Moments and stories

Шура молча разливал чай в три кружки. Во всей его квартире стояла такая тишина, как будто в неё не заявились только что и владелец, проводивший здесь лишь редкие ночи вне гастролей, и его двое не самых примерных и тихих гостей. Странно. Сегодня и вправду был странный день. Миша сидел на диване, низко опустив голову, словно получил известие о казни, хотя кому как не ему сейчас радоваться: сегодня его наконец-то растащили, развели с Анфисой! Мог бы — напился от такого счастья. Но Андрей с Шуриком настоял на первой завязке, поэтому праздновать его затащили как в детском саду, на чаепитие. Тортика только ещё не хватало, блять. Андрей сидел за столом перед вазочкой с сушками, затвердевшими от времени настолько, что из них, наверное, можно было кольчугу собрать. Он так же без слов принял из рук Шуры кружку и пригубил горячий напиток. Сам Шура сел на диван рядом с Мишей. — Ну, за развод, — тихо обронил он, слегка двинув кружкой вверх, как будто предлагал тост. Миша к чаю не притронулся. Самого Балу изнутри пробирал смех иронии: и он, и Миха попадали под развод, только у него с Инной всё вышло полюбовно, да и с сыном он нередко виделся, а что было бы с Мишей, наживи он с Анфисой ребёнка, и представить было тяжко. Андрей в их компании — единственный, кому пока выпал спокойный брак, от которого ни ему, ни Алёне не было проблем. Шура разводился от того, что Инна его почти не видела и хотела внимания другого мужчины, а Миха... Шура глубоко вздохнул. — Да ё-моё, — Миха впервые едва ли не со стоном подал голос. — Чё ж всё так через жопу-то, а? Андрей отставил чай и повернулся к ребятам. — Мих, — от долгого молчания он чуть хрипел, — вот только не говори, что жалеешь. Впервые, блин, за столько лет спокойно на душе, а ты как будто хочешь её вернуть. Балу скривился: ему не понравился тон Князя, отчитывающий такой. Он толкнул Мишу в колено. — Эй, не дрейфь. Ты же помнишь, какая она сука была, особенно последнее время, а теперь — прикинь! — никогда её больше не увидишь и не услышишь. У тебя ведь может быть другая жизнь, Мих, и другая девушка. Про суку было правдой — чем сильнее ломало и чем больше отказывалась следующая доза, тем более охуевшей и сумасшедшей становилась сама Анфиса. Если раньше Шуру прикалывало и даже нравилось, что у Горшка была такая боевая подруга, то сейчас нет. Во время их скандалов он представлял, как хватает мешок, засовывает туда Анфису и — орущую, брыкающуюся — вывозит куда-нибудь подальше, лишь бы стало тише, лишь бы Миша успокоился. Шура никогда не думал, что, став панком, будет хотеть немного тишины. Он часто видел драки Миши с Анфисой, но руку на женщину он бы не поднял, даже с осознанием того, как сильно она отравляет жизнь его другу, как они взаимно идут на дно. Миша не реагировал на слова Шуры. Тот с недовольством посмотрел на Князя — смотри, ты ему ещё хуже сделал. Может, его слова и были честными, но на такой риторический вопрос, который Горшок впервые поставил в своей личной жизни, так не отвечают. Миша поднял взгляд на Шуру, криво улыбнулся, мельком показав уже привычную дыру вместо передних зубов, и уставился на Андрея. — Чё, Андро, — спросил он так, будто увидел его впервые за день и это не его развод заставил их здесь собраться. — Как обстановка дома? Как сам, как Алёна? Шура крепко насторожился, даже отодвинул кружку, готовый сейчас разнимать драку. На одно мысленно молился — Андрей спокойней и знает Миху как облупленного, на провокацию не поведётся. Князь действительно не бросился на фразу. Он проводил ложкой в чае, взял из вазочки убийственную сушку и проронил: — Да нормально всё, Мих... По его лицу Шура видел, что он что-то хочет сказать, что-то важное, потому затаил дыхание. Он сам-то, конечно, хорошо знал Мишку и мог при должных усилиях вытащить его откуда угодно — из тоски, из запоя, из ада, — но у Андрея это всегда выходило как-то по-другому. Не играючи, не легче, но он мог несколькими меткими фразами поразить Мишу в самое нутро. Оказаться в его сумасшедшей голове, подхватить нужную мысль и выволочь её на свет, чтобы и Миша её узрел. — Знаешь, Миш, ни одна сказка не длится вечно... Это я не про тебя конкретно сейчас, — Андрей предупредительно выставил ложку. Миша, открывший было рот для возмущений, закрыл его обратно. — Я в целом, и про себя тоже. Это круто, что у вас с Анфисой че-то хорошее было, но и то, что всё закончилось, тоже нормально. Я сейчас тоже зайцем вокруг Алёны не прыгаю, это же не значит, что всё плохо. Всё идёт хорошо, плавно, не нужно постоянного фейерверка и ломки потом, в ожидании нового. Шура коротко зажмурился, прогоняя неуместный сарказм. Андрей сейчас серьёзно хочет словесно призвать этот ходячий динамит к спокойствию? Фронтмены ещё какое-то время буравили друг друга тяжёлыми взглядами, затем Андрей поднял кружку перед собой, повернувшись к ребятам. — Я хочу немножко поменять твой "тост", Шурик, не обижайся. Миш, — он снова обратился к нему, — жизнь, конечно, не чай с сахаром, но мы сейчас трезвые люди, поэтому давай за то, что впереди тебя ждёт новая жизнь, новые люди. Разруху оставляй позади. — Крутые парни не оборачиваются на взрывы, понимаешь, да, — ухмыльнулся Миша. — Можно и так, — кивнул Андрей, жестом призывая Шуру присоединиться к "тосту". — Давай за тебя, Мих. За твою свободу. Все трое подняли кружки. Шура залпом махнул почти половину, благо, чай уже остыл. Но на сердце всё равно было тепло — Миха улыбался, Андрей тоже, значит, удалось ему заложить какое-то зерно в эту бедовую гениальную голову. — Кстати о свободе, я же ещё не говорил, что у Кропоткина было... — Ой-й, бля, — взвыли оба, и Шурик, и Андрей, но надо было жертвовать чем-то во славу хорошего настроения друга. Своими ушами, например.