Новенький

      — У меня однажды такое странное было, — рассказывает Артем, лежа на животе со спущенными штанами. — Как будто переполняет что-то! Напряжение внутри. Чувство! Растет, растет. И злость, и страшно, и больно, и что делать, не знаю…       Лоб у него совершенно гладкий, ни одной морщинки, и когда он хмурится, широкие, как будто нарисованные фломастером, щенячьи брови соединяются в одну волну.       — Я думал депрессия, — продолжает он. — Даже хотел самовыпилиться, так навалилось всё. А потом оказалось, что у меня просто непереносимость лактозы. Метеоризм… Ай!       От шлепка на попе краснеет след моей ладони. Мне нравится оставлять на нем следы.       Его детская непосредственность забавляет, сейчас он «Прелесть, какой дурачок», и надеюсь, таким и останется подольше, а не превратится в «Ужас, какого дурака». На всякий случай я помаленьку берусь за его воспитание:       — За разговоры про суицид получишь ремня! Ты знаешь, мне это не нравится.       Он покорно кивает.       Штаны на нем спущены до колен, но мне всегда мало его тела, и я рывком задираю футболку вверх до самых плеч. Шприц наполнен физраствором, но я не спешу колоть, мне нравится растягивать процесс.       По инструкции надо мысленно разделить ягодицу на четыре части и колоть в верхнюю, дальнюю от копчика четвертинку, втыкая шприц резко, как дротик в мишень, сразу на половину длины иголки. Но это по инструкции. Это чтобы было небольно. У меня цель другая.       Я медленно рву конвертик с салфеткой, жду, пока запах спирта наполнит спальню, и только после этого так же не торопясь протираю кожу на его напряженной попе.       Уколы для него такой же фетиш, как для меня. Ему и хочется, и колется — такой вот каламбур.       — Ты точно не против? — уточняю я, хотя колоть все равно буду, я уже завелась.       — Точно. У меня же пирсинг! Мне самому интересно.       — Фигня у тебя, а не пирсинг.       Ягодицу я сжимаю, хотя это необязательно — мне просто нравится его тискать. Иглу втыкаю медленно, миллиметр за миллиметром. Артем поскуливает в подушку: «Ой, блёё…», а я чувствую, как ниже пояса у меня все тяжелеет.       Самое вкусное это, конечно, не укол, а подготовка: обнажение, возня со шприцем, предвкушение. Мы торопимся всё попробовать, а надо бы придумать игру — так интересней и ощущения полней, но нам некогда, хочется всего и сразу.       Первые два дня нового года мы проводим в постели. Я словно ребенок, которому подарили долгожданную игрушку, не могу расстаться с ним ни на минуту. Мы едим в постели (доставка еды — главное изобретение двадцать первого века), пьем в постели вино, смотрим сериальчики, играем, трахаемся, ласкаемся, боремся (я всегда побеждаю), делаем друг другу массаж (у него тонкие и ловкие пальцы) и даже немножко спим.       Он начинает, наконец, рассказывать о себе. Он, оказывается, стеснялся.       Мамы у него нет. Родители — это отец и бабушка. Оба хрестоматийные, как из учебника: отец строгий и всё запрещает (например, делать тату), а бабушка добрая и все разрешает.       То, что он сирота, меня сперва пугает, я боюсь, что навалится ответственность, и во мне проснется неуместная сейчас роль матери, но нет. Он не страдалец. Он из обеспеченной семьи, любимый, единственный ребенок, избалованный даже. Такого мучить не жалко, а сладко и приятно.       Я осторожно расспрашиваю про строгого отца — не доставалось ли моему Артему ремня. Нет — строгий папа только грозился.       Второй шприц я втыкаю ещё медленней, и у него вырывается-таки ругательство. Я недовольно цокаю языком:       — Плохой мальчик!       Ремень от сумки оказывается очень лёгким — я разочарована. Артем смотрит испуганно, на крепких половинках его зада уже краснеют крошечные точки — следы от уколов. Я успокаиваю:       — Не бойся, золотко. Я по нижней части и по бедрам. Подложи-ка подушку под живот!       Кожаная петля свистит устрашающе, хоть легкая и я бью еле-еле, «по-бабьи», а тело покрывается тонкими красными полосами. Артем выдерживает восемнадцать. Совпадение.       — Иди сюда, — ложусь я рядом. — Ты молодец.       После секса мы долго лежим обнявшись. Я глажу его по спине и по выпоротой попе, он, уткнувшись мне в грудь, тихонько сопит.       — А как тебя дома зовут? — спрашиваю.       — Артемкой.       — Артемка, — пробую я имя на вкус. — Огонь моих чресел, грех мой, душа моя. Ар-тем-ка. Кончик языка совершает три шажка вниз по небу, чтобы на третьем толкнуться о зубы.       Артем поднимает на меня удивленный взгляд.       — Это из Набокова, — объясняю я. — «Лолиту» читал?       — Читал, вроде. — Он снова кладет голову мне на грудь, и я зарываюсь пальцами в его шевелюру. — Там про Мойдодыра, да?