Новенький

      Кафедра иностранных языков похожа на серпентарий. Тётки как на подбор тощие с хищными узкими лицами. У Ларисочки (господи, даже имя колючее) еще и очки вытянутые, в оправе с острыми стеклами. Как у злодейки из детского кино!       В «общей спальне», как я это называю, их слишком много, как и вообще на кафедре. Они рвут друг у друга часы, делят пополам столы и компьютеры, подсиживают, склочничают и вообще — это последнее место, куда вы захотите наведаться просто так, без острой рабочей необходимости. Мне приходится. Я тащу за шкирку своего Артема.       — Ларисочка! — улыбаюсь я медовой улыбкой. — Как хорошо, что я тебя застала!       — Ой, Полинька! — расплывается та в таком же фальшивом оскале и отрывается от экрана компьютера. — Сто лет не виделись! Какими судьбами?       — Вот, — пихаю я в спину Артема, — мальчика привела.       — Ну, понятно… — тянет Ларисочка и опускает злодейские очки на нос, чтобы рассмотреть мальчика.       — Поздоровайся с Ларисой Константиновной! — Я демонстративно толкаю Артема в бок.       — Здравствуйте, — мямлит тот.       — Зачет или экзамен?       — Зачет, — отвечаем мы одновременно.       — Первый курс? — уточняет Ларисочка.       — Угу, — отзываемся мы.       — Ну, что же это вы, а? Молодой человек? Такого яркого я бы запомнила, а вас что-то не припомню.       — Я болел… — выдает Артем свою единственную в сценарии реплику.       — Насчет экзамена я так просто не пришла бы, Ларисочка, — многозначительно киваю я и делаю глазами «Ты же понимаешь».       Та окидывает взглядом моего Артема, прищуривается, собирает рот куриной гузкой, и я готова увидеть, как из него выскочит раздвоенный язык.       — What is the capital of Great Britain? — спрашивает она с абсолютно серьезным лицом.       — Эээ… Ландан из зе кэпитал оф Грэйт Бритэн! — не сразу спохватывается Артем.       — Ну, сойдёт, — кивает Ларисочка и возвращает острые очки на место. В подсунутой мною Тёминой зачетке она ставит свою зигзагообразную подпись, и мы спешим откланяться.       «Сочтемся» — кивает она мне на прощание и ехидно улыбается, и я киваю ей в ответ.       По коридору я веду его, как жеребёнка под уздцы. Артем что-то мямлит про благодарность, но я резко обрываю:       — А культурологию кто принимал?       Он пожимает плечами. На лице растерянное выражение. Вот мерзавец!       — Ну, женщина хоть или мужчина?       — Мужчина.       — Толстый или тонкий? — уточняю я и молюсь, чтобы «тонкий».       Мальчишка хмурит свои щенячьи брови, шарит глазами где-то за моей спиной, будто хочет прочитать ответ на темной стене коридора.       — Большой. Лысый. В очках, — перечисляет он особые приметы. — Говорит тихо. Злой.       — Обухов, — узнаю я, и сердце падает. С этим не выйдет договориться, как с Ларисочкой, этот говнюк упертый. Непросто с ним будет. — Ты что же, ни на одной лекции не был?       — Почему? — обижается Артем. — Я вначале немножко ходил.       Мерзавец. Я хватаю его за локоть (довольно грубо) и тяну с прохода подальше, в темный уголок.       — Какого черта ты вообще поступал на педагогический? — рычу я на него. — Призвание в заднице почуял? Всегда хотел стать учительницей? Или девчонками соблазнился?       От моего напора он теряется и бледнеет. Начинает лепетать что-то невнятное:       — Нет, я не почуял. Я не хотел… Простите.       Его локоть в моей руке трепыхается, как пойманный в силки воробей. Коридоры сейчас пустые — зачёты кончились, экзамены начнутся после Нового года — но старший преподаватель, зажимающий в углу первокурсника, бросится в глаза любому, слоняющемуся без дела. Я сбавляю обороты.       — Я сначала хотел на экономический поступать, — рассказывает Артем, когда я его отпускаю. — Ну, то есть, я не очень хотел, родители заставили. Но там такой балл высокий, и мне сказали, иди на пед, туда парней берут с низким баллом, потому что недобор, а потом, может быть, переведешься. Ну, я и пошел. А теперь вот…       Инфантильный, наивный, ленивый, безответственный, пустоголовый, очаровательный мерзавец.       Я делаю медленный вдох и медленный выдох. Смотрю на часы и решительно иду прочь по коридору. Артем тут же молча бежит за мной следом.       Хороший мальчик.       Я не обиделась, я ищу открытую аудиторию. Триста седьмая свободна. Моя. Запускаю его внутрь и приказываю сидеть и ждать. Он покорно садится возле моего стола, обнимает рюкзак у себя на коленях и бросает на меня преданный взгляд. Ни дать ни взять лабрадор выполняет команду «место». Я забираю его зачётку и иду на четвертый этаж устраивать свое будущее.       Обухов, как и все крупные и тучные мужчины, считает себя солидным — зря, но разубеждать его я сегодня не буду. Для пущей важности он носит очки и говорит округло, как персонаж чеховского романа. Слова «сударыня» и «извольте» он произносит на полном серьёзе, при этом он такая же язва, как я, только меры не знает.       — Я к вам, Родион Валентинович, со скорбным поручением, — присаживаюсь я напротив его захламленного стола и начинаю импровизировать.       — С поручением от кого, Полина Андреевна, позвольте узнать?       — От самого, Родион Валентинович, от самого. — Я поднимаю глаза к потолку. — Кто же ещё может послать меня к вам с поручением? Я же не секретарша.       Обухов ворочается в кресле и поправляет пальцами засаленный галстук на круглом пузе.       — От Евгения Петровича? — Произносит он с благоговением имя проректора по учебной работе. — Отчего же поручение скорбное? Неужто прогневал чем-то?       Ага, задёргался. Хорошо.       — Долго ли его теперь прогневать, Родион Валентинович? Сами знаете, он нынче как на иголках! Фонды урезают, финансирование прекращают, программы обмена накрылись…       — Сокращение? — Произносит он страшное слово одними губами и бледнеет.       Тебя, жабий король, давно пора на мороз выставить.       — О таком, я думаю, вас не через меня уведомят. Нет, дражайший Родион Валентинович, я к вам не с этим. — Обухов выдыхает и я продолжаю. — Зачёт надо одному студенту поставить. Неприятная история вышла, вас, видимо, не предупредили, а мальчик, между тем, протеже самого Вышакова. Понимаете?       Обухов берет трясущимися пальцами протянутую зачётку и начинает нервно листать.       — Меня тоже не поставили сразу в известность, — плету я. — Хорошо позвонили, предупредили сейчас. Вот, бегаю, пока ведомости ещё не сданы, а то ведь неудобно получится.       — Господи, — блеет Обухов, — и правда, вышло бы ужасно! Опять оказия! И ведь было уже, помните? Ту девочку на филологическом, которая по-русски не говорила? Ведь едва не отчислили! Какой был скандал! Как, бишь, её звали? Фатимат? Аромат? А потом оказалось, что она дочка самого…       — Да, да, — подгоняю я, — как такое забыть.       — А потому что не предупредили! Потому что не предупредили! — Негодует Обухов, — а виноваты мы! Разве справедливо?       Я демонстративно смотрю на часы:       — В деканате сегодня до трёх, Родион Валентинович. Мне успеть надо.       — Да, конечно, конечно.       Он рисует моему Артему свой автограф и ещё долго благодарит за то, что я сама зашла.       Я забираю зачётку и выхожу в коридор. Я только что совершила должностное преступление, подлог и ещё бог знает что. Может быть, даже в моих действиях есть состав преступления настоящего. Наверняка — мошенничество. Уголовная статья.       Полупустой стенд с фотографиями на стене бликует темными квадратами, я подхожу поглядеть на свое отражение. Макияж в порядке, прическа не сбилась, но у меня глаза одержимой преступницы. Надеюсь, мой Артем того стоит.       Он так и сидит в триста седьмом, в той же позе. На коленях рюкзак, в глазах растерянность и надежда. Я кидаю ему зачётку:       — Если ты, дрянь такая, ещё хоть раз прогуляешь, пеняй на себя!       Он вскакивает, подбегает ко мне и замирает с рюкзаком в руках.       — Спасибо вам большое, Полина Андреевна! Я не знаю, как вас благодарить!       — С экзаменами проблемы будут? — Я устало сажусь за стол.       Он мнется. Мерзавец.       — Первый когда?       — Десятого.       — Подготовишься. Время есть.       — Полина Андреевна, — снова начинает благодарить Артем, — я не знаю, как…       — Штору мне поправь, — перебиваю я. — Вон, на окне. Крокодильчики отцепились. С парты достанешь?       — Конечно! — Он тут же прыгает на парту, тянется к карнизу, вешать на место пыльную штору.       Я иду к двери. Щелкаю выключателем — на улице ещё светло. Щелкаю дверным замком — запираюсь.       Роста Артему немного не хватает, он встаёт на цыпочки, тянется вверх, и его кофта с футболкой чуть задираются. Из-под них выглядывает голый животик — гладкий, плоский с аккуратной впадиной пупка. На узкой талии его мешковатые штаны висят как чужие — словно ребенка одели во взрослую одежду. Конец полотняного ремня свисает из крайней шлевки — ремень такой длинный, что вокруг моего Артема его можно два раза обернуть. Над поясом штанов узкий край резинки трусов с какой-то надписью.       Я подхожу к нему, беру руками за голые бока и прижимаюсь щекой к его животу. Он что-то пищит удивлённо, но мне все равно — я заслужила. Я вдыхаю его запах, чувствую его тепло, слышу робкие протесты и осторожно кусаю за бочок, чтобы узнать, какой он на вкус.