Moments and stories

Шаги в этом коридоре настолько гулкие — особенность старинных зданий — что Мише хочется красться на цыпочках, чтобы проверить, насколько громким должен быть звук, чтобы его подхватило эхо. В один момент он даже серьёзно одёргивает себя, хмурясь, повторяя мысленно слова отца: взрослый парень, училище уже закончил, на первой работе надо нормальное впечатление произвести. Да как же! Бабка-вахтерша на входе в это "достояние советского народа" так критически его осмотрела, как будто к ним на порог бомж заявился — а это, между прочим, его парадная рубашка! Поручик, провожая его до центра, всю дорогу подкалывал на тему "работника культуры", а бабка чуть ли не десять раз его кругом обошла, оценивая. Обнюхала даже на предмет перегара — Миша это тоже предусмотрел и несколько дней даже бутылку пива в руки не брал. Наконец его пустили, описав приблизительный путь до реставрируемого зала, а теперь Миша, кажется, заблудился. Нет, серьёзно, он проходит мимо завешенной тряпьем картины уже второй раз. А та ли это вообще картина? Миша высовывает голову в очередной коридор: везде полупустые вёдра, пахнет краской, на полу, обложенном газетами, пятна, а на окнах такая же занавесь из тряпья. Полное ощущение того, что здесь идёт обычная стройка, а не масштабная реконструкция. "Высокое искусство, ёпт," — думает Миша. Где-то дальше по коридору раздаётся внезапный шум, как будто кто-то уронил пустую банку, а затем ругань. Как герой Семёна Фарады из маминых любимых "Чародеев", шёпотом матеря деятелей, построивших этот лабиринт девятнадцатого века, Миша устремляется на поиски людей. Его выводит в небольшой полукруглый зал, освещаемый ярким солнечным светом из высоких окон. Миша дёргает себя за наглухо застёгнутый воротник — май, жара, а он тут хорошее впечатление производит. На кого, бля? У стены стоят леса́, под которыми лежит завалившаяся набок банка, которая видимо и была источником звука. С верхней полки лесов свешивается чья-то башка — это что ли его начальство? — Э-э, здрасьте? — Миша задирает голову и щурится: парень не старше него, стало быть, вряд ли главный. — О, здорово, — башка с лесов исчезает и через мгновение рабочий садится на край полки, свесив ноги в грязных чёрных брюках. — Забирайся сюда и грунт захвати, а то я его столкнул случайно. Миша подбирает под лесами банку с грунтом — хорошо, что там газеты, пол не заляпали — и оглядывается: никакой страховки, никаких набалдашников — не то чтобы он хотел потеть в каске, но всё-таки, ему столько втирали про безопасность на теоретических занятиях, а в жизни — вот оно как. Башка без каски была, значит, ему тоже можно. На полку он забирается быстро, парень пока сидит у стены и что-то колупает. Он кажется каким-то смутно знакомым, будто Миша его видел уже и довольно часто, но по имени ничего в голову не приходит. Да и мало ли таких в Питере: светловолосых, лохматых, худых, типичная шпана с окраины, только глаза более умные — образованная шпана. — Михаил, — представляется Миша и пожимает чужую руку, испачканную в меле. — Андрей Князев, — представляется в ответ парень и с ухмылкой наблюдает, как у Миши вытягивается лицо. — Так ты этот! Ну... Двоечник, короче, ёпт. Имя Андрея Князева он уже слышал, просто крайне редко его видел — он учился на другом потоке, их объединяли только ради масштабных лекций. Зато на практиках преподаватели, которым от скуки хотелось почесать языками, рассказывали, что за ужасный студент из этого Князева: сколько раз его ловили в туалете с куревом, сколько объектов он испортил, отправляясь на практику, а какую стопку тетрадей, изрисованных гадостями, однажды принёс на стол директору препод по мозаике, порывшийся в сумке Князева без ведома студента. — Да ты легенда! — Миша возвращает ухмылку, хлопнув Андрея по плечу. — Как тебя только сюда пустили? Я думал, такому как ты в маляры осталось податься. — Так мы и маляры с тобой, по сути, — Андрей забирает у Миши банку и берёт шпатель. — Сначала стену грунтуем, потом красим. Можешь, кстати, начинать, быстрее сядем — быстрее слезем. Щас, только, погоди... Он садится к тому месту, где колупал стену, выхватывает из-за уха карандаш, что-то поправляет и мельком озирается, как будто что-то ищет. Не найдя, огорчённо цыкает и снова смотрит на стену. — Помочь? — уточняет Миша. — Да не, нормально. Просто тогда этот кусок стены не трогай, где я писал, потом найду бумажку — перепишу. Миша присаживается рядом. На старом грунте светло-серого цвета карандашом нацарапаны какие-то слова. При желании даже можно разобрать ровные строчки. — Эт чё, стихи? — Миша ржёт. — Ты краской надышался, что ли? Или головой с лесов падал? — Нихуя смешного, — Андрей почти не сердится, глаза смеются против его слов. — Я не брал сюда тетрадь, чтобы не заляпать, а такая идея в голову пришла, что я просто не мог не записать. — Ага, — фыркает Миша. — Знаю, бывает: как прихватит и еле-еле до сортира донесёшь... Андрей хохочет — совсем не сердится — и отчётливо бросает сквозь смех: — Вот ты мудак, конечно. Неужели такое говно? — Да хрен его знает. — Миша щурится на текст. — У тебя такой почерк... Это "п" или "р"? — Если хочешь, я вслух прочитаю. — Ну давай, — Миша садится на полку по-турецки, скрестив ноги. — Больше болтать будешь — позже начнём. Андрей ухмыляется, но тут же серьёзнеет, взгляд становится пронзительным, а лицо — более открытым. Утренний рассвет Солнце поднималось над землёй, Просыпался лес, Восхищаясь розовой зарёй. Над озером стоял, клубился белый туман, В овраге под горою шелестела листва, Луч солнца улыбался и с росою играл, Особенно прекрасны утром эти места. Продолженье сна, дивная пора, Как божественна природа и проста. В небе голубом Облака плывут, как корабли, Тёплый ветерок Мчится над поверхностью земли, Ещё не пробудились петухи в деревнях И рыбаков на озере пока не видать, Коровами истоптана трава на полях, Как здорово, что здесь мне довелось побывать Миша не сразу понимает, что Андрей замолчал, а когда понимает, его хватает только на: — Ого... — Ого, какая хуйня? — передразнивает Андрей. — Я... Нет, не это. Правда, очень круто, как настоящий поэт. А ты точно сам это писал? — Сам, сказал же. — Андрей делано дуется, видимо ожидая ещё похвалы. — Из этого такая песня могла бы получиться, — пальцы машинально зажимают в воздухе аккорды и теперь мишин черёд беспомощно оглядываться, но гитара-то дома. — Эх, я бы тебе показал... Правда, Поручику придётся как-то без своих кастрюль постучать, чтобы атмосфера была другая. — Кто такой Поручик? — моментально интересуется Андрей. — А, это у нас банда своя. "Контора". Я, Поручик, Балу и Рябчик — играем панк. — А ты, получается, просто Миша? — хитро улыбается Андрей. — А я — Горшок. — Миша автоматически протягивает руку и догоняет, когда ему отвечают рукопожатием. — А я тогда Князь. Второй раз знакомимся, — хмыкает Андрей. — А работа простаивает: вечером придёт бригадир, если хотя бы стену не загрунтуем — пиздов получим. — Тогда давай я с той стороны начну, а ты здесь, чтобы стихи не задеть. Вечером перепишешь, а я музыку подберу. — А репетиционная точка у вас есть? Я бы зашёл, послушал. — Есть конечно, заходи. С пацанами познакомишься. — Ну да, ну да... Посмотрим, что у вас за контора... Вдвоём работалось проще, вдвоём работалось веселее.