Новенький

      Мой фартук в оборочках ему очень идет, особенно когда надет на голое тело. Поясок на спине завязан бантиком и смотрится как узелок на подарочной упаковке. Тонкая ленточка делит тело пополам: выше — спинка, плечики, аккуратно и дорого подстриженный затылок, ушки и выбеленная шапка волос, а ниже — попка и ножки.       Нет, мы не играем в «Госпожу и горничного», это вышло спонтанно, но я теперь не могу оторвать взгляд: петли узелка лежат между ягодиц как украшение. Сама попка снова белая, без следов порки, только на левой половинке краснеет бусинками след от моих зубов — не удержалась.       Мы на кухне. Артем жарит яичницу с беконом, безбожно шкрябая ножом по тефлоновой сковородке — хороший повод наказать, но я терплю, только записываю мысленно ему в «актив». Сижу, по-хозяйски развалясь за столом, и допрашиваю:       — С математикой что?       — С математикой будет норм, — отвечает он. — Мне папа поможет подготовиться, да я и сам справлюсь!       — Попробуй только не справиться, — угрожаю я. — А с историей? Учишь?       — Учу…       — Смотри у меня.       — Смотрю, — улыбается он.       Я не могу решить, в каком виде мне больше нравится его задница — поротой или такой как сейчас, не тронутой ремнем. Оба варианта хороши.       — А с литературой что?       — Нормально… — отвечает он смущенно, и я вижу, как дрогнули мышцы ягодиц.       — Точно? — подпускаю я стали в голос.       — Ну… там это… — мнется мой ангелочек. — Училка на меня агрится.       — Не «училка», а преподавательница. Ты же не в школе. И, кстати, её зовут Вера Станиславовна.       Артем снимает сковородку с огня и раскладывает яичницу по тарелкам. Табуретку из-под стола он ловко выдергивает ногой и садится голым задом на кожаную обивку. Мне приходит в голову мысль, что туда можно что-нибудь и подложить для остроты ощущений — например, массажный аппликатор.       — Да не, я к ней как раз ходил, — оправдывается он, набив рот едой. — Она интересно рассказывает. Про книжки там всякие, маркесы, борхесы, донки хоты… Но она такая вредная, за лук меня шеймила, называла «блондинкой».       У меня уходит пара секунд, чтобы понять, что она делала и за что. Мальчишка шумно хлюпает из чашки, я не выдерживаю и даю затрещину. Соломенные желтые волосы разлетаются лохматым облаком, я умиляюсь и тут же целую его в макушку.       — В общем, я ей не понравился. Она может меня завалить.       — А может, наоборот — понравился, и не завалит. Может быть, это она так свою симпатию криво проявляет, — успокаиваю я, а сама даю себе слово прояснить этот момент с Верой Станиславовной, кто там блондинка и у кого какой лук. — Ты главное готовься!       Когда завтрак съеден, а посуда помыта, мы снова идем в спальню. Артем снимает фартук и голеньким переминается с ноги на ногу в нерешительности, пока я придумываю программу на день. Поколебавшись, беру узкий ремень от сумочки. Артем страдальчески закатывает глаза:       — За что?       — Потому что нельзя быть на свете красивым таким! — улыбаюсь я кровожадно. — Давай укладывайся, у нас ещё куча дел, а вечером в кино идем.       — Там же сидеть надо! — ворчит он обиженно, но сам вытягивается на постели, сунув под живот подушку.       — Вот именно! Целых два с половиной часа — «Бегущий по лезвию», режиссерская версия.       Артем театрально стонет, я поглаживаю его попку, прощаясь на ближайшие дни с ее бархатной гладкостью и сметанной белизной, и бью первый удар — слабый, подготовительный.       — Сколько хоть? — спрашивает он недовольно.       — Двадцать пять.       — Пфф, — фыркает мой малыш.       — Тридцать.       — Да ладно!       — Сорок.       На этот раз он молча зарывается носом в край одеяла, а я начинаю лупить в полную силу.       Заживает на нем быстро, но и гематомы появляются сразу, а я синяки на этом теле не люблю. Бью так, чтобы ремень не впечатывался в задницу всей массой, а на излете скользил по поверхности — так «горячей», краснеет ярче, но и проходит скорее.       Первый десяток мой Артем терпит молча — тренированный, а после дюжины начинает охать и кряхтеть. Я бью без остановки — хочу увидеть на любимом лице то жалобное щенячье выражение, от которого хочется взять на ручки и прижать к груди.       Двадцать. Молодец, держится. Простыню комкает, задом виляет, но молчит. Попа красная, вся в рубиновых полосах.       Во мне похоть, жалость и садистское удовольствие смешиваются, как компоненты взрывной смеси — с каждой секундой критическая масса все ближе.       Тридцать. Зад уже расписной. Мальчишка скулит, спина от пота мокрая. Перед каждым ударом напрягается всем телом, от шеи до пяток — так больнее, но это рефлекс, он с этим ничего поделать не может.       Тридцать пять. Обернулся. Следит нервным взглядом, губу прикусил. Брови домиком.       Сорок. Ремень летит на спинку стула. Жалость и похоть во мне берут верх. Артем выдыхает с облегчением, расслабляется. Я ложусь рядом, обнимаю за плечи. Я готова его всего языком вылизать. Вдыхаю запах его боли. Жду, пока он отдохнет. Минуту, пять, десять.       — Я боюсь, однажды проснусь, а тебя нет, — шепчу я ему на ухо. — Не дома нет, а вообще нет. В моей жизни.       — А где я? — удивляется Артем.       — Не знаю. Ушел. Всё кончилось. Бросил старую милфу, завел наконец подружку своего возраста. Гуляете с ней. С родителями её познакомил. Трахаетесь. Целуетесь. С друзьями тусуетесь. Потом она залетает, как обычно, ты женишься. Отращиваешь бородку и пузцо. Начинаешь носить черные брюки и серые свитера, устраиваешься менеджером по продажам. Я завожу трёх кошек, старею, толстею, перестаю красить седину…       — Я хочу быть с тобой! — перебивает Артем. — Не хочу я черные брюки носить.       — Не с «тобой», а с «вами», — строго поправляю я.       Он ворочается, выбирается из моих объятий, смотрит серьезно:       — Я хочу быть с тобой! — глаза черные глядят упрямо из-под пергидрольной челки. Обожаю, когда он такой. Непокорный.       — Нарываешься? — уточняю.       Он легко опрокидывает меня на спину, распахивает халат, прижимается щекой к животу и обнимает за талию. Первый раз такая дерзость.       — Я хочу быть с тобой, — повторяет.       Во мне главное чувство не похоть, не ревность, не жалость, не сомнение, не стыд — а счастье. Большое, сильное, черноглазое, юное и с красной от ремня задницей.