Moments and stories

Воздух летом какой-то особенно пьянящий. То ли дело в травах, что растут вдоль главной дороги деревни Голубково, превращаясь дальше от неё с каждым шагом в цветущие поля, дикие леса, зелёные пахучие ковры, то ли в том, что у Андрея, наконец-то, наступило любимое время дуракаваляния. Целых три месяца можно просыпаться, когда солнце сквозь окошко начинает припекать, когда на столе стопка толстых румяных блинчиков по семейному рецепту, когда ничего кроме мелких бабушкиных поручений делать не нужно, когда весь день можно слоняться по округе с тетрадью и карандашами и рисовать, рисовать, рисовать! Более плодовитого периода в творчестве за весь год у него не было. Да и среди соседей были те, кто оказался рад позировать и потом получить в подарок собственный портрет. Заходя к бабе Любе за сахаром, Андрей каждый раз видел на кухне на столе заботливо поставленный в рамочку портрет её любимой внучки и каждый раз баба Люба будто ненароком хвасталась, словно забывала, что он и есть тот художник. Первый месяц в деревне протекал лениво и спокойно до того дня, пока на дороге, поднимая пыль и шум ещё издалека, не появлялся зелёный старенький "москвич". Тогда бабушка выходила за ограду своего домика и звала в поля: — Андрюша, Горшенёвы приехали! Вот тогда было время мчаться к дому со всех ног. Каникулы у двоюродных братьев начинались на месяц позже — Миша и Лёша попали в суворовское училище по настоянию отца и каждый год, получив уже оценки по обычным школьным предметам, лишние четыре недели обучались чисто военным делам. Не из пушки стрелять, конечно, но тоже интересно, хоть Андрей в такое место никогда бы по своей воле не пошёл — свободу вольным художникам! Миша выскакивал из машины чуть ли не на ходу ещё — здороваться, обниматься. Год от года, лето от лета он становился всё шире в плечах, всё крепче, мог уже и бабушку приподнять от земли. Затем вылезал с заднего сиденья Лёша. В этот момент Андрей начинал ревновать бабулю к чужим щекам и причитаниям: "Ах, какой жених! Что ж раньше-то не приехали, Надюша с семьёй уже в город вернулись, познакомились бы!" Младший Горшенёв только стеснительно отмахивался, мол, это только кажется, что "жених", едва седьмой класс окончил. Выглядел, да, старше, выше, ростом с Андреем поравнялся, старшего брата догонял. Андрей на бабушкины возгласы про "Надюшу" закатывал глаза: эта коза как-то вырвала из его тетрадки лист, а на его упрёки о том, что чужую собственность трогать нельзя, надула губы и заявила, что он жадина. Не, такая невеста Лёше не подойдёт, такую он сам лопатой отгонять будет. Пока мишины-лёшины родители разбирали вещи, троица успевала убежать в поля, покуда Юрий Михалыч не успел никому на нервы присесть, и до позднего вечера не возвращалась. Все дома в округе, все соседи знали: Горшенёвы приехали, всё, покоя не будет. Ежели один Андрей ещё управляемый мальчик, послушный временами, то в союзе с Мишей и Лёшей был насмешливым хулиганом. Не злым, но всё же. Лошади, куры и дикие коты, которых привозили на дачи как ловцов мышей, а они всё равно дичали, разбегались от Миши, Лёши и Андрея кто куда. Один раз кобыла даже мужика-седока понесла, стоило ей увидеть, как на дорогу перед ней вываливается Мишка. Зато собаки их любили очень. Даже косматый Пират, породы водолаз, живущий на цепи во дворе дяди Саши, и тот тянулся к их рукам, погладиться, приласкаться. До ночи шаталась с ними в полях и в лесу овчарка Майя — благо хозяева отпускали. Возвращались уже по звёздам и, иногда, когда совсем загуляются, по крикам бабушки. Уставшие, довольные, в грязной обуви и промокшей одежде — у Андрея волосы костром пахнут — но главное, что голодные. Со стола сметали всё, едва ли не тарелки облизывали. Бабушка сидела рядом, на редкие вопросительные взгляды ребят отвечала, что наелась уже, как готовила, и, бывало, щипала Лёшу за щеки, ещё больше обычного, от того, что едой набиты. Андрей ревновал, но так, по-тихому, про себя. Да и смешно уже, здоровый лоб, а когда бабушка кому-то другому говорит, что он молодец и красавец, всё равно обидно. Поздно вечером глаза уже слипаются, нет сил ни на что, но посуду за собой убрать надо — бабушка порадуется. А потом Миша сядет на лавочку у дома, прихватив гитару, и будет перебирать струны, наполняя воздух звенящей, тихой, едва грустной мелодией. Совсем не похож на того Мишу, который два часа назад у костра страшилки рассказывал. Но Андрею и так хорошо — сидишь, слушаешь, глаза слипаются. Лёшка вон, сидя заснул уже. Пора и на боковую. А завтра ещё один день, наполненный историями, прятками, играми, песнями лаем собак, дымом костров, прохладой речки и вкусными бабушкиными блинами. У них впереди целое лето, которое можно потратить на что угодно. И быть счастливыми.