливаюсь и оборачиваюсь к нему. Из-за лестницы он кажется ещё выше. И почему я вообще обращаю внимание?..       — Я не знаю, какой план раздобыли ваши, но на планах для тех, кто здесь работает, обычно указан «экстренный спуск».       — Веди туда.       — Там для активации требуется код, сменяемый ежемесячно в целях безопасности. У меня его нет, я всё равно не пользуюсь лифтом.       То есть, мы продолжим спускаться пешком?! Хорошо, хорошо. Подниматься было хотя бы интересно, потому что я видел всё вокруг впервые и спал до этого ночью.       Нет, и всё же: почему он настолько правильный? Почему он ведёт настолько здоровый образ жизни? Почему он частично опережает меня в погоне за идеалом, даже не участвуя в ней? Почему так досадно видеть это в нём, но так сложно было бы игнорировать? Зачем он делает это?       — Почему не пользуешься, если он у вас есть?       — Скажем так, не люблю лифты как концепт, — он чуть усмехается. — Один раз пробовал здесь проехать на нём, понял, что больше не буду никогда. Напоминает о той чашке, под которой мы сейчас заперты. До жути неприятно. Кстати, конструктор почему-то сильно испугался моей реакции тогда, чуть ли не демонтировать это всё предлагал. Наверное, пытался подстраховаться. В любом случае, лифт на месте, я им с тех пор не пользовался, всех всё устраивало.       Кажется, ему ещё тяжелее, чем я думал. И зачем только он рассказал? Чувствую себя отвратительно. Да, видимо, он и вправду из-за напоминаний о карточном мире и его ограниченности боится любого замкнутого пространства так, что избегает даже лифта. И этого человека я запер в небольших для этой цели апартаментах. И этому человеку я напоминал об ограниченности его возможностей в данной ситуации так много раз. И этого человека я изначально захотел лишить власти. И над этим человеком я сейчас имею практически полный контроль. Наверняка он…       Нет. Просто выдумка. Надо взять себя в руки и подумать логически. Ну, не нравится ему ездить на лифте. Что с того? Глупейшая трактовка его слов, которая унижает меня и его одновременно. Есть множество объяснений помимо этого, надуманного. Выбросить из головы. Забыть. Какой же бред. Просто ложное первое впечатление. Так бывает даже у умных людей, всё в порядке.       Молча спускаемся дальше. Это ведь делать даже легче, чем подниматься. Должно быть не так неприятно.       — В любом случае, это слишком большая высота, чтобы не пользоваться лифтом, — решаю всё-таки высказать недовольство таким положением вещей.       — В Зонтопии так никто не возмущается, — и снова усмешка — а ведь замок у них не намного ниже. И спуск у нас всё-таки более пологий, что, как говорят, удобно.       Наверняка прав. Но… так, погодите-ка.       — Откуда ты знаешь?       — Не ты один собирал информацию об остальных государствах.       — Это ясно и так. Я имею в виду, откуда ты знаешь про ступени в замке? Мне кажется, это не самая доступная и даже не самая полезная информация, чтобы всерьёз её собирать.       — Не ты один помогал правителям других государств.       — Я лично говорил со своим валетом, — говорю размеренно, чтобы самому не сбиться с мысли. — Он очень легко встал на сторону Курограда, я не слышал в его голосе ни доли сомнения. Навряд ли он был достаточно умён, чтобы скрыть ваше сотрудничество так удачно. И в таком случае навряд ли ты был бы достаточно глуп, чтобы раскрыть это мне так легко.       — Мне только кажется или мы всё-таки говорили о правителях?       — Имеешь в виду…       — Да. Его первый министр даже бывал здесь как-то раз.       — Два тирана и интригана, готовых жертвовать неограниченным числом человеческих жизней, нашли общий язык. Мило. И довольно ожидаемо.       — Где он сейчас, кстати? — забавно, даже не притворился недовольным моей оценкой. Я настолько прав, что это суждение уже успело стать трюизмом?       — Я не интересовался. Там почему-то поставили другого первого министра.       — Бедняга. Пускай покоится с миром.       — Почему ты жалеешь его? Даже я знаю, что он убил кучу людей.       — У него никого не было. Он сам виноват, но я слишком хорошо его понимаю, — опускает взгляд на ступеньки, теперь последние. Неужели ему действительно не всё равно?       — О чём ты? Он ещё хуже тебя и как политик, и как личность. Зачем ты сочувствуешь?       — Его смерть допустил человек, на которого он положил всю свою жизнь, ради которого он и убивал людей. Конечно, с его стороны это было глупо, но… к чёрту, не глупо, если он был создан буквально для этого. Он выполнял свою задачу, и выполнял успешно. Мне тяжело видеть, как с чьей-то преданностью поступают настолько жестоко.       — Нет, я серьёзно, не оправдывай его, ты и сам от этого выглядишь отвратительно.       После этих слов я толкаю вперёд тяжёлые двери главного входа. Снаружи проникает яркий свет, и от неожиданности любитель объяснять религиозные культы, массовые репрессии и не намного менее массовые казни удивительной преданностью резко тянет руку к лицу, запросто выдёргивая цепь наручников из моих пальцев. Становится неожиданно ясно, что он действительно физически сильнее. Даже интересно, что бы он мог сделать, будучи в форме. Но проверять нет никакого желания. Наличие пульта в кармане уже кажется излишним и необоснованно жестоким.       — Машина стоит не очень далеко. Можешь не беспокоиться, — говорю я ему, выходя из здания. Наверняка он действительно не хотел бы появляться на людях в таком виде. Глядя назад, снова ловлю ладонью цепь наручников.       Когда разворачиваюсь, чтобы пойти к машине, вдруг осознаю, сколько внимания мы привлекли. Мои люди на входе — само собой, тут-то всё в порядке, но другие… Все, кто оказался в этот момент на улице, указывают друг другу на нас. Так, это просто мелочь. Нужно спуститься и сесть в машину. Мы скоро покинем страну, потом доедем до Курограда, и больше никакого лишнего внимания. Машина припаркована прямо у нижней ступени. Они здесь довольно пологие. Всё в порядке. Я ведь как-то зашёл, а это тоже должно было быть им неприятно. Не смотреть на людей, смотреть на ступени под ногами, следить, чтобы ему тоже было удобно идти.       — Император! — раздаётся слева звонкий и жёсткий женский голос. За ним слышатся почти одновременно два выстрела.       Я резко поднимаю голову и смотрю в сторону источника звука. Это охрана выстрелила в бежавшего к нам человека. О ступени ударяется выпавший из ладони нож. Совершенно обычный нож, относящийся, судя по его виду, скорее к столовым приборам, чем к оружию. Наверное, с рынка? Без разницы. Она хотела убить меня. Ожидаемо. Невольно сжимаю цепь наручников сильнее. Ребята в охране молодцы. За предотвращённое покушение можно будет и повысить.       Чувствую, как цепь чуть тянет влево. Ну конечно. Больно думать, как бы он действительно обрадовался её успеху.       — Ничего бы не изменилось. Нам надо идти, — по голосу наверняка поймёт, что я нервничаю. Ну да, а без голоса здесь, значит, никак не догадаться. Но неважно. Надо как можно скорее спуститься вниз.       — Я хочу запомнить её номер, — отвечает он. Определённо издевается.       Я иду в ту же сторону. Приблизившись достаточно, как будто невзначай наступаю на лежащий на ступенях нож, чтобы он не смог поднять. Ему, кажется, всё равно. Опускается, не заметив, что запачкал её кровью колено. Его лицо… я понятия не имею, что должно значить такое выражение, но это красиво. Наверное, стоит попытаться описать для себя. Грусть? Горечь? Нежность? Досада? Нет, я правда не понимаю.       Он осторожно переворачивает тело так, чтобы увидеть номер, видимо, написанный на правом плече формы. Они все её носят? Видимо, да. Сжимает в пальцах рукав. Я не должен завидовать трупу. Не должен. Это даже звучит удивительно глупо. Но я действительно хотел бы, чтобы он смотрел на меня так, как смотрит сейчас на мёртвое тело случайной жительницы его страны, которую видит впервые и которую наблюдал живой от силы несколько секунд, если вообще успел обратить внимание. Хотел бы, чтобы он по собственной инициативе мог опуститься так на колени передо мной, мог провести пальцами по моему лицу, не брезгуя кровью, мог поместить мою руку меж своих рук. Отвратительно. Определённо отвратительно.       На нас ещё и смотрят. Чем сильнее задерживаемся, тем больше людей смотрит. Это плохо. Я просто хотел дать ему хоть в малых пределах возможность сделать то, чего он хочет. Есть ли вообще теперь хоть какое-то значимое действие, совершение которого будет с моей стороны правильным? Нет, глупости. Большинство моих действий верны. Возможно, иногда я и совершаю ошибки, но это всё ещё так. Нельзя забывать.       — Вставай. У нас нет на это времени, — я стараюсь звучать отстранённо. Возможно, за одобрение буквально покушения на мою жизнь он действительно заслуживает электрошокера. Но тут люди, и, к сожалению или к счастью, я не могу.       Молча поднимается. Я держу его за запястье, чтобы выглядеть в их глазах чуть лучше. Он идёт за мной, но я замечаю, что он смотрит на уже скопившуюся толпу. Улыбается?.. Я не успеваю понять, почему, так как в этот момент он спотыкается и мне приходится вести себя так, как будто я смог бы его удержать. Впрочем, он справляется и сам.       — Лучше смотри под ноги, — негромко говорю я. Он усмехается в ответ и, кажется, делает именно это. Ничего, мы уже почти спустились.       Садимся в машину. Хорошо, что я недавно добавил сюда крышу. Да и стёкла сейчас уже укреплённые. Если они не застрелили меня раньше, теперь лишаются последней возможности. А могли бы — здесь довольно широко распространено оружие. Курон, в общем-то, не совсем безосновательно беспокоился. Но, наверное, они просто боялись попасть в Пика. Мило, что он так защищает меня.       В Империи действительно довольно интересная архитектура. Кто-то назвал бы это нелепой эклектикой — и небезосновательно, если учесть, как иногда здесь сходятся в одном пространстве какие-то античные мотивы с исключительно утилитарными бетонными коробками, проводами и в целом различной техникой. Но в таком стиле есть нечто, что передаёт его личность особенно хорошо. Наверное, я сейчас звучу как полный идиот. Тем не менее, я вынужден любить это забавное сочетание так же, как люблю его самого. Да, вот теперь я уже определённо звучу как полный идиот.       Он ничего не говорит. Мы едем по его стране молча. Дороги довольно широкие. Приятно наконец ехать по местности, для которой и приспособлена машина. Я уже ехал так сюда, но с ним почему-то это ощущается иначе.       Когда пересекаем границу, я беру его за руку. Тут много свободного пространства, так что можно вести только левой. Он не сопротивляется этому. Всё так же смотрит в окно.       Я пытался объяснить ему, чем руководствуюсь в своей жизни. Наверное, это не имеет смысла и ему всё равно. Долгое время я формулировал как можно точнее своего рода нравственный кодекс правильного человека. В кабинете лежит листок с основными принципами. Кажется, я оставил его прямо на столе.

1. Правильный человек должен иметь чётко определённое миропонимание и обоснованные, справедливые взгляды, от которых никогда не посмеет отклониться.

      Именно. Монолитный, стойкий, без доли сомнения. Уверенный в своей правоте, так как действительно прав. Неужели таков человек, которого я вижу, когда опускаю ниже и слегка поворачиваю влево зеркало заднего вида? Пусть только не притворяется. По нему видно.

2. Правильный человек должен избегать насилия, если имеет такую возможность.

      Тот, кого я вижу в зеркале заднего вида, не может понять, имеет ли. Возможно, слегка лукавит и в действительности имеет по этому поводу кое-какие подозрения. Возможно, откровенно лжёт, пытаясь оправдаться.

3. Правильный человек удовлетворяет потребности первой ступени пирамиды Маслоу исключительно для того и ровно в той мере, чтобы оставаться способным мыслить здраво, не ищет низменных удовольствий, не знает иного отдыха, чем сон или смена деятельности.

      Нет, лицо в зеркале заднего вида, это уже совсем никуда не годится. Неужели на такое можно теперь хотя бы претендовать? Хотя следующий принцип намного точнее и страшнее:

4. Правильный человек не испытывает к другим людям никаких симпатий, которые не были бы обоснованы верными взглядами этих людей, а также их осознанным и постоянным следованием как можно большему числу принципов данного списка.

      Человек в зеркале заднего вида резко отдёргивает свою руку от руки попутчика и кладёт на руль, будто бы опомнившись. Это провал. Это полный провал. Он думал, что наконец достиг желаемого, но не заметил, как оказался на самом дне. Сюда ли хотел тот, кто с отвратительной тоской и отчего-то ещё теплящейся надеждой смотрит сейчас в зеркало заднего вида? К этому ли он стремился?

5. Правильный человек не думает ни о чём лишнем и не делает ничего лишнего: его рассуждения посвящены серьёзным темам, свободное время он тратит на саморазвитие, быт даётся ему почти автоматически, без особых раздумий.

      За стеклом зеркала заднего вида — поджатые губы. Впрочем, это не очень заметно — они и так тонкие.

6. Правильный человек руководит теми, кто ещё не достиг его уровня, с радостью помогает им расти над собой, распространяет по миру разум, сознательность.

      Кого же успел приблизить к своему идеалу человек в зеркале заднего вида? Даже невероятно склонный к бездумному подражанию червовый валет ещё не знает об этих принципах. А если бы и знал, навряд ли действительно понял и поддержал. Я окружён идиотами. И, помимо них, ещё двумя людьми, о которых больно даже вспоминать: настолько слепяще хорошо они справляются с моими принципами, категорически не соглашаясь со мной самим.       — Ты хотел, чтобы у неё получилось, — я вспоминаю ту женщину с кухонным ножом и наконец говорю. До меня тишину нарушал только звук работы мотора.       Я ничего не спросил. Зачем было бы задавать вопрос, зная ответ заранее? Он хотел моей смерти. Он был бы рад, окажись покушение успешным. Он был бы рад видеть мёртвым меня вместо неё. И он бы не стал пачкать колено в моей крови.       Странно смотрит. Как будто задумался, говорить ли что-то. Чуть отодвинулся, негромко вздохнул и отвернулся к окну. Да, там горы Сукхавати. Красиво.       — Видел это раньше? — вот теперь правда спрашиваю.       — Лично — ни разу, — спокойно отвечает он, продолжая смотреть в окно. Удерживаюсь от порыва дотронуться до его волос.       Значит, я впервые показал ему горы. Звучит мило. Также горы дают понять, что скоро мы будем в Курограде. Это в них самое лучшее.       — Мог бы я ещё стать правильным человеком? — понятия не имею, кому назначается этот вопрос. Ему? Навряд ли он мог бы ответить. Себе? Навряд ли я мог бы ответить. — Ни разу до этого я не задумывался, какие поступки может оставить в прошлом правильный человек. Сама суть в том, что стать им способен каждый. Но… у меня отчего-то такое ощущение, что вчера я перешёл некую грань. Положил последнюю соломинку на спину верблюда, хотя обязан был сгрузить на землю всю его ношу. Дошёл до той самой точки невозврата. Дальше теперь — не свет. Дальше нет ничего. Дальше лишь бездна, мрак, конец.       Я наконец вновь бегло смотрю вправо и неожиданно встречаюсь с ним взглядом. Какое ему дело?.. Нет, уж если он слушает, я попытаюсь воспользоваться этим так, как смогу.       — Наверное, тебе сложно осмыслять понятия, которыми ты не привык оперировать сам. Можешь вместо всего этого представить собственные чувства, если бы ты вдруг узнал, что в реальном мире карты оказались безвозвратно уничтожены и портал больше никогда не сможет быть открыт независимо от чьего бы то ни было желания. Скажи, что бы ты сделал в данном случае? Мне не у кого спрашивать.       — Твоя ситуация не подходит для таких советов.       Значит, не хочет отвечать. Сидит рядом, прямо здесь, со своим благородным — пусть это и неправильное слово — лицом, смотрит со странной досадой и не хочет отвечать на вопрос, поставленный достаточно чётко для развёрнутого ответа. Что ж, я не могу заставлять его.       На месте. Девушка на пропускном пункте смотрит с удивлением и неким интересом, но не говорит ничего, только кивает нам, когда машина пересекает границу. Я ставлю её в парк на место рядом с другой техникой. Выходим.       Я замечаю спустившегося сюда Курона вместе с ещё четырьмя людьми. Если он правда счёл, что для сдерживания Пика в нескольких минутах пути к его комнате нужно столько, это невероятно забавно. Впрочем, я могу понять Курона. В конце концов, после стольких месяцев, даже лет «угрозы с Юга» такое поведение оправданно.       — Здравствуйте, товарищ Куромаку, — он отдаёт честь, и за ним это же делают остальные.       — Здравствуй. Есть новости?       — Ничего помимо плана, товарищ Куромаку.       — Спасибо. Теперь, пожалуйста, сопроводите его, — я указываю на Пика — в сорок восьмую. Силу не применять.       Они уходят. Теперь и вовсе скрываются из виду.       — Курон? Ты не с ними?       — Нет. Нужно обсудить один вопрос.       — Я слушаю.       Он не отвечает несколько секунд. Потом берёт за плечо, сминая ткань пиджака. Поднимает глаза на меня. Смотрит с заметным, почти выходящим за рамки приличного возмущением.       — Ты всё-таки видел, — говорю я, и снова повисает пауза. То есть, и Курон тоже меня не понимает.       Впрочем, вскоре мне удаётся найти подходящие слова:       — Думаю, тебе легче всего будет ответить. Может ли тот, кто такое сделал, стать правильным человеком?       — Не знаю, товарищ Куромаку.       Насколько я отвратителен, если даже он сомневается?       — Ты хотел обсудить что-то ещё? — спрашиваю я в ответ на пристальный взгляд Курона.       — Зачем он вам вообще? — возмущение теперь слышится совсем явно, хотя говорит он тихо, даже несмотря на отсутствие посторонних в техническом парке. Никогда раньше я не слышал таким своего важнейшего помощника.       — Я надеялся, что хотя бы ты сможешь меня понять, — слегка усмехаюсь и наконец отвожу взгляд.       Он отпускает моё плечо, и, видимо, медленно опускает руку.       — Простите. Я не должен был. Но… нет, ни в коем случае. Товарищ Куромаку, я сам не верю во всё это, в весь этот нонсенс, в весь этот, по сути, абсурд. Но всё же ответьте только на один вопрос: зачем вам «П»? Почему вы делаете… то, что делаете? Просто скажите, что у вас есть план.       Хочет, чтобы я солгал. Но я, кажется, разучиваюсь это делать.       — У меня нет плана. У меня были две сложнодостижимые цели, и я отрезал себе путь к обеим.       — О чём вы?       — Правильный человек, идеал. И он — именно он, Пик. Две цели. Я думал, что достигну и того, и другого.       — Что вы подразумеваете под «достижением» в случае… «П»?       Настолько плохо. Или просто загоняет в угол? Нет, не посмел бы.       — Ты можешь сложить два и два. Ты бывал и в странах, где такое обсуждают чаще. Да, я тоже это чувствую. Да, это убило меня. Так и скажешь потом. А теперь мне надо идти. Для начала я должен привести себя в порядок.       — Нет, для начала вы должны объяснить то, что только что сказали, — голос Курона звучит жёстче, на грани с отчаянием. Даже жаль.       — Если тебе нравится просматривать камеры, займёшься именно этим. Его не трогать ни в коем случае, я сам даю ему разрешение, он не виновен. При необходимости запустишь протокол «Замена» как можно скорее.       Он пугается. Стискивает в пальцах моё запястье. Я чувствую, как дрожит его рука.       — Нет, товарищ Куромаку. Я не допущу этого. Если вы вдруг подумали, что я не стану делать свою работу, вы ошиблись.       — Твоё желание защитить меня весьма похвально, и я всегда так говорил. Однако твоя работа в первую очередь заключается в выполнении моих поручений. Это прописано во всех документах.       — Мне плевать на документы. Я смогу защитить вас даже от вас самого. Тем более, что вы не спали в эту ночь и даже не выпили кофе, — Курон смотрит со странным отчаянным вызовом в глазах. Даже рука почти перестала дрожать. И он… улыбается? Практически так же, как улыбался всегда до этого, оказывая какую-либо особенную услугу.       Как же хорош. Пожалуй, это не совсем то, чего я хотел от него, однако есть некое странное удовольствие в понимании того, что все его действия направлены на моё благополучие. И, кажется, он пародирует меня самого. Замечать это тоже почему-то приятно.       — Думаешь, в Курограде недостаточно ручек? — отвечаю так, как стоит ответить на настолько явную и возмутительную, хоть и милую, дерзость. Стараюсь не показывать эмоций.       — Думаю, вам, товарищ Куромаку, далековато добираться до генератора, — нервно посмеивается он, слегка приближаясь. Мне приходится пятиться, и я наталкиваюсь спиной на свой автомобиль — и вы, товарищ Куромаку, не сдвинитесь с места, пока не передумаете. Я не могу сидеть сложа руки, когда ситуация принимает настолько серьёзный оборот.       — Значит, ты хочешь, чтобы Куроградом и дальше руководил человек вроде меня. При том, что ты даже не знаешь, могу ли я ещё стать правильным. Так?       — Можете уйти в отставку, можете уехать в Фелицию сажать репу или в Зонтопию — капусту, можете ещё раз уйти в Сукхавати, постаравшись не сломать на этот раз ногу, и остаться там до конца своих дней. Здесь я не стану вам указывать. Если вы подразумевали под возможностью реализации протокола «Замена» один из озвученных мной вариантов развития событий, я принесу свои глубочайшие извинения и буду рад пожелать вам удачи во всех этих достойнейших начинаниях. Но если же вы…       Я вырываю свою руку из его руки и без лишних слов быстрым шагом ухожу прочь, зная, что сейчас он догонит меня. И Курон догоняет.       — Правда, можете делать всё, что угодно. Только если дадите мне слово больше никогда даже не думать именно об этом, — он преграждает дорогу и смотрит в глаза, настаивая на своём требовании. Я не отвожу взгляда.       — Это не твоё дело. Ты не можешь запрещать мне что-либо, — говорю беззлобно, глядя на него со слегка снисходительной улыбкой.       — Но я должен пытаться.       — Твои попытки были безуспешны. Теперь позволь мне уйти.       Курон действительно даёт мне обойти его и направиться к выходу из технического парка. Ничего не говорит, но я точно знаю, что он смотрит мне вслед.       — Мне жаль, — слышится сзади. Я не оборачиваюсь.       Поднимаюсь на нужный этаж. Чувствую себя слегка паршиво из-за разговора с Куроном. Неприятно думать, что я как будто бы предаю его. В любом случае, у меня никого не осталось.       Захожу в свою сорок седьмую комнату. Хочется кинуть сумку куда подальше, но я просто ставлю её на пол. Надо переодеться. Но для начала принять душ. Может быть, так будет легче.       Только ярче чувствуется усталость. Нет, не садиться на пол душевой кабины, так я потрачу только больше воды и косвенно энергии генератора, так только скорее всему придёт конец. Не полный, конечно, но со временем всё более явно ощутимый.       Я отчасти понимаю Пика. Кажется, тогда, много лет назад, я даже первым в принципе предложил выбраться. Выходит, он взял мою идею и возвёл для себя в абсолют. Я же, будучи младше, чем сейчас, и ещё не понимая в полной мере, как он хорош уже в этот момент и как недостижим станет в дальнейшем, не поддержал его действия, так как счёл их чем-то вроде плагиата. Каким же я был идиотом. Если бы только вернуться в то время и сказать, что согласен с ним, что мы вместе будем бороться за свою свободу… может быть, он остался бы со мной навсегда? Может быть, он сформировал бы свои политические взгляды, ориентируясь на меня, и они были бы ближе к правильным? Нет, это не значит, что я во всём поддерживаю его, тем более — в методах, но… стоп, я всё равно задержался. Ужасно. Надеюсь, они додумались и не побоялись снять с него наручники, чтобы ему было не слишком тяжело ждать сейчас.       Привожу в порядок волосы. Одеваюсь в один из костюмов и перекладываю туда всё необходимое. Все костюмы в шкафу практически одинаковые, но я выбираю самый тёмный оттенок коричневого, который у меня есть. Делаю кофе — самый крепкий. Ожидаемо горько, но мне намного хуже от всего остального. Кофе отличается тем, что хотя бы придаёт сил. Теперь можно идти.       Его комната близко. Это удобно. Я отчего-то замираю на пороге. Могу зайти прямо сейчас. Чего я жду?       Когда он замер у выхода тогда, у него был повод. Его задержали. Я сказал больше остальных. Я не знал, что мои обвинения в его картине мира были худшим из возможных предположений. Я мог бы защитить его от остальных, и он был бы моим. У него не было тогда даже его валета. Я бы занял место, которое досталось теперь этому идиоту, ведь тому просто некуда было податься и он нашёл себе удачную нишу. Мы бы оба презирали его, этот придурок был бы совсем один — таков ведь его худший кошмар? Но я мог бы дать настолько больше. Я мог бы дать признание остальных. Я мог бы дать свою готовность сотрудничать. Я мог бы дать свои верные ориентиры. Он был бы настолько счастлив, насколько может быть счастлив в карточном мире. И я тоже.       Но ничего подобного не случилось. Именно поэтому я прямо сейчас стою перед дверью к нему в комнату. Именно поэтому я теперь в тупике.       Я медленно приоткрываю дверь и захожу. Затем аккуратно закрываю её за своей спиной. Он стоит у окна, опершись на подоконник, и внимательно смотрит на «пейзаж» за стеклом. Настолько внимательно, что не услышал, как я пришёл? Увы, ему больше не пригодится полученная сейчас информация.       Отворачивается от окна, тянется руками к глазам, но замечает меня и замирает. Мы встречаемся взглядом и пару секунд только молча стоим друг напротив друга. У него такие тёмные глаза. Это красиво. Я делаю несколько шагов вперёд. Не слишком быстрых, но позволяющих оказаться на достаточно малом расстоянии от него.       — Наклонись, — произношу я полувслух.       Он понимает и действительно наклоняется. Я снимаю шокер и кладу его на подоконник, как и пульт. Слегка страшно, но за этим я и пришёл. Он распрямляется и удивлённо подносит руки к своей шее. Я же тяну за цепь наручников вниз, чтобы в следующую минуту снять и их.       Отхожу на пару шагов назад. Чуть улыбаюсь его недоумению. Затем говорю:       — Так каким был номер?       — Какой?       — Утром ты специально остановился посмотреть номер той девушки. Если не сложно, назови его.       — К чему тебе?       — Не хочешь — можешь не говорить, я понимаю. В любом случае, сейчас у тебя есть полное право сделать именно то, чего хотела она. Чего хотят многие в Империи Пика. И чего хочешь ты сам. Тебя ничто не сдерживает. Я даже не против.       Я вижу, как на его губах медленно проступает нервная усмешка. Потом он смыкает губы и опускает глаза. Слышится выдох, чуть напоминающий смешок. Он поднимает на меня взгляд и улыбка вовсе исчезает с его лица.       — Ты идиот, — тихое, абсолютно беззлобное.       — Я не ослышался? Повтори ещё раз.       — Уже говорил, в твоём случае это точно не выход. Неужели настолько сложно понять, что я тем более не горю желанием ввязываться в такое лично?       Значит, названный им вариант собственного выхода из похожей ситуации на деле мало чем отличался от моего? Это приятно в каком-то странном смысле.       — Хорошо, я понял, что ты имеешь в виду. Теперь аргументируй свою позицию.       — Даже если не учитывать свободу: для начала, у тебя есть страна. Может, не совсем, но… хорошо, по факту, несколько стран. Твои люди. Все остальные, которым надо будет как-то это объяснить.       — Объяснить? И при чём здесь буду я? — улыбаюсь легко и спокойно.       — Неужто такой ответственный человек как ты не задумается над внятным объяснением? Хотя бы записку оставляют очень многие.       — Я не нуждаюсь ни в чём подобном. У меня есть специальная схема действий для замены. Для остальных всё останется по-прежнему. На тему политики у меня практически готов собственный труд, который в любом случае не увидел бы свет в реальном мире из-за свойств любых доступных мне носителей информации. Тем не менее, его легко сможет прочесть оказавшийся на моём месте.       — Вау. А ты не выглядишь как человек, который настолько хорошо подготовился к своей смерти, — он даже не шутит, но как же забавно звучат его слова.       — Сочту за комплимент. А теперь расскажи, почему ты не хочешь исполнить волю своих же людей, — я наконец отхожу и сажусь на постель, предполагая, что он сядет рядом сам.       — Ага, вот прям лично ты им и сдался. И заодно, значит, мне, — он остаётся стоять, опершись о подоконник. Что ж, его право.       — Странные слова в отношении человека, на которого сегодня утром было совершено покушение. Хоть и, к сожалению для многих, довольно нелепое. В любом случае, есть все основания полагать, что «сдался» этим людям именно я. И мне непонятно, почему ты, так сочувствуя совершившей покушение, отказываешься признавать открыто, что тоже желаешь мне смерти. Не звучит ли это как нонсенс уже сейчас?       — Эти люди хотят моего освобождения. Я, как ты мог бы уже догадаться, хочу того же. Они видели твою гибель как средство для достижения этой цели. Я же, в свою очередь… нет, не буду говорить. В общем, как таковая твоя смерть здесь не нужна никому. При существовании того плана с заменой — тем более.       Ну конечно. Просто средство. И для него тоже. Да, я рассуждал слишком эгоцентрично. Что ж, пускай видит просто средством. Значит, эта роль теперь подходит мне лучше.       — Наверное, я выразился не совсем верно. Было бы неправильно с моей стороны сейчас обязывать тебя к чему бы то ни было. Я имел в виду, что ты можешь делать что угодно. Можешь сделать ровно то же самое, можешь просто причинить вред, можешь убить, если всё же захочется. Можешь попросить о чём-то ещё. Это будет честно. Разве лично ты не хотел бы ответить на мои действия каким-либо образом?       — И что это даст мне?       — Понял. В таком случае я могу предложить корректировки в протокол «Замена», которые подразумевали бы вовлечение в него ещё одного лица для более эффективного управления. Если это потребуется, будет дополнительно разработана программа для видеофона.       — Звучит отвратительно, — говорит он с тихим смехом.       Ему была бы отвратительна моя роль? Он сказал это, даже не попросив время подумать, не уточнив детали. Он так уверен. Это ещё больнее.       — Я никак не могу понять сам, так что просто скажи прямо: как ты относишься ко мне? Ненавидишь ли? Насколько? — наконец приходится спросить. Надеюсь, это поможет. До смешного сильно напоминает его расспросы, но пусть будет.       — У меня нет абсолютно никакого желания смотреть на страдания, и тем более бессмысленные — хоть на твои, хоть на чьи-либо ещё. Более того, в случае твоей гибели я определённо потеряю больше, чем получу. Не знаю, получу ли что-то вообще. Поэтому я не ненавижу тебя и не желаю тебе смерти.       Если он действительно так считает, это… нет, звучит неправдоподобно хорошо. Неправильно хорошо. Слишком сильный контраст.       — Серьёзно? После вчерашнего? Как это возможно?       — Мне плевать на вчерашнее. Не в позитивном смысле, конечно, в полностью нейтральном. Я не считаю тебя святым, я сделал свои выводы, однако в эти выводы не входит ненависть к тебе. В конце концов, ты один из нас, и без твоей свободы моя цель не будет достигнута в полной мере. Я не могу исключить тебя из своих собратьев.       Да, так оно и есть. Он не считает, что я оступился. Он не считает, что я сделал что-то неправильно. Он не держит на меня зла. Он желал и всё ещё желает мне лучшего из всего, что в принципе может представить. Он не отказывает мне в праве на то, что считает ценным. Он любит меня. Он любит меня. Он любит меня. Всё хорошо. Всё настолько хорошо, насколько в принципе возможно.       Кажется, я невольно улыбаюсь. Наверняка выгляжу сейчас ужасно счастливым и нелепым. И мне даже не так уж и стыдно. Наконец снова смотрю на него. Он удивлён моей реакции. Забавный. Чем-то напоминает больших кошек. Наверное, ближе всего ему была бы пантера.       Я произношу смазанное и неловкое «спасибо» и быстро ухожу. Улыбаюсь ему, закрывая дверь. К уже закрытой двери прислоняюсь спиной с другой стороны, чтобы собраться с мыслями.       Могу ли я винить себя, если меня не винит даже он? Могут ли тогда иметь какой бы то ни было вес мои мысли о том, что я сошёл с верного пути? Больше не стоит так драматизировать. Это сущая глупость. У всех иногда случаются незначительные промахи. Если бы произошло что-то действительно серьёзное, он сам сказал бы мне об этом.       Голова кажется такой лёгкой. Даже слегка кружится. В хорошем смысле. Забавно. Надо всё-таки вернуться к себе.       Падаю в постель прямо в костюме. Какая разница, если всё настолько хорошо? Лучше сейчас было бы только держать его за руку. Но ничего, это будет позже. Главное — прийти к нему ещё раз завтра. Я расскажу, что тоже хотел тогда свободы и что, пожалуй, хочу до сих пор. Напомню, что заговорил о ней первым. Думаю, это может его впечатлить. Может быть, он даже сочтёт своё нынешнее положение не таким уж и ужасным. Я смогу всё ему объяснить. Если он поймёт, дальше только лучше.       Да, он правда не хочет мне ничего плохого. Он продолжает считать, что я тоже заслуживаю свободы. Наверное, сейчас у меня совсем неправильно лежат волосы. Неважно. В течение ещё нескольких минут со стороны сумки должен раздаться характерный гудок. Это Курон поблагодарит меня за то, в чём нет моей заслуги. Не знаю, что я отвечу, важнее то, что с ним у меня всё тоже будет в порядке. Проблем остаётся исчезающе мало, и это определённо хорошо. — Я невиновен.