Moments and stories

Сначала не было ничего. Ни света, ни звука, ни осязания. Потом появилась боль. Боль, боль, боль, боль... Миша понял, что он лежит. Ему немного холодно, голова расположена низко, но мягко. Пальцы против судороги схватились за тонкое покрывало. Голова повернулась, щекой чувствуя тонкую немного влажную подушку. Шершаво. Холодно. Пахнет спиртом. Борясь с прерывистым дыханием и медленно накатывающим чувством ужаса, Миша приоткрыл глаза. Свет в комнате не горел, но в серой комнате не было темно. Кажется, за его спиной кто-то раздвинул жалюзи и открыл окно. В спину и левое плечо подул сквозняк. Миша снова закрыл глаза. В тишине палаты противно скрипнул стул, который подвинули ближе к Мише. Кто-то сел с горячим тяжёлым вздохом. Снова наступила тишина. Миша пошевелил ногами под покрывалом, он не хотел, чтобы гость заметил, что он пришёл в себя, но провалиться снова в небытие было жутко. Если это снова случится... Нет, нет, нет! Миша с усилием распахнул глаза — мозг прошило болью и сразу же накатила слабость, тяжёлая, тягучая. Перед ним на стуле полуспиной к кровати сидел кто-то широкоплечий, в чёрной кожаной куртке, которая резко контрастировала со светлыми волосами. Андрей. Пришёл. Миша открыл рот, силясь окликнуть, но издал только хрипящий страшный звук — в горле пустыня. Андрей тут же обернулся. Да, это точно он: лицо опухшее, зарёванное, злое. Сглотнул слюну, втянул носом воздух. Молчал. Миша попытался приподняться, но спина и шея словно были в чугунном панцире — ни оторваться от кровати, ни повернуться нормально. Когда уже совсем отчаялся пошевелиться, на помощь пришёл Андрей. Поднял за плечи, подтянул подушку, и Миша теперь оказался полусидя. Так намного удобнее. — Спа... с.. кхарм... Мокрота забила всё, что он попытался сказать. Андрей снова сел, теперь уже лицом к другу, но голову опустил низко-низко. Снова втянул носом воздух и тихо завыл, как раненый волк, чья боль сильна, но рядом охотники, нельзя быть шумным. По щекам прокатились новые слёзы. — А.. А... — Миша попытался дозваться по имени, но тщетно. Он редко видел его таким — если вообще хоть больше раза вспомнил бы его слёзы, но панкам плакать нехорошо, по-детски как-то. Обидели, задели — решай проблему по-мужски, кулаками. Но это была какая-то нерешаемая проблема. "Моя проблема. Из-за меня. Опять всё..." Андрей поднял взгляд, вытер мокрые веки ладонью. Смотрел так, обиженно, предано и преданно в одно и то же время. Лицо всё ещё злое. Миша и был бы не против, если б он ему втащил, развеялись бы хоть оба, как в обычной потасовке. Но казалось, если его хотя бы пальцем тронуть, он опять провалится в небытие, а от этого было безумно страшно и одиноко. "Не уходи," — попросил глазами Миша и, как смог, улыбнулся. Губы сухие, треснутые, больно. Андрей всхлипнул и тоже улыбнулся: дрожаще, отчаянно. Протянул руку, но не стал брать мишину ладонь, а просто положил рядом. Рядом всегда было как-то спокойнее: важный человек, понимающий человек, никогда не откажется от него. — Ты дурак, Миш... Такой идиот, такой... — снова всхлипы и горячие вздохи, как будто воздуха в палате не хватало. — Шестой раз, ну блять, ну еле-еле... Миш... Миша мысленно соглашался со всем: да, мудак, каких поискать, конченый вообще, пиздец, только не уходи. Он слегка придвинул сухую ладонь к руке Андрея и пошевелил мизинцем, стуча по андреевым пальцам. Тот глянул и сопливо хмыкнул: — Чё, мирись-мирись, и больше не колись? — его лицо украсила широкая заплаканная улыбка. Он чуть повернул кисть и постучал по мизинцу в ответ. — Два дебила мы... Миша кашлянул, влажно, и прикрыл глаза, тем более свет и цвет начинал раздражать, стали появляться слёзы. Да, наверное, из-за света. Зная, что Андрей здесь, было не страшно проваливаться в темноту, его схватят за руку и будут держать, сколько потребуется. Из глубины донёсся голос Андрея, в противовес словам, очень добрый: — Когда тебя выпишут, я тебе так уебу — на всю жизнь запомнишь... И говно это трогать больше не будешь, ясно, Миш? Миша как смог кивнул головой, чувствуя, как расслабляется и засыпает. Чужая холодная рука стучит по кровати что-то важное азбукой Морзе. Он согласен. И что уебут, и что запомнит, и что трогать не будет больше никогда. Лишь бы больше не видеть Андрея таким из-за него.