Попаданка в ВБП. Книга I

Фёдор сидел, развалившись на какой-то каробочке, его пальцы лениво барабанили по ней. Губы растянулись в едкой ухмылке, будто он только что вспомнил старую шутку, слишком острую для посторонних ушей. Гоголь рядом со мной, опираясь на трость с массивным набалдашником. Его силуэт казался неестественно неподвижным, он секунду назад превратился в маникен. Он же так себя вести не должен… — そしてあなたはまだここにいます。すべて計画通りに進んでいるようですね？ (А ты всё ещё тут. Видимо, всё идёт по плану?) — произнёс он, и его голос прозвучал слишком мягко для такого вопроса. Я перевела взгляд с одного на другого, ощущая лёгкий холодок под кожей. Было прямо какое-то ощущение неправильности под кожей. Словно что-то страшное должно произойти, но именно само это чувство не подтверждалось в моей голове. — А почему мы говорим на японском, если все говорим на русском и у всех он родной язык? — спросила я, намеренно замедляя слова. Губы сжались, глаза прищурились, пытаясь уловить малейшую реакцию. Фёдор лишь усмехнулся глубже, а Гоголь слегка наклонил голову, будто рассматривал меня через невидимое стекло. Может, я сошла с ума? Или это они? В горле запершило от нелепости ситуации, но пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Гоголь медленно повернул голову, его пальцы сжали набалдашник трости так, будто он вот-вот раскрошит его в пыль. — Мой родной язык — не русский, — произнёс он, и голос его внезапно стал глухим, словно доносился из-за толстого стекла. Я фыркнула, нарочито громко. — Я на межславянском не говорю. А вот ты — на русском вполне. Так что давай без выпендрёжа, тем более у тебя их два, этих «родных», если верить твоим же байкам. Фёдор закатил глаза и потянулся к карману, будто ища сигарету, но его ухмылка не исчезла. — Ох уж этот ваш полиглотский пафос, — пробормотал он под нос, явно наслаждаясь моментом. Гоголь не моргнул. Его зрачки расширились неестественно широко, как у кошки в темноте. Он резко выпрямился, трость в его руке внезапно ожила, завертелась, взмыла в воздух и шлепнулась обратно в ладонь с глухим хлопком. Его лицо исказилось в преувеличенной гримасе — то ли удивление, то ли пародия на испуг. — Ой-ой-ой, кажется, нас раскусили!» — пропел он тонким, шутовским голосом, неестественно подпрыгивая на месте. — Федя, а Федя, нас поймали за руку! Что будем делать? Может, споём? Или, может… исчезнем? Он сделал паузу, замер в нелепой позе, одна нога поджата, руки раскинуты, будто собирался взлететь. Потом резко повернулся ко мне, и его лицо снова стало абсолютно серьёзным — настолько, что мурашки побежали по спине. — А может, ты просто перестанешь задавать глупые вопросы? — прошептал он уже совсем другим тоном, ледяным и ровным. Фёдор, не меняя позы, лениво поднял палец: — Во-во. Вот она, главная ошибка — пытаться искать логику там, где её специально выковыривают ложкой. Гоголь вдруг захохотал — резко, громко, как будто кто-то дёрнул за верёвочку у него в спине. Его смех был слишком звонким, слишком нарочитым, и от этого становилось только страшнее. — Ложкой! Ложкой, Федя! Ха-ха-ха! — Он схватился за живот, будто от боли, но смеялся всё громче. — А знаешь, чем ещё можно выковыривать? Глаза, например! И тут же, одним движением, он поднёс трость к своему лицу, будто намереваясь ткнуть себе в глаз. Я вздрогнула, но он лишь прищурился, подмигнул и… развернул трость в воздухе, как циркач. — Шутка! — объявил он радостно. У меня же от этого только дёрнулся глаз. Гоголь внезапно схватил меня за руку — его пальцы обхватили запястье с такой силой, что кожа тут же побелела под давлением. Прежде чем я успела дернуться, он поднес мою ладонь к губам и прижал к ней ледяной поцелуй, задержавшись на долю секунды дольше, чем следовало. Его губы были сухими, почти бумажными, и от этого прикосновения по спине пробежал противный холодок. — Милочка… — прошептал он, но в следующее мгновение его голос сорвался в хрип, а рука сжалась еще крепче. Я попыталась вырваться, но он резко притянул меня к себе — так близко, что в ноздри ударил запах чего-то сладковато-гнилого. Шинель взметнулась, как крыло, и вдруг обернула меня целиком, затянув в темноту. Мир провалился. Нет, не так — он дернулся, как плохо склеенный фильм. Одна вспышка — и мы уже в другом месте: тут запах крови резкий и чёткий. Еще рывок — опять тот же запах, но ещё с каким-то… Порохом? Еще один — и внезапная пустота вокруг. Шинель развернулась, выпуская меня, но Гоголь не отпустил руку. Мы стояли на вертолетной площадке — где именно, я не успела понять, а над головой чернело небо, неестественно низкое, будто придавленное к земле. — Вот видишь, как удобно, — сказал он, наклоняясь так, что его дыхание коснулось уха. — Никаких вопросов. Никаких глупых споров. Просто… перемещение. Гоголь внезапно отстранил меня от себя — его пальцы разжались с неестественной плавностью, будто кто-то перерезал невидимые нити, удерживающие его жесты. В тот же миг внутри меня что-то щёлкнуло — как будто лопнула перегретая пружина. Страх. Настоящий, животный, первобытный. Он поднялся из самого нутра, заполнил горло металлическим привкусом, сжал виски. Поэтому я просто раз и стала невидимой. Гоголь замер. Его пальцы медленно сжались в пустоте, где предположительно было моё запястье. — О-о-о… — протянул он, и в его голосе внезапно прорвалось что-то вроде детского восторга. — Испарилась… Я не дышала. Не шевелилась. Даже сердце, казалось, замерло. Но внутри всё кричало — потому что он всё ещё смотрели туда, где я стояла. — Ну конечно. Испугалась. Бегство — древнейший инстинкт.