Попаданка в ВБП. Книга I

Я не дышала. Медленно, по миллиметру, отступила влево. Пятка коснулась пола бесшумно, но Гоголь тут же повернул голову — ровно на тот угол, где теперь стояла я. Его губы растянулись в улыбке, слишком широкой, слишком влажной. — Холодно тебе? — он наклонился, шинель шуршала, как сухие крылья. — Или страшно? Давай-ка… погреемся! Его рука рванулась вперёд — прямо к моему плечу. Я рванулась вправо, сердце колотилось так, что, казалось, он слышит его. И опять — его взгляд ушёл за мной, неотрывный, прилипший. — Ой-ой-ой, — запел он тонким голоском, кружась на месте. — Как же мы непоседливы! Но, детка, ты же знаешь — я люблю играть в прятки. Внезапно он замер. Глаза расширились, зрачки поглотили весь свет. — Особенно… когда находят. Его пальцы сжали трость так, что костяшки побелели. Я отпрянула ещё раз — и в тот же миг он шагнул точно в мою сторону, без колебаний, без поисков. Внутри всё сжалось в ледяной ком. Он чувствует. Играет. — Ну что, сдаёшься? — он приложил ладонь к груди, будто клялся. — Я же добрый. Просто скажи… где ты. Голос стал шепотом, липким и сладким, как патока. Я сглотнула — и его веки дрогнули, будто он услышал этот звук. Тогда я поняла: дыхание выдаст. Движение — выдаст. Даже мысль, кажется, он ловит по дрожи воздуха. А он уже поднимал трость, целясь прямо в меня, и смеялся — тихо, беззвучно, одними глазами. Кожа на запястье, где он сжимал меня раньше, всё ещё горела ледяным ожогом, будто его пальцы оставили невидимые метки. Я чувствовала каждый мускул своего тела — напряжённый, дрожащий, предательски тёплый на фоне окружающего холода. Даже ресницы, слипшиеся от страха, казались слишком громкими, когда я моргала. Николай внезапно резко развернулся в противоположную сторону, трость его взметнулась, как указка, направленная в пустоту. — А вот и нет! — воскликнул он с наигранным разочарованием, широко раскинув руки. — И вообще, перестань ходить, с тобой не удобно разговаривать. Я не шевелилась. Даже мысль о движении казалась опасной — а вдруг воздух дрогнет, и он почувствует? Но он уже поворачивал голову в другую сторону, медленно, с преувеличенной театральностью. Его шея скрипела, будто не смазанные шарниры. — Ох, какая же ты… тихая, — прошептал он, и его дыхание, сладковато-гнилое, донеслось до меня, хотя я точно не двигалась. Гоголь замер, спиной ко мне, его силуэт неестественно вытянулся в полумраке, будто тень от свечи. Он наклонился к пустоте, шепча что-то в темноту — ласково, почти нежно, как будто уговаривая несуществующую жертву. — Ну что же ты молчишь? — его голос дрожал фальшивой дрожью обиженного ребёнка. — Я ведь не кусаюсь… Ну, почти. Его пальцы теребили пуговицу шинели, а трость постукивала по полу в такт невесомому диалогу. — Ах, вот ты где! — вдруг воскликнул он, резко поворачиваясь к углу, где не было никого. Рука схватила воздух, сжала его — и он засмеялся, будто поймал меня. Но я-то стояла здесь. В двух шагах. Не двигаясь. Не дыша. Его зрачки, чёрные и бездонные, скользнули по комнате, не видя, но чувствуя. Пальцы разжались, выпуская воображаемую добычу. — Странно… — он нахмурился, будто искренне озадачен. — Кажется, ты стала тише. Или это я глохну? Трость описала дугу в воздухе, едва не задев моё плечо. Я почувствовала, как мурашки побежали по спине — он знал. Играл. Гоголь стоял, повернувшись к пустой стене, его пальцы нервно постукивали по трости. Голос, то шепчущий, то внезапно громкий, вибрировал в тишине, будто обращался к призраку. — Потеря памяти — это страшная вещь… — вздохнул он с преувеличенной скорбью. — Или все женщины хотят омолодиться, раз уменьшают постоянно свой возраст? «Да, конечно, я тут специально возраст скрываю. Потому что нет большего счастья, чем выслушивать бред психа в шинели вместо того, чтобы просто нормально жить.» Он притворно задумался, постукивая пальцем по подбородку. — Только мне сейчас не говори, что это твоя мать участвовала в Великой Войне? «Ага, мама. Конечно. Она у меня, между прочим, ещё с Наполеоном чай пила, а папа лично знаком был с Пушкиным. О чём мы вообще спорим? Может, сразу спросишь, не я ли украла нос у майора Ковалёва? Рассказал бы мне кто-то мудрый кто все те, с кем меня сравнивают. Мне это было бы гораздо полезнее, чем вот это вот всё слушать, всякий бред сумасшедших». — Теория отличная… — продолжал он, медленно раскачиваясь на пятках. — Да вот только документов о твоём рождении нет. Как и о её… «Ох, вот это да. А я-то думала, что самое страшное в моей жизни — это очереди в МФЦ. Ан нет, оказывается, хуже только когда маньяк-мистик пристаёт с вопросами про твои несуществующие архивы.» Его губы растянулись в ухмылке. — Прям шпион уровня ФСБ — прошлое подчищено. «Да-да, я супершпионка. Вот только почему-то вместо шифровок и валюты в чулке у меня только нифига, даже Мори конфету не дал. Где мои гонорары, Николай Васильевич?» Трость с лёгким щелчком ударила о пол. — Правда, там придумывают достоверное появление… — он сделал паузу, и в его глазах вспыхнуло что-то острое, почти голодное. — А у тебя стёрто. Как и ты сейчас. Тишина. Я не дышала. Не моргала. Даже сердце, казалось, сжалось в ледяной ком. — Ну что, вспомнила? — он наклонился к пустоте, будто заглядывая в лицо мне, хотя я не там. — Или… «Вот ведь заноза. Ладно бы просто убил — так нет же, ещё и прикалывается. Может, мне ему стихи на память прочесть? «Раз в крещенский вечерок девушки гадали…» — а он пусть угадывает, откуда дыра в моей биографии.» И набравшись немного смелости, показала ему фак, а он резко в мою сторону в этот момент повернулся.