Новенький

      Посреди праздничной недели у меня два рабочих дня — четвертое и пятое, и я как пчела, влипшая в патоку: двигаться лень, делать ничего не хочется, поездка на работу кажется пыткой.       Делать мне на кафедре нечего — к назначенной консультации никто не придет, это точно, но я всё равно еду, потому что работа есть работа. К тому же после трех суток наших очень тесных отношений, Артем уехал домой — готовиться к экзаменам, кушать бабушкины пирожки, слушать папины нотации и лечить свою поротую и колотую задницу.       Моя холостяцкая однушка без него опустела. За три дня я привыкла, что его кроссовки стоят в прихожей, и сегодня, когда их не нашла, чуть не расплакалась. Надо брать себя в руки, а труд дисциплинирует.       В автобусе совсем мало народу. Я вялая и обалдевшая, как и миллионы моих соотечественников в эти дни, только я не от еды и похмелья, а от радости. Как будто Дед Мороз в этом году наконец подарил мне именно то, что я ждала всю жизнь.       Я смакую это чувство счастья, но понимаю, что оно ужасно хрупкое, как карточный домик.       Автобус тащится еле-еле, пробуксовывая на скользкой дороге, и я от нечего делать разглядываю пассажиров. Пара хмурых мужиков за пятьдесят явно едут на завод — на головах у них бобровые шапки, под носами усы с проседью, в разговоре мат и слово «получка». Справа, в следующем ряду, бабушка разгадывает сканворд в газетке, в клеточки вписаны «завязь», «багор», «подагра», «костыль», «парша» и «галоши». На широкой площадке у средней двери кучкуется молодняк — мальчишки чуть младше моего Артема — те вообще говорят на каком-то своем языке, который я понимаю через слово: «стаф», «вайб», «чилить», «краш», «хорни».       Народ разделился на группы так четко, что мне не по себе. Я представляю, как вокруг каждого фокусируется свой микро-мирок: у мужиков сзади — с рыбалкой и получкой, у старушки — с галошами и подагрой, а у мальчишек — с загадочными стафом и вайбом. Я сижу, как представитель промежуточного поколения между мальчишками и старушкой — без прыщей, без стафа, но пока и без парши с багром, и вокруг меня тоже мир кукожится. Я начинаю чувствовать свой возраст, мне становится плохо.       Цифра сорок пугает меня до чертиков. До неё еще есть время, но я её ненавижу.       Чтобы не впасть в минор, я вспоминаю моего Артема. Его запах, вкус его тела, гладкость кожи, упругость его попки. «Нашла себе молоденького» — тут же говорит во мне вредная тетка, и настроение портится окончательно.       Оставшуюся дорогу до универа я чувствую себя старой клячей, героиней дурно́го и пошлого водевиля, старлеткой, совратительницей, развратницей, искусительницей и просто несчастной, запутавшейся бабой. Я представляю, как мой роман с первокурсником вскрывается, как я остаюсь одна на потеху публике, и в меня летят обвинения в разврате, тухлые взгляды и гадкие слова.       Рыхлый январский снег присыпан конфетти и окурками. Короткий зимний день светит где-то за пеленой серых туч, как будто у города тоже похмелье после праздников. Мне стыдно за саму себя.       — Что, миленькая, плохо? — спрашивает в гардеробе тетя Валя, забирая мое пальто.       — Плохо, — честно отвечаю я.       — А ты не терпи! Ты не терпи, дочка! Плюнь на них на всех, пускай думают, что хотят и… — она подмигивает и характерно щелкает пальцами по шее. — И пошли они все!       — Спасибо, тетя Валь, — улыбаюсь я. — Обязательно, но попозже.       — И не тяни. Чего страдать? Жизнь для радости! А то заходи ко мне, вместе полечимся.       Я обещаю, что как-нибудь зайду, но не сегодня, и бегу к себе, на третий этаж. Тётя Валя права: пошли они все! Плевать, пусть думают, что хотят. «Жизнь для радости» — говорю я вредной тетке внутри, и она замолкает, хмыкнув на прощанье. Нахлынувшая волна рефлексии и страха отползает так же внезапно, как накатила.       «Методика преподавания» весит как надгробная плита, но я тащу её из кабинета в свою триста семнадцатую. Там устраиваюсь с кружкой кофе и бумагами в ожидании конца рабочего дня. На консультацию никто не пришел — ожидаемо.       До обеда я успеваю перебрать кучу бесполезной макулатуры, которой заваливают преподавателей изверги из учебной части, и соскучиться по моему Артему так, что сгрызаю в труху кончик авторучки. Я уже собираюсь уйти на обед, когда словно по волшебству в аудиторию заглядывает он.       Красная бейсболка, надетая козырьком назад, желтая толстовка, темно-зеленые треники. Светофор! Почему им так нравятся спортивные штаны и мешковатая одежда? Впрочем, неважно — я-то знаю, что там под ней.       — Что ты здесь делаешь?       — Я на секунду, только пакет передать.       Я кидаюсь к нему, затаскиваю внутрь и запираю дверь. Вцепляюсь в него, как ненормальная, руки сами лезут под эту детскую одежду. Жизнь для радости!       Целую. Опять парил свою мятную дрянь. Получит.       — Артем, — спрашиваю, уталив первый голод, — а я тебе вообще-то нравлюсь? Только честно?       — Очень!       «Врешь ведь» — хочу ответить я, чтобы старой как мир хитростью вытянуть слова про любовь, и тут в дверь требовательно стучат:       — Томочка? Тамара? У тебя ведомости по четвертой группе? — Я узнаю голос завкафедрой Елены Васильевны. — Опять в деканате все перепутали! Одному дали за Пупу, другому залупу.       Она страшная матершинница.       Мы с Артёмом, как пойманные с поличным воры, мечемся и паникуем.       — Туда, — показываю я на задворки, больше прятаться негде.       Он бежит и ловко, как складная стремянка, сгибается в три погибели и залезает под парту. Я поправляю прическу и блузку, глядя на свое отражение в окне.       — Тома! — ломится завкафедрой. — Чего заперлась-то?       Я открываю.       — Полиночка? — удивляется Елена Васильевна. — А я думала, Тома тут.       — Консультация у меня. Здесь. Должна была быть, — мне никак не отдышаться. — Но никто не пришел.       Я развожу руками и, кажется, краснею.       — А чего заперто было?       — Да это собачка тут такая, — показываю на замок. — Сама защелкивается. Никак мне не привыкнуть.       — Ну, ладно, — соглашается завкафедрой, но почему-то окидывает цепким взглядом пустую аудиторию. — А ведомости не у тебя?       — Я не брала.       — Вот жопа. — Она разворачивается и уходит.       Я стою возле открытой двери, секу на стрёме, пока Артем вылезает из-под парты и отряхивает пыль со своих ярких штанов.       — Что там? — киваю я на пакет.       — Ремень, — улыбается Артем. — Папин. Я из шкафа стащил.       Я заглядываю внутрь пакета — там свернут рулеткой старый советский кожаный пояс, широкий, со звездой на латунной пряжке. Тяжёлый.       — Я вечером зайду? — краснеет Артем.       — Зайди, — краснею я.