Свет во тьме

— Слушайте, — вежливым тоном начал доктор Фёдоров, встав со стула и протерев свои очки, иногда поглядывая на недоумевающего Кнайфа. — Вам нужно бросить пить. — Вы что? Кукухой тронулись?! — заорал на Илью Николаевича Кнайф, при этом запивая, так сказать, свои жёсткие слова соком, который принёс доктор. — Нет, я серьёзно. Когда вы употребляете спиртные напитки, вы теряете контроль над собой и творите очень… Постыдные вещи. Это очень нервирует вашу подругу и она на этой почве начинает снова ловить галлюцинации. Если такое будет повторяться множество раз, то она может дойти и до суицида. — Доктор! А может есть другой способ? — Илья Николаевич, — обратился Еремей, снимая перед психологом шляпу. — Она проснулась. — Пошли, — безэмоционально прикомандовал Илья и неспешным шагом пошёл в зал, где Лампочка уже сидела с ошарашенным лицом и смотрела в одну точку. Посмотрев на неё несколько минут, Кнайф прервал молчание: — Милая, с тобой всё хорошо? — Вроде бы да, — опустошённо ответила Светобульба. — Глупый вопрос, Резчиков, — сказал Федоров. — Естественно ей не очень хорошо, у неё прям на рабочем месте срыв произошёл! — Это всё из-за меня! — виновато сказал директор, — Я её нагрузил проблемами и именно я её попросил поговорить с Кнайфом. — Но откуда же вам знать, что она может такое не выдержать? — спросил доктор, полажив руки на таз. — Вы мне сами об этом сообщали, Илья Николаевич! — А, точно. Забыл, наверное мне стоит провериться у врача, а то с памятью проблемы появились. — Какой ещё врач?! Что с Лампчкой делать?! — нервно спросил Кнайф. — С ней ничего, а вот вам предлагается снова не пить! — строго сказал Фёдоров. — А чë, а всмысле??? Вы что, гоните? — Я пожалуй уйду, Илья Николаевич, а то я тут как дурак стою и ваши конфликты слушаю! — сказал будто детским голосом директор. — Идите, — психолог указал на дверь. — А вы, Кнайф, должны эту вредную привычку бросить! Зачем только вы курить бросили, не понимаю. — Вы сами меня от этой зависимости вылечили, по просьбе Лампчки. — Тоесть теперь я с Лампчкой виноват, так? — Нет, не так. А от алкоголя я не откажусь. Это как человека его сердца лишить! — От вас такого я не ожидал, ей-богу, не ожидал! Для вас алкоголь дороже жизни вашей женушки! — Сравнили, блин, алкоголь и супругу, Илья Фёдоров. — А что мне ещё оставалось делать? Ведь их ваших изречений именно такая картина вырисовывается! Из-за вашей жизни, зависимой от водки, Лампчка пережила срыв и видела галлюцинации. — В виде Казанской Божьей Матери, — бездушно ответила Лампчка. — Что, ещё раз? — удивлённо спросил доктор. — В виде Казанской Божьей Матери, — повторила голубая. — Это та самая, которая замироточила ещё вчера! — добавил Кнайф. — Ясненько, наверное она слишком близко к сердцу приняла эту новость и поверила происходящему, вот и начала её видеть в своих глюках, простите за выражение, — сделал вердикт локтор, улыбаясь. — Не совсем, она появилась ещё когда я спала, — из глаза Лампчки полилась мелкая слезинка. — Так, всё ясно. Кнайф — ты прекращаешь пить и будешь теперь следить в течение месяца за нашей Голубой Светобульбой, а вы, дорогая, должны всегда рассказывать ножу о своих сновидениях, чтобы он потом о них мне рассказывал и я делал выводы. — Я хочу увидеть её, — упрямо сказала Лампчка, встав с дивана. — Что? — спросил Кнайф. — Ты как будто не слышал! — злобно сказал Лампчка и побежала к коридору. — Ээээ, погодите, куда?! — закричал доктор и побежал за ней, пока Кнайф в шоке стоял пару минут. За это время, пока Кнайф просто стоял и переваривал информацию, доктор смог уже одеться и практически догнать Лампчку, которая с огромной скоростью бежала, взяв с чердака топор. — Стойте, стойте дорогая моя! Бросьте оружие и остановитесь! Умоляю! — стал просить Фёдоров, кричя вслед. Не смотря на эту глупую, на первый взгляд, картину, прохожие никак на неё не обращали внимания, только изредка матерились, если их кто-то из этих двоих толкнет или легонько заденет. Такая «прогулка» проходила несколько часов, доктор за это время сильно устал и отстал от лампочки. А та всё бежала и бежала, наконец прибежав на застройку, где рабочие сквозь пот и слезы строили новую церковь, где должна была перенестись икона. Эта икона стояла около священников и бригадира, которые обсуждали, как и что нужно обустроить в будущем святилище. — Слушайте, я не могу ничего поделать с этим, — сказал с якутским акцентом бригадир, потерев свой затылок. — Ну не могут мои рабочие за два дня такую большую церковь построить! Ну не могут! Я же не волшебник и магией не обладаю. Вот если бы магию не запретили, может быть ваши прихоти и осуществились бы. А так, простите. — Святая ждать не будет! Стройте значит быстрее! — заорал грубо один из священников, махая кадилом. — Здравствуйте, вам что нужно? Тут вообще-то стройка идёт! — наорал бригадир, заметив сзади Светобульбу в шаговой доступности с топором. — Сдохни, гнида! — Проорала Лампчка перед ударом и замахнулась, увидев перед самым уничтожением, как икона снова заплакала кровью. Доска разлетелась в щепки и топор покрылся кровью и маслом, напугав священников и бригадиров. После сокрушительного удара, перед глазами пролетел образ молодого студента, который с таким же топором зарубил старуху — ростовщицу, стоявшую к нему спиной. От этого образа Лампчка бросила топор и упала на четвереньки. — Ах ты гадина! — сказал священник и в ответ ударил кадилом по голове Лампчке, из-за чего у неё на макушке появилась огромная трещина и она ощутила ужасную боль. — Что вы делаете, батюшка! — бригадир вместе с другими священниками пытался остановить разозлённого батюшку, орущего разные гадости в сторону убегающей от него Лампчки, проливающией слезы. На горизонте показался Фёдоров и Кнайф, искавшие Лампчку по всей территории. — Твою мать, что с тобой? — повысил голос Кнайф и поймал Лампчку, крепко обняв. — Что ты сделала? — как-то слишком спокойно спросил доктор. — Вы твари! Безбожники! Гореть вам всём в аду! — кричал батюшка, которого его «братья» уже начали заламывать, а бригадир начал обливать его водой, чтобы тот успокоился. Доктор молча повёл пострадавшую домой вместе с Кнайфом, который иногда поворачивался и видео, как ударивший Лампчку человек уже не бранился, а сидел перед разбитой иконой и с горькими слезами молился перед ней. День уже близился к вечеру и доктор, придя домой к Лампчке, забинтовал ей голову и грустно сидел вместе с Кнайфом в её комнате. — Мдаа, с таким я ещё никогда не сталкивался, — грустно сказал доктор. — А почему так? — спросил Кнайф, снова ту старую фотографию с дачи. — Психология, друг мой. Она решила уничтожить ненавистный ей предмет, не дающий ей покоя. Меня больше всего другой вопрос волнует, как она узнала, где находится икона? — Видимо, этот вопрос останется навсегда открытым. — Тут вы правы, друг. — Я не очень привык, когда незнакомый человек меня называет другом. — Мы так-то знакомы. — Но больше как клиент с работником, а не как друзья. Мы никогда к друг другу в гости не ходили, с детства мы друг друга не знаем. Да и я не часто с вами связывался по телефону. — Так-то вы тут тоже ошибаетесь. В гости я прихожу, например сегодня. Друзья не обязательно должны быть знакомы с детства, хотя тут конечно, вы немного правы. Один писатель, Дмитрий Сергеевич Лихачёв, в одном из своём произведении рассказывал, что во взрослом состоянии приобрести друзей очень трудно. Весь наш характер и всё наши друзья появляются именно в школьный период. Тогда и первая любовь появляется, но это уже я так считаю. Но ключевое слово тут «трудно». Это не значит невозможно, а значит, что это просто очень трудно. А вот насчёт телефона. То да, мы не часто разговаривали. Тут вы правы. — Вот это вы мне лекцию рассказали. Я чуть от скуки не сдох. — Я так-то лекции и подлиннее рассказывал. Намного длиннее. Я же ещё философию преподаю в университете. — Вы ещё и философ? — Я бы так не сказал. Мне всего лет 38, а философами становились только в 50-60 лет. Учиться и учиться мне ещё. — Не хочу похвастаться, но я Ницше читаю. — Правда? — Правда, только я них*я не понимаю, что там понаписано. — Ну так вы поторопились просто! Сначало надо изучить сам термин философии, какие-нибудь лёгкие книги и может быть тогда, после того как вы поняли, что такое философия и как ей пользоваться, можно уже будет изучать Ницше. — А у нас кроме Ницше ничего и нет. — Почему так? — Да потому, что я хочу меньше денег тратить. Экономный я, понимаешь? Вещи я или у друзей беру, или из мусорки достаю. Вот например это телефон я у Чашечки в аренду взял, только вот теперь придётся объяснять ей, почему он в таком состоянии. — Пытаясь сохранить как можно больше денег, мы вскоре их все теряем. — Мудро. Из коридора послышались какие-то шумы и кто-то из зала закричал: — Эй, инвалид! Мы тебе картину притащили! Кнайф встал из-за кровати и пошёл в зал, немного шатаясь от усталости. Перед ним встала такая картина, в буквальном смысле. Посреди зала, рядом с Лампчкой, стоял Бутылыч и Брялок. Улыбаясь, они пальцем показали на картину, который отображал семейную пару, видимо из века так XIX. Всего два человека, один — мужчина с темно-русыми волосами, темными глазами и худощавого телосложения. Он был высок и обладал привлекательными чертами лица. Сзади него стояла девушка в синем платье, лицо которой было оторвано от картины. Под нею написано «Родион и Соня Раскольниковы, 1866 год». — Смотри, Кнайфи, какую мы картину у себя в подвале нашли! — мило сказал Бутылыч. — Ага, какой-то Родион тут изображëн. Красавец, я бы такому дала! — кокетливо сказала Брялок. — Брялок! — занервничал Бутылыч. — Что? — Ну мы же… Это… — Да, мы лучшие друзья и что? Это теперь мешает мне мечтать о таком красавце? — Нет, не мешает. — Ну ты и олень, — похихикивая, сказал Кнайф. — Тварь ли я дрожащая или право имею? — загадочно сказала Лампчка, посмотрев на Раскольникова. — Ёклмн! — впервые ругнулся доктор. — это же, это же… Это тот самый Раскольников из романа Достоевского «Преступление и наказание»! Бутылыч и Брялок осмотрели весь зал и Брялок, удивившись, спросила: — Вот этот молодой человек — это тот самый убийца, без сожаления бабку зарубил? — Так-то да! — сказал Илья Николаевич. — Слушай, Брялок. Честно сказать, после этих слов мне как-то жутко стало. — Почему? — спросила она. — Ну ты сама подумай. Мы нашли доказательства существования убийцы 19 века, плюс ещё Лампчка знает цитату от туда. — А откуда ты знаешь, что это из Достоевского? — спросил фиолетовый. — Я книжку читал, только не до конца, на половине выбросил её. — Уберите, уберите его! — припадочно закричала Лампчка, махая руками. — Милая Лампчка, что с тобой? — заботливо спросил Бутылыч. — Всё, пошли отсюда! — испугано сказала Брялок, гордо подняв голову и отправившись к двери. — Так, я, пожалуй, пойду, а то мне работать надо, — заявил доктор. — Кнайф, я картину заберу и чертям собачьим выкину, а то давай ей лекарства и не в коем случае не показывай ей образы Богородицы и Раскольникова, ты понял меня? — Понял, — непонимающе сказал Кнайф и взял на руки Лампчку, которая снова заснула. Наступила долгожданная ночь, Кнайф не мог заснуть и сидел, наливая себе по стаканчику крепкого напитка, думая обо всём произошедшем сегодня. Лампчка безмятежно, с перебинтованной головой, лежала на кровати и уже укуталась в одеяло. Вдруг она услышала неразборчивый шёпот, который всё усиливался и усиливался. Светобульба пыталась не обращать на это внимание, будто никакого шёпота и не было. Но он усиливался и уже переростал в бессвязную речь. Лампчка открыла глаза и увидела в конце комнаты темную женскую фигуру без лица в рванном платье и с порезами от топора. Она качалась и, прерываясь на плач, жутко шептала что-то. С боку от неё появился он, мужчина из картины, но уже с окровавленным топором и со злобной дьявольской улыбкой на лице. Он откуда-то из воздуха достал бокал с какой-то Красной жижой, запах который напоминал кровь. Да, да, Лампчка ощущала это запах и дрожала, не понимая, сон ли это, или реальность. А Раскольников медленно подошёл к ней. Женщина испустила дух и из её пазухи вывалилась икона с Иисусом. Родион подошёл к Лампчке, которая как-будто парализовало и она не могла двигаться. — За твоя здоровье, Соня, — сказал хриплым и тихим голосом Родион, напоминающим голос И Краткого, но более низкий. Родион сжал топор так сильно, что он начал трескаться, а Лампчка, не выдержав кошмара, начала кричать, будто в неё бесы вселились. — Твою! — сказал про себя Кнайф и без всяких разговор бросил рюмку на пол, разбив её, и побежал к Лампчке. Никого там не было, кроме неё и Кнайф понял, опять срыв, но видимо настолько мощный, что милая не могла сбежать от сюда, но и не пала в обморок. Кнайф прыгнул на кровать и стал трясти Лампчка, а та продолжала орать и орать. Он начал легонько бить её по стеклянной щеке и тихо приговаривать: — Успокойся. Успокойся… Всё хорошо, это всё неправда… Это всё… Не по-настоящему… Голубая начала успокаиваться и Соня с Родионом рассыпались в прах, исчезнув из комнаты. Истерика прекратилась и пара начала тяжело дышать, смотря друг на друга. Ничего не было слышно, кроме тиканья часов и стука сердца. Они так сильно стучали, будто хотели вырваться наружу и освободиться от оков тела. Но эти был уже не страх, а другое, также же сильное и дарованное природой чувсто — любовь и страсть. Лица покраснели, а Лампчка, как возле двери, но послабее, засветилась. — Лампчка, — интимно начал Кнайф, схватив руки Лампчки. — С тобой всё в порядке? — Да, — смущённо ответила голубая и наконец за этот день улыбнулась. — С тобой всегда всё в порядке… — Ну раз всё хорошо, может уже начнём? — Что нач… — Лампочка догадалась, что хотел он предложить. — Кнайфи… Давай. Что тут ещё сказать, ночка выдалась жаркой. Вы ожидали здесь какое-то описание любовных утех. Не дождетесь тут. Всё равно хочется кое-что напоследок сказать. В это время рядом с ними в другой квартире сидела их соседка, та бабушка, которая ругала Кнайфа за его неправильную жизнь. Старушка сидела на кресле и скрестила руки вместе. Рядом с ней стоял стол, на котором было написано завещание, только никому ничего она отдать не смогла. Ведь не было у неё никого и уже никогда не будет. Это была её последняя ночь. Она не плакала, не истерила, не молилась, а просто сидела и слушала, как сладко стонет в порыве страсти пара. Этот шум ей не был никогда знаком. Она прожила всю свою жизнь в одиночестве и она осталась одна. Её однакласники вместе с родителями давно умерли, а успеть завести детей с внуками она так и не смогла. Единственный родной человек для неё был племянник, который находился с миротворческой миссией в Африке, который не хотел ничего от тёти своей. Для неё звук с соседней квартиры звучала как умиротворяющая музыка, которая успокаивает её перед неминуемой встречью с родителями. Она никогда не мечтала о семье и плевать ей было на одиночестве. Ей было хорошо, когда другим людям было хорошо. И теперь она ощущала себя самой счастливой, но без улыбки на лице. Ощутив покидающий её дух, бабушка слабыми руками перекрестилась и посмотрела на пол. Это последнее, что пронеслось перед её глазами. Теперь в этой квартире не было слышно веселой советской музыки, не было слышно песен от самой бабули. Была слышна лишь одна гробовая тишина, которую с лёгкостью прерывают другие звуки. Видимо и здесь осталась она в одиночестве, в музыке любви.

КОНЕЦ ИСТОРИИ