Ты со мною, я с тобою

Электричка, шипя, остановилась возле очередного полосатого столба. Андрей поёрзал на жёстком сидении и совсем вдавился плечом в стекло, со всех сторон зажатый баулами с дачным скарбом. Увлечённые бабульки трещали на все лады, обсуждали проверенные способы уничтожения колорадских жуков и костерили химические удобрения. Андрей увернулся от пахучего саженца чёрной смородины, который так и норовил залезть веткой в нос, прикусил огрызок карандаша и вздохнул. — Ты чего вздыхаешь? Ишь, такой молодой, а кряхтит, как мой дед, — дробно и скрипуче рассмеялась старушка, хозяйка норовистого куста. — По девчонке, наверно, сохнет, — добродушно протянула другая, рыхлая и широкая, и полезла в свою сумку за свёртком. — На вот, съешь пирожок, да с собой возьми. Худющий-то какой… Андрей сунул свёрток в рюкзак, вежливо бормотнув «спасибо», и надкусил румяный край. Причиной его меланхоличного настроения была вовсе не безответная любовь, а творческий кризис. Вот уже месяц он не находил себе места. Брался за рисунки — и тут же рвал их, превращая комнату в завод по переработке макулатуры. Корпел ночами над стихотворными строчками — а по утрам жёг их в отцовской пепельнице. Пачками выкуривал сигареты, десятками ломал карандаши. Устал от всего и с радостью согласился на предложение мамы съездить в деревню к бабушке, надеясь, что смена обстановки вернёт утраченное вдохновение. Вдруг ровный приглушённый гул старушечьих голосов, перебиваемый лишь стуком колёс, разорвал резкий удар по гитарным струнам и громкий вопль: — Всем привет! Хэй, хоу, летс гоу! Высокий пацан, влетевший в вагон, поддёрнул ремень старой покоцанной ленинградки, взъерошил и без того лохматые волосы и широко оскалился, демонстрируя отсутствие передних верхних зубов. Андрей кожей почувствовал вихрь бешеной энергетики, что клубился вокруг него, и неожиданно улыбнулся в ответ. Бренчание по струнам стало громким до безобразия. Бабульки заворчали, закудахтали, как курицы, и дружно стали обсуждать нравы современной молодёжи, а Андрей прислушался да так и застыл с недоеденным пирожком в руке, не шелохнувшись, пока не закончилась песня, странная, незнакомая и до ужаса завораживающая. — Хоть бы по-русски пел, окаянный, а то балакает не по-нашему, тьфу, — возмутилась толстая бабка и крикнула. — Эй, малой, ты сыграй лучше что-нибудь такое, чтоб душа сперва развернулась, а потом обратно свернулась. — Извиняй, тётя, я тебе не Кобзон и не Лещенко, чтоб «из полей доносится налей» петь, — дерзко ответил музыкант и пошире расставил ноги, потому что вагон сильно качнуло. — Я больше вообще чужое не играю, только своё. Гитара снова загудела, а ломающийся голос парня заполнил всё пространство. Андрей спешно сунул в рот остатки пирожка и полез в рюкзак за тетрадью, едва не выколов себе глаз надоедливым кустом. Пацан пел, растягивая гласные, и мелодия полностью пленила Андрея. Внутри словно лопнул застаревший пузырь творческой мозоли, не дающей нормально ходить, и на бумагу сами собой полились нужные слова. — Опять ты?! Платить за билет кто будет? Пение резко оборвалось. Пацан подхватил гитару подмышку и рванул прочь от надвигающихся контролёров. Электричка замедляла ход, и Андрей, подчиняясь неведомому порыву, с неожиданной прытью поспешил следом. Оцарапал веткой руку и опрокинул стоявшую в проходе объёмную корзину, но даже не притормозил для извинений. — Сдурел, что ли? — охнули пассажирки, цокнули и принялись перемывать косточки, но Андрею в этот момент не было до них никакого дела. — Стой, подожди! — он растолкал контролёров, столпившихся в тамбуре, чудом протиснулся в щель между закрывающимися дверьми и вывалился на перрон вслед за незнакомцем. — Да постой же ты! — Ты кто? Чё тебе надо? — парень окинул его подозрительным взглядом тёмных шоколадных глаз и встал в недружелюбную стойку. При свете солнца Андрей разглядел желтоватый застарелый синяк на скуле, царапину на спинке прямого носа и овальную дырку на чёрной футболке. Мама бы сказала, что этот парень — плохая компания, и держаться от него надо подальше. Зачем только Андрей выскочил вслед за ним? — Я… Я Андрей. Князев, — он в растерянности зачем-то представился полным именем и сам себе отвесил мысленного тумака. — Я написал русский текст, пока ты пел. Это правда твоя песня? — Серьёзно? — настрой парня, к радости Андрея, тут же переменился, а его лицо осветила широкая озорная улыбка. — Покажи! — Вот, — Андрей протянул тетрадку и кивком указал на одноэтажное здание станции. — Слушай, давай зайдём внутрь, а то здесь пекло. — Как в аду, да? Распалили черти костры, — хохотнул гитарист и пропустил Андрея вперёд, сильно хлопнув ладонью по спине. — Меня Миха зовут. Можно ещё Горшок. Он с размаху плюхнулся на деревянную скамейку и зашевелил губами. Андрей аккуратно присел рядом и перевёл дух. В зале ожидания было прохладно и пусто, даже касса закрылась на обед. По рыжей выщербленной плитке пола важно вышагивал облезлый серый кот. — Это ты круто написал, Андрюха, — Горшок совершенно по-свойски обнял его за шею и восторженно заговорил, обдавая горячим дыханием. — Целая история получилась! А ещё сможешь? У меня музыки много, а с текстами проблема. Социалка, как у Алисы, заумь всякая, как у БГ — это всё не то, на самом деле. Надо другое, вот как раз как у тебя, понимаешь, да? О, котяра, иди сюда! Миша моментально переключился, подхватил дымчатого кота на руки и принялся наглаживать ему тощие бока. Андрей тоже протянул руку, чтоб потрепать котейку за ушами, и случайно столкнулся с Мишкой пальцами. Они переглянулись и рассмеялись. — Слушай, а ты специально за мной выскочил, что ли? — Да. Мне до конца надо было ехать. — Ну ты даёшь! — искренне восхитился Миха, и в глубине его глаз Андрей увидел полное принятие и понимание. — Знаешь, люблю, когда люди настолько погружены в творчество. Тогда получается по-настоящему, от души. Согласен? Андрей кивнул и открыл рюкзак. — У меня пирожки есть. Будешь? — Спрашиваешь! — оживился Миша и сам смутился своего порыва. — Ты это… Не подумай, что я бомж какой или беспризорник. У меня… Отличная семья, на самом деле. Образцовая. Мама, брат. Отец-полковник. Он свёл вместе густые брови, чуть нахмурился, скормил коту мясо из пирожка и быстро продолжил: — И я ушёл. Понимаешь, да? Я хочу музыкой заниматься. Работаю то там, то сям, чтоб коньки с голодухи не отбросить, а в электричках играю, чтоб перестать бояться выступлений, ё-моё. — А ты боишься? — слегка удивился Андрей, сражённый столь откровенным рассказом. — Сейчас уже меньше, — Миха говорил с набитым ртом, жуя оставшееся тесто. — Я… Я, короче, культивирую в себе шута. Так гораздо легче. Пошли, пройдёмся? Они встали и вышли на деревянное крыльцо. Знойное марево обдало горячим жаром, а солнце укуталось белой дымкой. В травах неподалёку стрекотали кузнечики. Густо пахло клевером и полынью. В воздухе висело предчувствие грозы. Мишка первым спустился на запылённую дорожку и долго, взахлёб, рассказывал Андрею о музыке. Князев, не отрываясь, смотрел на него и чувствовал, что пропадает. Тонет в этом человеке с головой, наплевав на все тормоза. В Горшке ему виделось всё стихийное, искренне первобытное, неотёсанное и не поддающееся никаким правилам, как в той далёкой тучке на горизонте, которая ширилась и разрасталась, занимая собой всё небо. Срочно захотелось научиться играть на гитаре и написать свои первые песни. Для него. Про него. О нём и с ним. — У нас с парнями своя группа. Давай к нам? — перекрикивая мчащийся скорый, сказал Миха, взбегая по ступенькам на пешеходный мост над путями. — Ого, слушай, это честь для меня. Но сначала поехали со мной, в деревню к бабушке? Я… Буду очень рад, — Андрей остановился возле ограждения и засмотрелся с высоты на блестящие перепутанные рельсы. Мишка поджёг сигарету и встал рядом. Замер, жмурясь от порывов внезапно налетевшего сильного ветра, и вдруг лукаво повернул голову. — Хорошо. Поеду, если ты пообещаешь, что напишешь на мою музыку по крайней мере пять текстов. — Да хоть целый альбом, Миха, — рассмеялся Андрей, ликуя, и схватил его за руку, — рядом с тобой я готов творить вечно.