Новенький

      Футболку я заставила снять, и теперь на нем только новогодняя шапочка, из-под которой выбиваются оранжевые пряди. А ещё колечки: он носит стальное с вязью на большом пальце, тоненькое, в виде змеи, на безымянном, а на мизинце левой руки серебряное с черепом. Они все, конечно, ужасно много значат, и у каждого своя трогательная история. По-мальчишечьи мило.       Пирсинг только в ушах и под губой на подбородке, больше нигде ничего не проколото. И татуировок нет, родители не разрешили. И хорошо, что не разрешили, его тело — чистый лист, будь он уже расписан какими-нибудь глупыми картинками, было бы не то.       Артем сидит на моей постели, подобрав под себя ноги, и ест прямо из коробки конфеты «Чернослив в шоколаде» — это мне студенты взятку дали, и я его кормлю. У него опять эрекция. Своей наготы он теперь не стесняется, и это не бесстыдство, а наивность пополам с доверием. Мне лестно, что мы так близки.       Оказывается, я у него первая. Не в смысле — первый БДСМ-партнер, а в смысле тот смешной и милый секс три дня назад был для него первым. Я узнала это случайно — Артем не болтун, и теперь меня распирает от гордости, что именно я сорвала цветок его невинности.       До Нового года полчаса.       — Ты, наверное, обычно по-другому встречаешь? — спрашиваю я. — С семьей или с друзьями?       Он пожимает своими сахарными плечиками:       — Обычно да. — Улыбается. — Более одетым.       Шутит. Ты ж моя бусинка.       Возбуждение во мне закипает резко, как кофе в турке, и сразу наполняет до краёв шумной пеной. Я сама как фейерверк — искрюсь и готова взорваться. Аж пальцы мелко дрожат.       — С чего начнем? — спрашиваю и облизываясь (во рту пересохло).       — А есть ещё что-нибудь? — смотрит он на почти пустую коробку.       — Потом покушаешь, — забираю я конфеты. — Так что? Воск, ремень, плеть, зажимы, бужи, прищепки, анальные пробки, розги, имбирь? С наручниками или без? С кляпом или так?       Мордаха у него становится такая перепуганная, что я смеюсь и тут же обнимаю:       — Не бойся, золотко, я буду нежной.       За ушком ему щекотно, я целую в ямочку на ключице, одновременно слегка погладив член, и спрыгиваю с постели.       Нижний ящик комода когда-то был полон игрушками, но после развода я всё выкинула вместе с дурными воспоминаниями. Теперь здесь нижнее белье и парочка девайсов для девичьего досуга, но я роюсь, потому что могло что-то и остаться. В крайнем случае, попробую на нем ремень от новой сумочки — тонкий, кожаный и длина подходящая, из-за ремня и купила.       Кажется, в самом углу что-то есть. Точно, бархатный синий мешочек — это оно. Внутри небогато: пара зажимов на соски и огарочек свечи для ваксплея — остатки прежней роскоши. Ну что же, Новый год со свечами — это даже романтично.       Пока я бегаю на кухню за спичками, мой Артем доедает-таки последний чернослив из коробки. По-хорошему, это повод дать ремня, но у меня другие планы. Порка на потом. На сладкое.       — Ложись на спину, малыш, — командую я. — Руки за голову, ноги врозь. Шире!       Сажусь верхом и щиплю его двумя пальцами за маленький темный сосок — он закусывает губу и пугливо жмурится.       — Потерпи. Больно только первую секунду.       Зажим щелкает устрашающе, но я пробовала на себе — это не боль, а лёгкий дискомфорт. Хотя, я слышала, что у мужиков болевой порог ниже.       Он терпит. Второй сосок я сначала легко массирую, потом целую и только затем креплю зажим. Совсем я стала размазней.       Готово. Теперь можно подергать за цепочку, которой они соединены, — на это мой мальчик реагирует тихонько постанывая. Член у него стоит, и я делаю несколько плавных движений вверх-вниз, успокаиваю и подогреваю. Открывает глаза. Улыбается.       — Продолжим!       Я зажигаю свечу, и он не на шутку пугается. Капаю сперва себе на ладонь, чтобы проверить, а потом уже на него — берегу. Воск на коже сразу застывает красными бусинками. Я держу свечу пониже, чтобы было горячей, он подергивается, поскуливает, но терпит.       Хороший мальчик.       Грудь уже в горошек, и я спускаюсь на живот. Над пупком он терпит молча, а ниже начинает айкать и ойкать.       От свечки остаётся совсем мало, она плавится прямо в руках, и я тороплюсь: сжимаю левой рукой его мошонку и капаю на яички.       Вот это уже чувствительно, верю.       — Руки за голову! — одергиваю я, когда он кидается прикрыть свои бубенчики.       Слушается. Скулит, но терпит. Мой золотой.       Свеча догорает, и я делаю вид, что последние капли собираюсь уронить ему на член.       — Красный! Красный! — кричит мой Артем, и я задуваю пламя. Капли падают ему на бедра, он дёргается, но руки держит за головой.       С улицы доносится особенно громкий хлопок, малиново-бирюзовая вспышка озаряет комнату, и тут же начинается грохот фейерверков отовсюду. Народ кричит «Ура!», кто-то свистит и хохочет, на часах полночь. За окном Новый год.       У Артема на лице смесь удивления, радости и растерянности. Я приподнимаюсь над ним, целую в губы и сажусь ему на член. Хватает лёгких покачиваний, минуты не проходит, и он выгибается дугой и кончает. Шапочка сваливается, оранжевые лохмы рассыпаются по подушке, он весь мокрый от пота, в крапинку от воска и счастливый.       — С Новым годом! — поздравляет он меня.       — Как же хочется селёдки под шубой, — отвечаю я и падаю рядом.       — А я вам подарок принес. Сейчас ведь уже можно?       — Тащи!       Он бежит в прихожую и возвращается со своим пакетом.       — Вот, — протягивает он и смущается.       Совершенно голый парень, весь закапанный воском, с зажимами на сосках, стоя у моей постели, стесняется, что принес мне подарок. В черном шуршащем мешке куча чего-то странного. Горит только ночник над кроватью, и мне не видно содержимое. Я переворачиваю пакет, и на скомканную простыню высыпается обойма одноразовых шприцев, конвертики со спиртовыми салфетками и ампулы.       — Что это? — удивляюсь я.       — Ну, вы же говорили тогда, помните? Когда рассказывали, что вам нравится? — Артем садится и начинает раскладывать всё аккуратными стопками. — Медицинский кинк?