Новенький

      — Двадцать пять. Ай! Двадцать шесть, ммм… Двадцать семь!       Оказывается, пороть не так-то просто, я уже вся в пене. Ему-то что — лежи себе, считай, а у меня плечо устало. Ремень тяжелый, и бить им неудобно, но я работаю — Артем сам предложил:       — Понимаете, — говорит, — папа всегда пугал, что этим вот ремнем выдерет. Я сначала ужасно боялся, а потом мне даже любопытно стало! Я сам себя пробовал хлестать, но это не то.       Экспериментатор, блин.       — Двадцать восемь, ай, двадцать девять, тридцать…       — Отдохни, — кидаю я ремень на кровать, хотя отдыхать надо мне, а не ему.       Попа красная, как спелый помидор, но общий вид у моего Артема как будто даже довольный. Я себе об этот ремень уже ладонь натерла, а ему хоть бы что. Даже обидно. Лежит, подбородок кулаком подпер, удары считает так вальяжно, словно я его глажу.       — Подвинься, — говорю и ложусь рядом. — Интересное кино! Это тебе, значит, ремешком от сумочки больно было, а этой дубиной нет?       Он плечами пожимает:       — Горячо. Но той тонкой штукой было больнее!       — Хм… — сомневаюсь я. — Может, слишком большая площадь контакта с поверхностью?       — Чего? — моргает Артем.       — Не «чего», а «что», — поправляю я. — Ремень широкий слишком.       — Может, — пожимает он плечами и пристраивает голову мне на плечо.       Я чмокаю его в висок и кладу ладонь на красную попу — и правда горячо. Сжимаю ягодицу пальцами — тут он уже скулит, конечно. Сажусь рядом, глажу пунцовое тело, приказываю:       — Ноги шире!       Между разведенных бедер выглядывает мошонка, я беру её пальцами и начинаю задумчиво тискать яички.       — Есть у меня еще одна идейка, — начинаю я неуверенно, — но не знаю, не крутовато ли для одного вечера…       — Я готов! — отвечает он и потягивается как кот.       — Погоди тогда. — Я бегу на кухню и чувствую, как снова начинает потряхивать от возбуждения.       Холодильник хмуро глядит на меня глазками светящихся на двери часов, словно говорит: «Совсем ты, Поля, вразнос пошла». Я ищу в контейнере для овощей нужный корешок — вялая морковка еще с прошлого года, баклажан, покрывшийся пестрой шубой плесени, пара пустивших ростки картофелин — я не очень рачительная хозяйка, — всё не то. Наконец нахожу обломок имбиря — маленький, но крепкий, нужного размера. Чищу по быстрому, пробую языком — свежий.       Артем на постели валяется, уткнувшись носом в телефон, — прохлаждается. Я присаживаюсь между его длинных ног, облизываю имбирь, чуть надкусываю в нескольких местах, чтобы сок скорее выходил, и без лишних церемоний вставляю корешок мальчишке в анус. Артем вздрагивает от неожиданности, но не протестует.       — Полежи так, малыш, сейчас похорошеет.       Я снова беру ремень, взвешиваю на ладони пряжку — нет, это слишком, у неё выступают края, ещё не дай бог пораню эту любимую попу. Складываю пояс привычной петлёй, перехватываю поудобней — инструмент-то хороший, приноровиться только надо.       Артем начинает беспокоиться, даже телефон откладывает. Ага — пошел процесс.       — Повернись на спину! — велю я.       — З-зачем? — пугается он.       Я прикрикиваю: «На спину!»       Он слушается, поворачивается, но боязливо прикрывает руками пах. В глазах страх и сомнение.       — Не бойся, котенок, — успокаиваю я, — мне нужна только твоя задница. Ноги к груди подтяни, руки в замок под коленями!       Теперь он похож на праздничную дичь на блюде — поза стыдная и уязвимая. Кожа на попе натянута, мышцы напряжены, все, что нужно, открыто максимально.       Левой рукой я накрываю выступающую над линией бедер мошонку, чтобы ненароком не попасть ремнем.       — Жжет! — жалуется Артем и начинает вилять задом.       Я в курсе, как это работает, и знаю, что ощущения едва ли болезненные, скорее просто неприятные.       — Чем сильнее ты будешь сжиматься, тем крепче будет драть. Так что расслабься.       Он старается. Делает несколько медленных вдохов, как я учила, крепче стискивает пальцами запястья. У него почти получается, и тут я наношу первый удар по этой выставленной вперёд, беззащитной попе.       — Ай! — вскрикивает мальчишка.       — Считай! Как в тот раз.       — Один, — отзывается Артем. — Два! Ай! Три!       Я наконец поняла, как работает ремень. Им нет смысла рубить, словно топором, — для хлесткого удара нужна инерция, правильный, широкий замах, и тогда петля все делает сама: хлопает звонко и сильно.       — Ч-четыре, уй! Пять! Больно! Шесть!       Полосы на уже красной коже темнеют стремительно, в этот раз точно останутся синяки.       — Семь, ай! Восемь! Жёлтый!! Девять!       Я завожусь страшно. Аж в глазах темнеет.       — Десять, ой! Одиннадцать. Двенадцать. Красный! Красный!!!       Я едва успеваю затормозить ремень на подлете к телу.       — Все, малыш, все. Расслабься.       Артем отпускает свои колени, но ноги не вытягивает — больно. Зад пунцовый с бордовыми строчками — там где удары попадали чаще, он трогает их своими длинными пальцами и морщится.       Я бросаю ремень на пол, устраиваюсь между его болезненно согнутых коленей, глажу живот, трогаю член ласково — тот тут же оживает.       — Ну как? — спрашиваю. — Удовлетворил любопытство?       — Угу. — Артем, кажется, едва не плачет.       — Зато теперь ты знаешь, золотко, что с папиным ремнем шутки плохи.       Через минуту я отведу его в душ, остудить задницу, помажу охлаждающей мазью, но сперва наклоняюсь над пахом и делаю очень-очень хорошо.